Роза.

Тронный зал замка Эрмириль замирал в послеполуденной дремоте. Пылинки танцевали в столбах золотистого света, пробивавшихся сквозь витражные окна, окрашивая мраморный пол в цвета забытых геральдик. Тишина была настолько полной, что слышалось легкое позвякивание золотых цепей на мантии короля и отдаленный скрежет доспехов караула где-то за тяжелыми дверями. Эграссель стоял посреди зала, непринужденно и величаво, как и подобает владыке эльфийских кровей. Его светлые, почти золотые волосы, собранные в сложный узел, отливали холодным золотом. Острые уши, выглядывающие из-под прядей, лишь подчеркивали иное, магическое происхождение. Мягкая полуулыбка играла на его тонких губах, а взгляд, спускавшийся сверху, был спокойным, изучающим и откровенно самодовольным. Он позволял этому зрелищу случиться, наслаждался каждой его секундой. Перед ним, опустившись на одно колено, замер Лололошка. Его рыжевато-каштановые волосы, обычно непокорные и дикие, сегодня были стянуты у шеи темно-синей шелковой лентой – крошечная уступка церемонии. Темный дорожный плащ с бирюзовой подкладкой, потертые, но прочные сапоги, облегающий камзол. Одна его рука была заведена за спину, пальцы судорожно сжаты – жест сдерживаемого волнения, попытка казаться собраннее, чем он был. Другой рукой, в кожаной перчатке с срезанными пальцами, он осторожно, почти с трепетом, поднимал опущенную кисть короля. На этой руке, белой и изящной, как лепесток лилии, покоилась алая роза. Не живая, а искусная – вырезанная из рубина и закрепленная тончайшей золотой проволокой. Она сверкала кровавым огнем в солнечных лучах, символ, значение которого знали только двое в этой зале. Ло не видел ни роскошных наплечников короля, отливавших магическим кристаллом, ни тяжелой мантии, расшитой золотыми рунами. Он видел только эту руку. Чувствовал под грубой кожей своих пальцев невероятную хрупкость тонких косточек, прохладу идеально гладкой кожи. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, заглушая тишину. Он наклонился, и его дыхание, согревшееся от внутреннего жара, коснулось королевских пальцев. Это не был формальный поцелуй верности вассала. Его губы лишь чуть коснулись кожи чуть выше костяшек, рядом с шипом рубиновой розы. Движение было медленным, полным немой речи. В этом прикосновении была вся пыль дальних дорог, все риски, на которые он шел, вся тоска по этому холодному мраморному залу, что стала для него единственным домом. В нем была клятва, выходившая далеко за рамки службы. Клятва не трону, а ему. Не короне, а Эльфу под ней. Эграссель не дрогнул. Только полуулыбка стала чуть определеннее, а в светло-зелёных, как зимнее небо, глазах вспыхнула та самая игривая искорка, которая сводила Ло с ума. Его вторая рука, изящная, с длинными пальцами, оставалась у подбородка — жест задумчивого наблюдения. Он позволял рыцарю гореть у своих ног, смаковал его преданность, такую грубую, такую искреннюю, такую… личную. — Встань, рыцарь, — голос короля прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство, мягкий и вязкий, как мед. Ло поднялся, скованный, ощущая, как кровь приливает к лицу. Он не отпускал руки короля, не осмеливаясь, но и не желая разрывать этот контакт. Его взгляд, полный немого вопроса и преданности, впился в лицо Эграсселя. — Ваше величество, — выдохнул он, и формальность титула прозвучала в его устах почти как ласка. — «Ваше величество»? — Эграссель наконец мягко высвободил свою руку, но не отстранился. Наоборот, он сделал шаг вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию. Его палец, все еще хранящий прохладу мрамора, коснулся застежки плаща на груди рыцаря, поправил съехавшую набок синюю ленту в его волосах. Каждое прикосновение было обжигающе-интимным в этой церемониальной пустоте зала. — Когда мы одни, Ло, ты называл меня иначе. Или дальние края стерли из твоей памяти не только придворный этикет, но и кое-что поважнее? Ло сглотнул. Запах — холодный аромат ночного цветка и старого пергамента — ударил в голову. Он чувствовал себя молодым пажом, а не закаленным воином. — Эграсса, — прошептал он, и имя, сорвавшееся с губ, прозвучало как признание и мольба одновременно. — Я… Я привез донесения. И… завершил то поручение. На восточных рубежах. — Знаю, — Эграссель отвел руку, и его взгляд скользнул по лицу рыцаря, выискивая новые шрамы, следы усталости. — Мне докладывали. Ты действовал… с присущей тебе безрассудной эффективностью. Как всегда. В его голосе не было упрека. Была та самая, знакомая Ло, смесь восхищения и легкого раздражения, которую он слышал каждый раз, когда возвращался, едва живой, но с выполненной миссией. — Я желал поскорее вернуться, — признался Ло, и его собственные слова прозвучали для него неожиданно прямо. Он не смотрел в глаза королю, а изучал узор на его золотом наплечнике, чувствуя, как горит щека, которую чуть коснулись холодные пальцы. Эграссель медленно обошел его кругом, плащ Лололошки слегка зашуршал. — Вернуться? К докладам? — Он остановился сзади, и Ло почувствовал легкое дуновение его дыхания у самого уха. — Или к чему-то еще? Рыцарь замер. Его мускулы напряглись, готовые к бою, но противника здесь не было. Противником была его собственная надежда, ясная и опасная. — Вы знаете ответ, — глухо проговорил он, сжимая кулаки. Эграссель рассмеялся — тихим, серебристым смешком, от которого по спине Ло пробежали мурашки. — Я знаю многое, мой верный рыцарь. — Он снова оказался перед ним, и теперь его выражение стало серьезнее, игривость уступила место чему-то глубокому, почти уязвимому. — Но сердце… сердце даже король не может требовать в качестве дани. Его можно только… заслужить. Или получить в дар. Он снова протянул руку, ту самую, с рубиновой розой. Но на этот раз не для поцелуя. Он мягко положил ладонь на щеку Ло, позволив теплу живого, грубоватого лица коснуться своей кожи. Жест был потрясающе нежным, нарушающим все мыслимые и немыслимые протоколы. — Ты принес мне в дар свою преданность, Ло. Свою жизнь, — Эграссель говорил почти шепотом, его большой палец провел по скуле рыцаря, смахивая несуществующую пыль пути. — Это… бесценно. Но это — слуга. А я… — он замолчал, и в его глазах мелькнула тень той самой вечной эльфийской тоски, отчужденности, которую Ло всегда чувствовал в нем и так отчаянно хотел растопить. — Я иногда так устаю быть только королем для тебя. Ло накрыл своей большой, шершавой ладонью ту, что лежала на его щеке. Он прижался к ней, закрыв глаза, позволяя этому мимолетному прикосновению стать якорем в бушующем море его чувств. — Тогда будь Эграсселем, — прошептал он. — Просто Эграссой. Для меня ты никогда не был никем другим. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Далекий скрежет доспехов за дверью напомнил о мире за пределами этого зала. Эграссель первым отступил, но его улыбка теперь была иной — не самодовольной, а теплой, настоящей, той, которую Ло видел лишь горстку раз за все годы. — Твой долг перед короной исполнен, рыцарь, — сказал он, возвращаясь в роль, но глаза все еще светились тем же теплом. — Но если твое сердце… если оно все еще чего-то желает, то приходи. Позже. Когда луна будет высоко. В восточную библиотеку. Это был не приказ. Это было приглашение. Возможность. Ло опустился в низкий, почтительный поклон, скрывая вспыхнувшее в глазах ликование. — Как прикажете, ваше величество. — Я не приказывал, — поправил его Эграссель, уже отходя к трону, его мантия зашуршала по мрамору. — Я прошу. И когда тяжелые двери тронного зала закрылись за Ло, оставляя его одного в прохладном коридоре, он поднес к лицу руку. Ту самую, что только что держала руку короля. Он чувствовал на коже призрачное касание и сладкий, холодный аромат ночного цветка. На его ладони, оставленная ему на прощание, лежала крошечная, идеальная рубиновая роза. Символ их первой главы: личной, тайной летописи, где король мог быть просто человеком, а преданность рыцаря — наконец обрести свою настоящую, долгожданную награду.