Полынь да ковыль

Вещала же ему в детстве мать: «Не ходи в лес, не слушай ветра шёпот да не заглядывайся в очи синие... Пропадёшь.» Дорога лентой вилась меж лесной чащи и тянула всё дальше и дальше. Время утекало к закату: первые краски тронули небо, солнце покатилось по нему, как по блюдцу... К цели он, казалось, ни на миг не придвинулся. Останавливался Ричард, отдыхал с Баловником, ужинал, а после снова отправлялся в путь. Уже четверть часа чудилось ему, что из-за деревьев глаза сверкают. Осматривают и насмехаются. Повернёшься — и нет их. Но он лишь сжал поводья крепче. Даже полукровка под ним, кажется, начинал нервничать — ржал как припадочный и назад всё повернуть пытался. Хозяин его спрыгнул и схватил под уздцы. Двинулись дальше. — Не может же так плохо быть всё! — успокаивал Ричард себя и жеребца. Но оборачивался на малейший трек. Сначала белка пробежала, качнув ветку. Потом засвистел ветер. Заигрался совсем колдовской лес. Стоило стемнеть, как Ричард замер на месте, вглядываясь вдаль. Луна, казалось, обделила дорожку, зато живо выбелила полянку впереди. — Здесь и заночуем, — в голосе звучала нерешительность. Но он улыбнулся Баловнику обнадёживающе, ярко. — Завтра двинемся с рассветом... Сестра часто говорила, что смотреть на него — одно наслаждение: волосы пшеничные, лицо открытое. Казалось, что и вся спесь с него за день пути сошла, а может, так лес тихий сказался. Выйдет в люди — и снова в юношество бросят. Глаза огнём сверкнут. А пока... Пока тихо. Травы полнились росой. Он снял с себя плащ, да постелил его вместо покрывала, рядом с тёплым боком жеребца. Прижался к нему и затих. «Ричард...» И вновь странный шёпот, что тревожил его по пути. Замер он. Похолодело в груди. До шпаги, небрежно брошенной на траву, ещё тянуться и тянуться. Рука замерла. Вокруг лезвия разрослись грибы и склонили головы цветы. «Ри-ичард!» — донеслось справа. — Закатные кошки... — крестик скользнул в похолодевшую ладонь. Из-за дерева, где раньше видел он глаза, глядели одинаковые девы. Белые платья их ветер развевал. Одна выскользнула из тени — и точно Айрис к нему шаг сделала. Улыбалась. Глаза сверкали. Другие замахали руками: «Пошли!» Баловник с ржанием вскочил и рванул в сторону. Ричард едва не завалился на спину, но успел руки подставить. Происки Леворукого — не иначе! Иль колдун с ним так играет. — Уходи... Айрис хмурится. «Идём же, Ричард! Я провожу тебя!» Он лишь качнул головой. Сестра осталась дома терпеть недовольство матери. Дикон ещё помнил, с каким остервенением, даже безумием та провожала его, считая, что отпускает на месть. Он обязан забрать сестру. Но поклялся, что пока не дойдёт до колдуна — не воротится. Наваждение всё двоилось и росло. Тишина ночная наполнилась манящими призывами на все лады — то королевой обращались, то образ кухарки принимали иль к образу Айрис возвращались. — Баловник! — попытался перекрыть их визги и, поднявшись на ноги, огляделся. Конь стоял у кромки леса, в другой стороне от дев. Фигура в синем гладила холку, и словно буравила его, Ричарда, взглядом. Всё замолчало. Ухнула сова. — Устали, юноша? — казалось, что послышалось. Но нет, чужой голос возник как мысль в голове. — Я вас не боюсь! За шпагу схватиться не успел. В теле разлилась тяжесть словно бы. И взметнулись внутри досада и злость, а опалить никого не получилось, — Дикон повалился наземь, и пропитавшая штаны роса волновала его в последнюю очередь. Казалось, пытался бороться, барахтался сквозь сон, ноготь сломал, пока цеплялся за земь, как зверь. Да ничего не помогло. — Совсем ноги, смотрю, не держат, — незнакомец оказался вдруг так близко и склонился над ним. Голубые глаза изучали Дикона. Колдовские глаза, манящие. И насмешливая улыбка вдобавок исказила лицо. «Хищная птица. Стервятник,» — единственное, что пришло на ум уставшему Окделлу. — Вижу, не просто так пожаловали. Знали куда идти, значит, не заплутали. Кто только навёл... — крепкая рука обвилась вокруг запястья и дёрнула его. Одним махом на ноги поставил. Правда, Дикон едва удержался, чтоб не свалиться вновь. — Что вы... Ричард много слышал о нём в родном Надоре, да и в Лаике по углам шептались о придворном колдуне. Матушкин старый знакомый, эр Штанцлер, так вообще эту тему смаковал при каждом случае — как-никак Рокэ Алва силой особой обладал. Поговаривали, ему и сами кошки поклонялись, как Леворукому. В чужой руке блеснул родовой кинжал. А Дикон обнаружил, что тот пропал из-за пазухи. — Да как вы смеете! Он словно играл с Ричардом! Подкинул вещь и поймал, словно та ничего не стоила. Другой же плотнее налёг на длинную клюку. Оглядел ошалевшего мальчишку. Прищурился вполне довольно. — Вот так смею. Невозможно было не смотреть в синие глаза. Манили они. И чем больше было притяжение, там больше искажался мир вокруг. Лицо Алвы расплылось рябью на воде. — Со мной пойдёте, раз уж пожаловали. Дикона затошнило. Он запомнил лишь ржание Баловника... А потом мир погас. Не везёт же ему на магию…