Запах.

Херово. Как же херово. Занка стоял в центре своей каморки на базе Уборщиков, и мир упорно не хотел вставать на место. Он только что поднялся с койки, еле отрывал себя от матраса с чугунным усилием, будто конечности за ночь налились свинцом. Каждый сустав скрипел немой жалобой. Рука, действуя на автопилоте, потянулась к стене, где стоял его посох. Пальцы обхватили знакомую, потёртую рукоять из твёрдого дерева - холодную, шершавую, родную. Опора. В этом простом движении была вся его прежняя жизнь: взять посох, выйти, делать дело. Но в тот миг, как вес тела перенёсся на древко, в запястье и плече стрельнула тупая, ноющая боль, будто мышцы забыли, как держать. Он сделал шаг, другой, волоча ноги, и толкнул дверь в коридор плечом. И его отбросило назад.Вонь. Резкая, плотная, почти осязаемая. Это был концентрат всей базы, взорвавшийся в его сознании. Запах старой краски, ржавой воды в трубах, масла из оружейной, вчерашней похлёбки из столовой, чьего-то пота, пыли на вентиляционных решётках - всё это, обычно привычный, незаметный фон, вдруг усилилось в тысячу раз, обрушилось на него едким, тошнотворным валом. Пахло гнилью. Гнилью его собственного, безопасного места. Занка поморщился, дыхание перехватило. Он не понимал, что это, но это било по нервам, скребло по горлу, заставляло сглотнуть комок тошноты. И тут же, контрастом, живот крутануло от звериного, пустого голода. Пустота в желудке сосала изнутри, требуя пищи, но мысль о еде вызывала только новый спазм. Прошла неделя. Или больше. С тех пор, как чёртов Джаббер и его Манкира почти отправили его на тот свет. Кости заросли. Раны затянулись. Врачи клялись, что нейротоксин должен был выветриться. Так почему же до сих пор так херово? Занка прислонился горящим лбом к прохладному косяку двери, сжимая посох так, что пальцы побелели. В голове, затянутой тягучим, ядовитым туманом, выстраивалось единственное логичное объяснение: яд. Не весь вышел. Какая-то гадость, какая-то химическая пакость осела где-то глубоко, в печёнке, может, в костном мозге, и теперь медленно травит его изнутри, не давая опомниться, мучая обострёнными чувствами и свинцовой слабостью. Другого объяснения он принять не мог. Его тело предавало его, и виновником мог быть только яд. Только он. Занка тяжело вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду. Он попытался расправить плечи - знакомый жест собранности, но сегодня он отдался тупой болью в заживающих мышцах спины. Шагнул в коридор. Ему не хотелось вызывать вопросы. Не хотел видеть прищуренный, обеспокоенный взгляд Энжина, который замечал всё. Или удивлённое молчание Рудо. Не хотелось, чтобы они вновь переживали, носились с ним, как с разбитой вазой. Он уже достаточно их подвёл. Он добрался до столовой, двигаясь как автомат: ноги несли, посох отстукивал ритм, сознание было сосредоточено на одной задаче - не упасть. Взял тарелку с пресной, серой кашей на воде и кружку чёрного кофе. Запах еды ударил в нос, смешавшись с едкой, обжигающей горечью кофейных зёрен. Желудок сжался то ли от голода, то ли от отвращения. Он сел за дальний стол, спиной к стене, чтобы видеть вход. Еда вставала комом в горле, каждый глоток приходилось проталкивать силой воли. Он не чувствовал вкуса, только текстуру - липкую, неприятную. Но он глотал. Методично, безвкусно. Не хватало ещё от истощения помереть - вот был бы позор. Больше всего хотелось зажать нос рукой, заткнуть уши, закрыть глаза - отключить всё, что обрушивалось на него этим шквалом обострившихся ощущений. Запах кофе был особенно невыносим - он впивался в слизистую, как едкий дым, и от него свело скулы. Но он только стиснул зубы и сделал ещё один глоток, глядя в липкую поверхность каши, стараясь не думать ни о чём, кроме следующего движения ложки. Он услышал звук из коридора. Не просто шаги - звонкий смех Рию, голос Рудо, что-то отрывистое от Энжина. Они ворвались в столовую грохотом подошв и оживлением, и мир, который секунду назад был сконцентрирован на комке каши в горле, вдруг размылся, зашумел. Все трое махнули ему рукой - ритуальный, привычный жест. Взяли свои порции и подсели к нему за стол. Занка попытался уловить нить их разговора, но слова расплывались, как и всё в этот день. В голове была каша, сквозь которую пробивались лишь обрывки фраз, смех, стук ложек. Он уставился в свою тарелку, делая вид, что слушает, и просто кивал, когда пауза в разговоре этого требовала. - Занка, ты в порядке? Голос Энжина прозвучал прямо напротив. Занка вздрогнул, почти физически, и тут же заставил себя поднять взгляд. Глаза Энжина смотрели на него пристально, с той самой тихой, аналитической обеспокоенностью, которая всегда казалась Занке почти ясновидением. Он собрал всю волю. Сделал губы твёрже, брови - нейтральнее. Выдавил из себя звук, стараясь, чтобы он вышел ровным, почти сонным. - А? Да, нормально. Просто задумался. Энжин не отвел взгляда ещё пару секунд. Потом слегка хмыкнул, и его внимание будто ослабло, но не исчезло полностью. Это было хуже прямого допроса. - Это хорошо, что нормально, - сказал он, возвращаясь к еде, но голос его звучал как-то... намеренно легко. - Семиу сказала, там работа есть. Так что, дожёвываем и идём. Работа. Задание. Выйти за пределы базы. В мир. Занка улыбнулся. Уголком губ, быстрым, сухим движением, которое должно было выглядеть как готовность. Чуть кивнул. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Чёрт. Задание. Он по базе еле ноги волочит, каждый вдох даётся с боем, а мир там... Там будет ветер, запахи свалки, пыль, опасность. И куда больше шансов, что он облажается, подведёт всех, или... или с ним случится что-то, что он даже не может назвать, но от чего по спине бегут мурашки. Он отпил глоток кофе, и горечь обожгла язык, напомнив о реальности, которая была острее любой паранойи. Отказываться нельзя. Выдавать свою слабость - тоже. Ладно, - подумал он, глядя на серьёзное лицо Энжина, на улыбку Рию. - Стоит попытаться. Это ведь... это ничем плохим не кончится. Ведь так? Вопрос повис в его сознании без ответа, только с тихим, нарастающим гулом тревоги где-то под рёбрами, совсем рядом с тем местом, где, как он верил, всё ещё таился яд Джаббера. Занка слушал распоряжение Семиу вполуха. Сходить туда, посмотреть, что-то забрать. Очередная рутина. Какой-то житель ближайшего поселения отправил заявку - мол, что-то там «нечисто». Хах. Будто хоть где-то в этом проклятом мире было хоть что-то по-настоящему чистое. Они загрузились в машину - Энжин за рулём, Рудо рядом, Рию и он сзади. В дороге Занке удалось хоть немного вздремнуть, тяжёлым, беспокойным сном. Каждая кочка, каждый рывок машины отдавались тупой, глубокой болью где-то в пояснице, заставляя его хмуриться даже во сне. Ситуация с запахами не улучшилась. Но теперь у него была маска. Она не спасала полностью, но хотя бы фильтровала самый едкий смрад, превращая его в терпимый, тяжёлый фон. Машина остановилась. Они прибыли на место. И Занку настигло сильное, леденящее чувство дежавю. Пещера. Вернее, искусственная выработка, старый туннель. Множество проходов, ответвлений, темнота, сгущающаяся за пределом света фонарей. Лабиринт. Такое же место, такое же ощущение ловушки, как тогда... Нет. Нельзя об этом. Он не хотел туда идти. Каждая клетка тела сопротивлялась. Но он молчал, сжимая посох, и следовал за товарищами. Сначала шли вместе. Потом на развилке разделились: Рудо и Рию - влево, он с Энжином - вправо. Потом ещё развилки, и ещё, и ещё. В какой-то момент Энжин, прислушавшись к странному шуму в боковом ответвлении, сделал ему знак: «Я туда», - и скрылся в темноте. И вот он уже шёл один. Шум шагов Энжина растворился в тишине каменных сводов. Только скрип его собственных подошв, тяжёлое дыхание под маской и луч фонаря, выхватывающий из мрака грубые стены, лужи непонятной жидкости, обломки ржавой арматуры. И за очередным поворотом он увидел свет.Фиолетовый. Мерцающий, неровный, неестественный. Занка недовольно шикнул сквозь зубы, прижимаясь спиной к холодной каменной стене. Шершавая поверхность впивалась в лопатки через тонкую ткань. - Расхитители, - пробормотал он про себя, и слово прозвучало как приговор. Но вместе со светом в туннель потянулся запах. Слабый пока, но отчего-то до мурашек знакомый. Запах пота, не просто человеческого - едкого, звериного. Запах холодного металла и… чего-то ещё. Чего-то первобытного, резкого, что резало обоняние даже сквозь фильтр маски и заставляло сердце биться чаще. Но это учащённое сердцебиение было теперь сдобрено не только яростью. Внизу живота свело коротким, болезненным спазмом - как тогда утром, но в десятки раз сильнее. И прежде чем он успел двинуться с места - чтобы отступить, чтобы предупредить своих, - из-за поворота, прямо из сердца фиолетового мерцания, раздался голос. Низкий, растянутый, до боли знакомый, пропитанный той же ядовитой сладостью, что и запах в воздухе. - Ну-ну-ну... Кого это ветром занесло в наши скромные владения? Джаббер. Занка проклинал судьбу-злодейку. Почему, чёрт возьми, он постоянно натыкался именно на него? Это ж каким невезучим надо быть. Рука инстинктивно потянулась к чокеру на шее. Прибор молчал, лишь тускло мигал красным - связи нет. Чёрт! Как же невовремя. - Э-э-эй. Я ж знаю, что ты тут, Занка, - голос стал ближе, намеренно томным. - Я же тебя чую. Занка проклинал уже всех вокруг, не только судьбу. Он с силой оторвался от стены, словно отрывая прилипшую кожу, и сделал шаг в сторону света, за поворот. Их взгляды встретились. Джаббер сидел на обломке бетонной плиты, как на троне. Его дреды тяжелыми верёвками спадали на плечи. Он постукивал костяшками пальцев по коленке в такт несуществующей музыке, а рот был растянут в опасной ухмылке. Но глаза… глаза смотрели не просто с насмешкой. Они изучали. Скользили по его фигуре, задерживаясь на нахмуренных бровях, на белых костяшках пальцев, вцепившихся в посох. - Джаббер… - имя вырвалось у Занки хрипло, как признание поражения. - Давненько не виделись, Занка! - Джаббер радостно растянул слова, будто говорил со старым приятелем. - Я даже рад, что встретил именно тебя. - Не сказал бы, что это взаимно, - выдавил Занка сквозь стиснутые зубы. И в этот момент всё навалилось разом. Вся та ноющая слабость, которую он приписывал яду, усилилась в десять раз. Жар, будто изнутри, пробился наружу, сделав кожу под одеждой липкой и горячей. А запах… Запах стал осязаемым. Кислотный, травяной, металлический - он смешался в один опьяняющий, душащий коктейль, который пробивался даже сквозь маску, заполняя лёгкие, ударяя в голову. Ноги подкосились. Мир накренился. Занка судорожно усилил хватку на посохе, впиваясь в древко так, что дерево затрещало. Он упёрся в него всем весом, чтобы не свалиться на колени прямо здесь, на глазах у этого урода. Как же, чёрт, - пронеслось в помутневшем сознании, - как же НЕВОВРЕМЯ! А Джаббер следил за этой немой, отчаянной борьбой. Его ухмылка стала ещё шире, ещё заинтересованнее. Он медленно, как хищник, улавливающий дрожь жертвы, приподнялся с камня. - Ой-ой, - протянул он с притворным сочувствием, в котором звенела неподдельная радость открытия. - А тебе, я смотрю, до сих пор херова. Неужели мой скромный подарок до сих пор не выветрился? Или… - он сделал ленивый шаг вперёд, сокращая дистанцию, - …это что-то новенькое? Занка нахмурился, собрав остатки воли в кулак. Последние силы ушли на то, чтобы встать в боевую стойку, выставить вперёд посох и активировать дзинки. Синий свет бледно вспыхнул на лезвии, но его мерцание было неровным, слабым. Нет уж, он не даст над собой угарать. Точно не Джабберу! Удар получился неуклюжим, медленным, будто он размахивал не оружием, а тяжёлой палкой. Джаббер отклонился ленивым, почти небрежным движением корпуса, будто отмахиваясь от надоедливого насекомого. Второй удар прошёл мимо так же легко. Сначала Джаббер просто хихикал - тихо, в нос. Но с каждым промахом, с каждым всё более запоздалым и тяжеловесным взмахом посоха его смех становился громче, развязнее, неудержимее. Он даже не пытался контратаковать. Он просто наблюдал это жалкое зрелище. - Что-то ты совсем не в форме, Занка! - выкрикнул он сквозь смех, едва переводя дыхание от собственного веселья. - Что ж стряслось-то, а? Отравление не прошло? Или… - он сделал преувеличенно-задумчивое лицо, - …тебя просто колбасит? Занка остановился, опустив остриё посоха к полу. Он тяжело переводил дыхание, и каждое вдыхание в маске стало пыткой - жарко, влажно, нечем дышать. Лицо было покрыто липким, холодным потом. С отвращением он сорвал маску, сделав несколько глубоких, спёртых глотков холодного воздуха туннеля. И почти сразу же попытался натянуть воротник куртки на нос. Поздно. Запах уже проник в лёгкие. Чёрт. Этот приторный, густой запах от Джаббера - смесь кожи, пота, дыма и чего-то глубокого, животного, что заставляло зубы смыкаться от инстинктивной реакции. От него аж глотку сводило спазмом, между лопаток пробежала судорога, а внизу живота вспыхнул унизительный, тёплый толчок, который не имел ничего общего со страхом или яростью. Джаббер перестал смеяться. Его широкий оскал сменился прищуренным, изучающим выражением. Он медленно, как змея, сделал шаг вперёд, затем ещё один, сокращая дистанцию. Его ноздри слегка расширились, вдыхая воздух - тот самый воздух, который теперь был наполнен не только его собственным запахом, но и запахом Занки: страха, пота, слабости и чего-то непонятного, едва уловимого, но для нужных рецепторов - оглушительно яркого. - О-о-о… - протянул он, и в его голосе не осталось ни капли смеха. Было тихое, заворожённое открытие. - Так вот оно что. Он остановился в двух шагах, его глаза сверкали новым, опасным пониманием. - Ты, значит, не больной… - прошептал Джаббер с почти что благоговейным садизмом. - Ты… течёшь. И, кажется, меня чуешь за версту. Правильно угадал, чистюля? Занка сделал шаг назад, будто от физического удара. Эти слова - «ты течёшь» - вонзились в сознание острее любого лезвия. Он течёт. Он... Чёрт! Мысль была слишком чудовищной, чтобы принять её. - Иди ты! - крик вырвался хриплым, отчаянным рыком, заглушая внутренний ужас. Он бросился вперёд, нанося удар. Джаббер уклонился с презрительной лёгкостью. Ещё один удар - и снова мимо. Мышцы Занки горели, координация была потеряна, мир плыл. И на следующем, самом беспомощном взмахе Джаббер перестал уворачиваться. Его рука молнией перехватила древко посоха ниже лезвия. Резким, безжалостным рывком он вырвал оружие из ослабевших пальцев Занки. Посох с глухим стуком упал на камень. Занка, потеряв точку опоры, пошатнулся, готовый рухнуть. Но Джаббер не дал. Его другая рука впилась в ворот куртки Занки, грубо стабилизируя его. Занка инстинктивно ухватился за это запястье, пальцы сжались, пытаясь сдавить, причинить боль. Но его хватка была слабой, дрожащей, почти молящей. - Отпусти... - выдохнул он, и в голосе была только подавленная паника. Джаббер молчал. Он лишь чуть сильнее подтянул Занку к себе, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Его голова склонилась, ноздри заметно расширились, вдыхая воздух у самого виска Занки. Он принюхался, словно животное. Занка, оказавшись в эпицентре этого удушающего амбре, почти заскулил. Запах стал концентратом, от которого темнело в глазах и подкашивались ноги. Каждый вдох был пыткой и... чем-то ещё. Чем-то, от чего всё внутри сжималось и плавилось одновременно. - Каково это тебе, а? - голос Джаббера прозвучал прямо у уха, и в нём не было привычной издёвки. Он был на удивление серьёзным, почти задумчивым. - Херово, наверное. Мне было тоже. Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в липком воздухе. - Думал, может, это из-за того, что ты мне тогда ребро сломал? Первое время только на него и списывал. А потом, когда оно зажило... начало бесить. Я, словно бешеный, метался из угла в угол, понять не мог, че это такое. Нейротоксин не помогал. Делал только хуже. Его рука на вороте куртки ослабла на миг, лишь чтобы притянуть Занку ещё ближе, вплотную, стирая последние сантиметры. Он уткнулся лицом в шею Занки, чуть ниже линии челюсти, где пульсировала жила. И вдохнул. Глубоко, с протяжным звуком, полной грудью. А на выдохе из его горла вырвался звук - низкий, сдавленный, почти стон чистого, неподдельного удовольствия. В нём была разрядка долгого напряжения, болезненное узнавание и триумф. - А оно вот что оказалось, - прошептал он губами прямо на влажную кожу. - Хах. Это из-за тебя, Занка. Мне было так херово. Из-за тебя. Мысли Занки были где-то далеко. О-о-очень далеко, будто он смотрел на всё это со стороны, через толстое, мутное стекло. Как его угораздило-то? Ну вот почему он? Почему, чёрт возьми, именно Джаббер? И в этом отдалении была странная ясность. Во всех словах Джаббера - в этом признании, в этой почти что жалобе - проглядывала своя правда. И как только он оказался так близко, настолько, что мир сузился до точки соприкосновения, то и боль в костях притупилась, и мысли перестали быть сплошной кашей. Но всё равно… Всё равно это был Джаббер. - Да не чеши мне тут! - вырвалось у Занки. - А?! Сам проверь! - Джаббер не стал спорить. Он просто дёрнул его на себя резче, грубее, заставляя лицом, носом, ртом утонуть в складках своей одежды на плече. Занка вздохнул. Почти полной грудью. Непроизвольно. Он это не особо контролировал. По конечностям разлилась приятная слабость - не та, изматывающая, что была с утра, а другая. Глубокая, будто все напряжённые нервы наконец сдали. Рот наполнился слюной - густой, обильной, и ему пришлось сглотнуть. А то тёплое, постыдное ощущение внизу живота, которое до этого лишь дёргалось спазмами, теперь растеклось, заполняя всё внутреннее пространство влажным, неумолимым жаром. Он не двигался. Просто висел на хватке Джаббера, лицом в его плечо, и дышал. И с каждым вдохом этот запах проникал глубже, делая слабость ещё слаще. Какой же я невезучий, - проплыла последняя связная мысль, прежде чем сознание окончательно погрузилось в этот липкий, тёплый омут чистого инстинкта. Невезучий, потому что его тело предало его. И предало именно ради того, кого он ненавидел больше всех. Джаббер, почувствовав, как всё напряжение из тела Занки уходит, как оно обмякает и повисает на нём, тихо фыркнул. А потом вновь засмеялся. Громко, раскатисто, будто ему только что рассказали самый смешной анекдот на свете. - Ха-ха-ха! - его хохот эхом отдавался от каменных стен. - Только подумаю о том, что у тебя, наверное, все штаны мокрые из-за меня, как сразу ржать хочется! Ну так че ты ломаешься, Занка? Хочешь же. Ну. Хочешь!! Этот возглас, грубый и полный победной уверенности, стал тем спусковым крючком, что выдернул Занку из оцепенения. Чистая, белая ярость, затмевающая даже стыд, хлестнула по нему. Он оттолкнулся от чужих плеч с силой, на которую, казалось, уже не способен. Джаббер, будто и ожидая этого, даже отпустил его ворот. По пещере разнёсся резкий, звонкий звук удара, отчётливый, хлёсткий. Занка влепил Джабберу такую свистящую пощёчину, что у самого заныла ладонь, а пальцы онемели до кончиков. Джаббер лишь повернул голову от силы удара, следуя за амплитудой. На его щеке тут же проступил яркий красный след. Он прикоснулся к нему пальцами, а потом… довольно хихикнул. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только возбуждённое, дикое веселье, будто он только что получил желанный подарок. - Ого! - выдохнул он, облизывая губу, на которой, кажется, проступила капелька крови. - Вот это ответ! Занка, ослеплённый яростью, уже замахивался для нового удара. Но Джаббер двигался быстрее. Его рука молнией перехватила летящую руку Занки. Пальцы впились выше кисти, железным обручем сжали сухожилия. И повели назад, заламывая её. Боль взвыла в плече. Занка ахнул, его тело невольно изогнулось, пытаясь уменьшить натяжение. Ещё чуть-чуть - и сустав выскочит. - Тише, тише, - прошипел Джаббер, притягивая его за руку ближе к себе. Его дыхание снова стало частым, горячим. - Играть в драку мы уже пробовали. Кончилось всё не особо весело. - Он грубо ткнул коленом между ног Занки, туда, где сквозь ткань уже явственно проступала влажная теплота. - Так что давай... что-нибудь новенькое, а? Занка попытался вывернуться, рванулся, но сделал только больнее. В перекошенном плече хрустнуло. Боль резанула сознание белым лезвием, выбив из него короткий, сдавленный стон. Джаббер, не отпуская хватки, толкнул его вперёд. Занка, спотыкаясь на ослабевших ногах, прошёл несколько шагов, пока не упёрся животом во что-то твёрдое и холодное - в грубую каменную плиту, торчащую из земли. Тупые, неровные края камня больно впились в кожу даже сквозь слои одежды. Джаббер надавил на прижатую к спине руку, заставляя его нагнуться , лечь животом на плиту. Холод камня проникал сквозь ткань, смешиваясь с внутренним жаром. А запах... запах Джаббера теперь обрушился на него с новой силой - сзади, сверху, со всех сторон. Джаббер наклонился над ним, его губы почти коснулись затылка. - Вот так-то лучше, - прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. - Удобно тебе, Занка? А? Чувствуешь? Жа-а-арко. Всё внутри горит! Ха... мне тоже, чертовски жарко. Аж башка кружится. Он некоторое время просто смотрел. Его прищуренный взгляд скользил по линии спины, выгнутой над камнем, по взмокшим от пота волосам на затылке, по бледной коже шеи, по серёжкам в мочках ушей, которые мелко дрожали. Он осматривал его, оценивающе, неспешно, смакуя детали. Потом он прижался. Пахом к ягодицам Занки. Сильно, вплотную, и довольно вздохнул, будто нашёл наконец то единственное положение, в котором боль от собственного напряжения хоть немного отступала. И начал тереться. Медленно, с отвратительной, настойчивой плавностью, сквозь слои их одежды. Ткань шипела, шуршала, натягивалась. И Занка услышал это - явственный, низкий стон облегчения, вырвавшийся из-за его спины. Даже это лёгкое трение, эта жалкая имитация, принесла Джабберу явное ослабление того дискомфорта, о котором он говорил. А для Занки это стало новой пыткой. Каждое движение толкало его животом в края камня, но одновременно возбуждало - предательски, постыдно, помимо его воли. Тело, уже размягчённое слабостью и жаром, начало откликаться на этот навязчивый ритм. Он стиснул зубы, упираясь лбом в холодный камень, пытаясь сбежать в боль плеча, в неудобство позы - куда угодно, лишь бы не чувствовать этого извращённого облегчения, которое пробивалось сквозь все барьеры. - Видишь? - хрипел Джаббер ему в ухо, не останавливая движений. Его дыхание стало ещё более прерывистым. - И тебе... лучше, да? Не надо врать. Я же... чувствую. Ты весь... дрожишь. И не от страха. Занка пытался не слушать. Пытался провалиться вглубь себя, туда, где не было этого туннеля, этого камня, этого давления снизу, которое методично стирало последние остатки его воли. Его лицо, прижатое к холодному камню, застыло в отстранённой маске, будто он давно отключился. Слюна тонкой нитью стекала из уголка рта, впитываясь в шершавую поверхность. Он дышал часто, хрипло, и каждый выдох становился коротким, влажным облачком в холодном воздухе. Но внутри... Внутри он душил Джаббера. Он чувствовал под пальцами хрящи горла, слышал, как тот хрипит, как его наглый хохот превращался в бульканье. Он бил его. Снова и снова. Кулаками, посохом, камнями. Пока та ухмылка не исчезла в бесформенной массе из крови, синяков и разорванной плоти. Он фантазировал об этом ярко, жестоко, смакуя каждую деталь мести. Но в самой глубине, в том тёмном подвале сознания, куда он боялся заглянуть, таилась другая правда. И она была проще и страшнее любой фантазии о насилии. Он не хотел признаваться даже самому себе, но… он не хотел, чтобы Джаббер останавливался. Отвратительный, садистичный, многословный урод - но он был единственным, кто приносил облегчение этому невыносимому внутреннему пожару. Единственным, на кого его тело реагировало не болью и слабостью. Может, было бы хорошо, - проползла крамольная мысль, - если бы он просто заткнулся и делал, что делает. Без этой бесконечной болтовни. Как будто уловив этот немой, противоречивый импульс, Джаббер прижался сильнее, его движения стали чуть более настойчивыми, чуть менее контролируемыми. Его дыхание участилось, прерывая собственную речь. - Знаешь, Занка... - прохрипел он, и в его голосе снова зазвучало это странное, одержимое удовлетворение. - Ты можешь ненавидеть меня. Ненавидеть в своей светлой головушке. Проклинать. - Его рука наконец отпустила вывернутую руку Занки и поднялась выше, сразу впиваясь пальцами в волосы на его затылке. Он грубо приподнял ему голову, заставив оторвать лицо от камня, и уткнулся носом и ртом в самую кожу под линией волос, вдыхая запах пота и шампуня. - Но твоё тело... Ох... Ха-ха... Оно ж, блин, молится на меня! И знаешь, знаешь что? - он приблизил губы к самому уху Занки, и они коснулись раковины влажным, обжигающим прикосновением. - Мне всё равно. На твою ненависть. На мольбы. На слёзы. Что угодно! Хоть ори! Лишь бы... это продолжалось. С этими словами он вновь толкнул Занку на камень. Его руки легли на поясницу Ниджику, чуть выше таза, пальцы впились в ткань и мышцы под ней. И он резко подтянул его к себе, одновременно вогнав бёдра резче, глубже вперёд. Занка подавился стоном, который не смог сдержать. Звук вышел сдавленным, хриплым, раздавленным тяжестью тела наверху и камня снизу. Его собственная спина выгнулась в немом согласии с этим движением, предав его ещё раз. В глазах потемнело от смеси боли в плече, удушья и того самого постыдного, огненного импульса, который теперь бежал по всему телу, требуя продолжения. Джаббер продолжал тереться, продолжал толкаться, его движения превратились в неотрывный, навязчивый ритм, заглушающий всё остальное. Он наклонился ниже, уткнувшись лбом в пространство между лопатками Занки. Зубы его прикусили грубую ткань куртки, он пыхтел, выпуская горячие клубы пара на спину Занки, и из его горла вырывались тихие, прерывистые стоны - чистые, неконтролируемые звуки наслаждения от самого процесса, от власти, от этой извращённой близости. А потом он остановился. Внезапно. Ритм оборвался. Он отлип от спины Занки и выпрямился во весь рост. В туннеле воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием. Его взгляд упал вниз. На застывшую в немой позе фигуру Занки. На изгиб спины, выгнутой над камнем, на линию бёдер, на то, как ткань штанов обтягивала форму. Его глаза, остекленевшие от возбуждения, скользили по каждому контуру с хищной, заворожённой концентрацией. В его молчании ощущалось больше угрозы, чем во всех предыдущих словах. И пока он молчал, его руки потянулись вниз. К пряжке ремня на поясе Занки. Движение было медленным, почти церемонным. Пальцы нашли холодный металл, обхватили его. Щелчок пряжки, когда он её отодвинул, прозвучал в тишине оглушительно громко. Занка, сам того не заметив, даже привстал на носочки, инстинктивно помогая, когда с него начали стягивать штаны. Грубая ткань сползла по бёдрам, остановившись у колен, и на кожу, залитую жаром, ударил холодный воздух туннеля. Контраст был резким, болезненным, отрезвляющим на долю секунды. Джаббер смотрел вниз. Его взгляд, горячий и пристальный, сканировал открывшуюся картину: тонкие боксеры, уже промокшие насквозь, прозрачные от влаги, и саму кожу внутренней стороны бедра, блестящую от смеси пота и естественной, постыдной смазки. Его рука опустилась. Большой палец провёл по самой чувствительной, влажной коже на внутренней стороне бедра, собирая на подушечку липкую влагу. Он поднёс ладонь к своему лицу, разглядывая, как между пальцами растягивается и сверкает тонкая, прозрачная нить. - Хах... - выдохнул он с почти что благоговейным садизмом. - Какой же ты мокрый, Занка. А пахнешь... ох, блять... Он провёл языком по своим пальцам, тщательно, медленно слизывая эту смесь жидкостей, его глаза при этом были прикованы к спине Занки. А потом вновь наклонился. Уткнулся носом и открытым ртом в поясницу, в самую ямку над копчиком, и повёл лицом вверх, вдоль позвоночника, до самого загривка, жадно вдыхая. - Особенно тут, Занка. Как же пахнешь. Так... так приторно. Аж зубы сводит! И тогда, у самого основания шеи, Джаббер открыл рот шире. Зубы обнажились, для того, чтобы впиться в сухожилие, пометить. Занка, осознав этот жест, резко дёрнулся. Инстинкт самосохранения, затмевающий всё, заставил его попытаться выпрямиться, извернуться из этого капкана. Но Джаббер был быстрее и сильнее. Рука, что секунду назад ласкала его кожу, прибила его голову к камню. Жёстким, грубым ударом. Занка больно ударился виском о шершавую поверхность. В глазах вспыхнули чёрные пятна, искры, а в ушах загудел оглушительный звон. На секунду сознание поплыло, оторвалось от реальности. И когда оно начало возвращаться, первой мыслью было не «где я», а то, что он чувствует под щекой что-то тёплое и липкое. Что-то, что медленно расплывается по холодному камню. Кровь, - понял он с ледяной ясностью. Моя кровь. - За-а-анка… будь умничкой. Хватит дёргаться, а? Джаббер наклонился в сторону, ложась лицом рядом на камень. Его щека прилипла к влажной, тёплой лужице крови, оставленной Занкой, но он, кажется, даже не заметил этого. Он смотрел. Прямо в глаза. В помутневшие, остекленевшие от боли и шока глаза Занки, в которых плавала смесь ненависти, страха и полной потери ориентиров. Они смотрели так друг другу в глаза долго. Где-то минуту. В этой тишине было что-то невыносимое. Джаббер изучал последствия своего удара, следя, как сознание медленно возвращается в эти синие глубины. А потом его губы, запачканные кровью Занки, не выдержали. Он тихо хихикнул. Потом ещё. Улыбка, дикая и неподдельная, расползлась по его лицу, и он даже не пытался её сдержать. Он выпрямился, оторвавшись от камня. И тут же послышался звук - короткий, пронзительный, металлический скрежет. Звук активации дзинки. Занка вздрогнул, этот знакомый, угрожающий звук выдернул его из оглушения, как электрошок. Его взгляд, всё ещё мутный, автоматически уперся в Джаббера. Тот поднял руку. На указательном пальце вспыхнул и вытянулся активированный коготь дзинки. Он сиял в тусклом свете фиолетовым, чужим свечением. И тут, в этом жесте, не было никакой логики. Боксеры можно было просто стянуть. Скинуть рукой. Но Джаббер не стал этого делать. Вместо этого он подцепил острым кончиком когтя резинку промокших боксеров Занки, прямо у бедра. И рванул. Тонкая ткань разорвалась с сухим, рвущимся звуком, как гнилая бумага. И в этом жесте была вся суть Джаббера: грубая, прямая, наслаждающаяся самой возможностью что-то разорвать, испортить, сломать. Особенно то, что принадлежало Занке. Коготь исчез так же быстро, как и появился, растворившись в дымке дзинки. На месте резинки зиял неровный, рваный разрез, обнажая кожу ниже. Джаббер бросил взгляд на результат своей работы, и на его губах снова заплясала ухмылка. Пальцы впились в края разорванных боксеров и грубо, одним резким движением, дорвали ткань дальше, оставляя по бокам лишь жалкие, болтающиеся лоскуты. Холодный воздух туннеля обжег совершенно оголённую, уязвимую кожу, заставив её покрыться мурашками. Джаббер замер на мгновение. Его дыхание стало громким, свистящим в звенящей тишине пещеры. Он смотрел. Смотрел на то, что теперь было полностью открыто. На влажный блеск кожи. Но больше всего - на то, как из самого сокровенного места сочится естественная, прозрачная смазка, обильная и неконтролируемая, выдавая тело лучше любых слов. Джаббер аж облизнулся. Потом он наклонился снова. Он прижался к коже Занки всем телом, от груди до бёдер, чувствуя под собой каждую дрожь, каждое непроизвольное сокращение мышц. Его руки обхватили Занку за бока, пальцы впились в межрёберные промежутки, не давая пошевелиться. Его нос, а затем и губы, уткнулись в начало роста волос на затылке. Он нюхал, глубоко, с протяжным звуком, облизывался, касаясь языка потной, солёной кожей. А потом провёл всей шершавой площадью языка снизу вверх, собирая пот, соль, запах страха и возбуждения. - Будет больно, - прошептал он прямо в кожу, и в этих словах не было ни капли сострадания. Он провёл зубами по тому же влажному месту, мягко прикусил чтобы вызвать реакцию. Занка дрогнул всем телом, судорожно вдохнув. Его дыхание участилось, стало частыми, мелкими всхлипами, пока он пытался пережить это, абстрагироваться, уйти вглубь себя. Но Джаббер не дал. Он ухватился зубами за кожу на загривке. Сначала слабо, только сдавив её. А потом взял больше кожи в рот, челюсти сомкнулись с новой силой, и укусил. Боль была мгновенной и яркой. Зубы впились в нежную кожу, сразу разрывая мягкие ткани, прокалывая тонкий слой плоти. Занка успел издать сдавленный, хриплый вскрик, прежде чем ему зажали рот грубой ладонью. Звук превратился в булькающий, бессильный глоток. Джаббер кусал. Он вгрызался, будто пытаясь оторвать кусок, оставить навсегда свой след. Под его зубами кожа расползалась, и по шее Занки, смешиваясь с потом, уже побежала кровь - сначала тонкими, прерывистыми струйками, а потом ровнее, теплее, обильнее. Она стекала по позвоночнику, пачкала куртку, капала на камень под ними. Занка прикусил его ладонь, что лежала на его рте, как мог. Это был последний, отчаянный рефлекс - хотя бы ответить болью на боль. Но зубы сомкнулись слабо, без силы, оставив лишь жалкий, бледный след на грубой коже. Джаббер замер. Потом медленно, с мокрым звуком, расцепил челюсти. И тут же провёл языком по разорванной, пульсирующей ране. Шершавая поверхность языка драла по открытым нервным окончаниям, заставляя Занку задергаться в новой, острой судороге. Кровь, густая и тёплая, заляпала ему весь нос, губы, подбородок, стекая по щекам. Всё его лицо теперь было в крови - в чужой крови, и, кажется, это ему нравилось. Рука, что лежала на лице Занки, сжала его скулы, заставив челюсти разомкнуться. И повернула его голову в свою сторону. Для поцелуя. Если это можно было так назвать. Его губы, липкие и солёные от крови, прижались к губам Занки. Язык - тот самый, что только что исследовал рану, с тем же вкусом железа и боли - провёл по ровным, стиснутым зубам, пытаясь просочиться внутрь. Он скрёб по дёснам, настойчиво давил, пока наконец не забрался в рот, заполняя его собой. А Занка не отвечал. Он просто болтался, как тряпичная кукла, позволяя себя целовать, позволяя смешивать кровь со слюной. Его глаза, широко открытые, смотрели куда-то в потолок туннеля, но не видели ничего. Но внутри шла своя, тихая война. Он пытался пережить шок. Пока его рот исследовали, он просто пытался привыкнуть к этим покалываниям в конечностях, к пульсирующей, жгучей боли от укуса на шее, к тому, как мир сузился до этих двух точек - рта и раны. Просто хотелось привыкнуть, хоть немного. Занка дышал часто-часто, и на каждом вдохе он чувствовал запах Джаббера. Но тот запах, который вначале приносил странное облегчение, теперь уже не успокаивал. Он душил. Занка хоть немного пришёл в себя, когда от его губ наконец отлипли, когда рука отпустила его голову и он вновь прижался к холодному, кровавому камню. Наступила секунда обманчивой паузы. Но и просто полежать ему не дали. Руки Джаббера ухватились за его тело - под плечи, за бедро. И с пугающей, неприличной лёгкостью он перевернул его на спину. Штаны, всё ещё запутавшиеся у лодыжек, стянули с ног одним рывком и отбросили в сторону. Занка шикнул, когда край камня упёрся ему прямо в поясницу, в незажившие синяки. Рукам пришлось схватиться за этот же неровный край, пальцы впились в шершавый камень до боли, просто чтобы удержаться, не скатиться. Джаббер удобно устроился между его разведённых ног. Он облизывался, смакуя на губах остатки крови, кусал свои собственные губы от нетерпения. И смотрел. Его взгляд, горячий и неотрывный, был прикован к промежности Занки, к тому, что было полностью открыто, влажно и беззащитно. - Весь мокрый, открытый, - прохрипел он, и в его голосе звучало не просто наслаждение, а какое-то эстетическое восхищение, от которого становилось ещё страшнее. - Хах, такое классное зрелище, Занка! Просто... смотреть и смотреть. Его рука опустилась на свою промежность. Он провёл ладонью по ткани штанов пару раз, как бы проверяя, ощущая своё собственное напряжение. И только потом начал расстёгивать штаны. Не спеша, будто продлевая момент. Он приспустил их вместе с боксерами одним движением, и наконец достал свой член. Он был в полной, болезненной готовности. Тёмный, толстый, с набухшими венами. Джаббер размашисто провёл ладонью по всей длине, от основания до головки, и тихо выдохнул. Занка невольно опустил глаза вниз. Его взгляд, против воли, зацепился за то, что он увидел. Не за сам член. За набухший, явный узел у самого его основания. В голове, уже почти отключённой, пронеслась одна, ясная и леденящая мысль, последняя вспышка осознанного ужаса: Чёрт... Не дай бог этот ублюдок... повяжется. Не дай бог... И Джаббер, словно читая его мысли, или просто видя этот застывший, полный ужаса взгляд, медленно, показно ухмыльнулся. Он наклонился чуть ближе, его член касался внутренней стороны бедра Занки, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Он повёл членом по бедру, медленно, собирая влагу, которая обильно покрывала кожу. Двинулся выше, к мошонке, проводя горячей, влажной головкой под яичками Занки, вызывая новый, судорожный вздох. А потом уткнулся точно в центр - в расслабленный, податливый от смазки анус. Её было так много, что Джаббер даже не сомневался, что легко скользнёт внутрь. Он наклонился над Занкой, упираясь одной рукой в камень рядом с его головой, а другой придерживая себя, направляя. И вошёл. Первое проникновение было глубоким и решительным. Занка почти сразу дёрнулся всем телом, как на пружине. Он попытался дёрнуть ногами, оттолкнуть, но они были беспомощно раскинуты. Он поднял одну руку и уперся ладонью в шею Джаббера, прямо под челюсть, пытаясь отодвинуть, заставить задохнуться. Джаббер от этого только вытянул шею, поднял голову выше, и из его груди вырвался тихий, хриплый смешок. Но движение не прекратилось. Наоборот, он вдавил себя глубже, и боль от этого нового, более полного заполнения смешалась с яростью в жесте Занки. Когда Джаббер вошёл ещё глубже, достигнув самой тесноты, Занка провёл ногтями по его шее.  Ногти впились в кожу, сдирали её, оставляя тусклые, кровавые следы. Частички чужой плоти и сгустки крови забились под его ногти. Это был отчаянный акт агрессии. А из его горла вырывались стоны - протяжные, хриплые, тонущие в свисте дыхания. Он стискивал зубы, пытаясь заглушить их, откидывал голову назад, ударяясь затылком о камень, но звуки всё равно пробивались наружу. Джаббер, чувствуя под собой эти конвульсии, эти царапины на своей шее, эти стоны, только ускорил ритм. Его движения стали резче, жаднее. Каждый толчок теперь был направлен не просто внутрь, а вверх, к самой чувствительной точке, стремясь вызвать не только боль, но и тот предательский отклик, который свел бы на нет любое сопротивление. Он всей тяжестью своего тела пригвоздил Занку к камню, сделав бегство невозможным. По пещере разносились мерзкие, липкие звуки. Они заполняли тишину, становясь саундтреком ко всему происходящему - громче тяжёлого дыхания, отчётливее редких стонов. С каждым движением Джаббера - глубоким толчком вперёд и почти полным выходом назад - смазка тянулась за ним. Она была обильной, превращаясь в пенистую, пузырящуюся массу у самого входа. Когда он отходил, она растягивалась в тонкие, блестящие, мерзкие нити, соединяя его тело с телом Занки на мгновение, прежде чем рваться. И при каждом новом соприкосновении кожи, при каждом возвращении внутрь, раздавался влажный, причмокивающий, липкий звук. Чавкающий. Неприличный. Этот звук врезался в сознание Занки острее любой боли. Он был постоянным, навязчивым напоминанием о том, насколько глубоко зашло его падение. О том, что его тело не просто терпит, а активно участвует, производя эту отвратительную смазку. Джаббер, кажется, наслаждался и этим. Его движения стали ещё более размашистыми, демонстративными, будто он нарочно усиливал эти звуки, делая их частью своего издевательства. Он дышал в такт этим звукам. Занка, казалось, только привык к ощущениям. Его стоны потеряли остроту, превратившись в постоянный, глухой скулёж, который вырывался сам собой. Рука, что яростно упиралась Джабберу в шею, теперь просто бессильно хваталась за воротник его куртки, пальцы цеплялись за ткань. И тут Джаббер резко вышел. Полностью. Неожиданно. Пустота, холодный воздух и внезапное отсутствие давления вызвали у Занки удивлённый, хриплый вдох - почти облегчение, тут же сменённое новой волной паники. Что дальше? Руки Джаббера впились в его бёдра, пальцы вдавились в кости таза, и он потянул Занку к краю камня. Ниджику повернулся на бок, инстинктивно упёрся одной ногой в землю, пытаясь найти точку опоры, но вторую ногу он не успел поставить - Джаббер подхватил её под коленом и поднял. Занка оказался почти в шпагате, одна нога на земле, другая задрана высоко вверх, обнажая и без того открытое место ещё больше. Натяжение мышц в паху и внутренней поверхности бедра было резким, болезненным, отдавалось глухой, тянущей болью в самых глубинах живота. Занка зашипел, его пальцы впились в камень, скребя ногтями по шершавой поверхности, пока они не погнулись и не начали ломаться. Джаббер вновь вошёл. Глубже, под другим углом, используя это натяжение мышц. Боль от растяжения смешалась со всем остальным, создавая новый, изощрённый уровень агонии. Но вместе с ней, предательски, пришло и более острое, более точное давление на те внутренние точки, от которых всё тело Занки вздрогнуло уже не только от боли. Джаббер, держа его за поднятую ногу, начал двигаться снова. Его ритм теперь был другим - короткие, резкие толчки. Занка уже не мог ни стонать, ни скулить. Он захлёбывался короткими, беззвучными вздохами, пока слёзы, наконец, не потекли у него из глаз, смешиваясь с грязью на лице. Движения Джаббера стали резче, почти рванными, теряя последние остатки какого-либо ритма. Его дыхание участилось, превратившись в хриплые, короткие вздохи. Он почти рычал, низко, у себя в груди, и кусал свои губы до крови, пытаясь заглушить собственные звуки. Рука, что сжимала колено Занки, сжалась до хруста, пальцы впились в сустав, причиняя новую, острую боль. - Ох... блять... блять...! - вырвалось у него сдавленно, как будто слова рвали горло изнутри. Занка почувствовал, как Джаббер прижимается ближе всем телом, его движения стали короче,  мощнее. Инстинкт самосохранения снова дёрнул Занку. Он попытался дёрнуться, оттолкнуть его рукой, но просто не доставал. Его тело было сковано болью, позой, весом. - Мразь! Не смей! - крик сорвался с его губ, хриплый, полный чистой, неразбавленной ненависти. И Джаббер вошёл. Он вошёл узлом. Всё его тело, каждое его движение, каждый нерв свело в один тугой, болезненный узел напряжения. Для Занки это ощущение вылилось во вспышку белых звёзд в глазах и острую, режущую боль где-то глубоко в позвоночнике, будто его проткнули насквозь. Воздух вырвался из его лёгких хрипом. Джаббер его не слушал. Давно не слушал. Он прижался вплотную, всем весом, вжимая Занку в холодный камень. Его голова запрокинулась назад, обнажив напряжённую, покрытую потом шею. Из его горла вырвался длинный, протяжный, сдавленный стон, в котором утонуло имя. - За-а-анка...! И его тело затряслось в серии коротких, конвульсивных толчков. Он кончил. Глубоко внутри. Горячее, густое семя вырвалось из него пульсирующими волнами, смешиваясь с обильной смазкой Занки и редкими каплями крови. - Ублюдок! - хриплый плевок, полный немой ярости, был последним звуком, который Занка смог издать. Тишина, наступившая после этого ругательства, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, гуще темноты в пещере. Её нарушало только их тяжелейшее, свистящее дыхание - хриплое, неровное у Джаббера, и прерывистые, почти беззвучные всхлипы Занки. И тогда, сквозь этот шум собственных лёгких, до них донеслись беглые шаги.