love's shrift

      Сознание чревато колышется у открытого окна некой танцевальной студии, созданной по представлениям людей. За спиной зеркала, удушающие отражением. Впереди — космос: планеты, звёзды, чёрный дыры. Всё мнимо. Там у Тишины во владении целая Вселенная. Приближенная к Солнцу, имеющая непозволительно много — Вечность. Самая настоящая Вечность, а не фальшивая, как для Планет и Чувств. Если всё вдруг затихнет, жизнь замрёт изваянием пепельным — Тишина всё равно будет существовать, тонкую красную нить времени на пальцах и бесконечных смольных волосах завязывая... Стоит дёрнуть за кончик цветастой пелены, словно в театре алый занавес, пред очами растянется непроглядная тьма, а ею будет управлять Тишина.       Но, на деле же, остальные ведь не вечны.       Не вечны ни этот дом, ни этот город в великой Статере. Для людей сотни лет — это целая вечность, за которую они могут сжечь всю Землю, попортив сини-белёсые пряди до их пепла и колкости... Для Планет — щелчок. Взмах ноги под такт земельной мелодии «Лебединое озеро».       Ничто не вечно.       Даже Планеты когда-то прекратят своё существование, когда Солнце искурит непозволительно большое количество сигарет, на его оболочке огненной альвеолами распространятся чёрные пятна, водород исчезнет с ядра, и он поглотит всех. Почти всех. Сначала умрут Жизнь, Терзание и Любовь... Затем, когда Солнце, обезумев, успокоится, он оболочкой полупрозрачной оглянётся и увидит, что все пусты. Полны, но пусты. Ненастоящи. Однородны. Ведь даже без одной Планеты, без единого чувства, пазлика в системе другие полностью сольются с собой. Нептун сойдёт с ума, лишив самого себя рассудка; Марс прозрачной оболочкой станет, вонзив в себя своё же тленное пепельное крыло упокоения; внутри Деймоса хаосом затрепещут внутренности, а Фобос испугается своего отражения и умрёт от страха; Уран станет скачущей пустотой, лишившись спокойствия без нирванной Луны; Юпитер умрёт без Меркурия, без своего пессимизма, без Терзания. В конце концов кто может жить без Жизни...

Кто может жить без любви?

      Началом всего считается Эрос, милый купидон с крыльями за спиной, вышедший из Хаоса незыблемым золотым свечением... Эрос, Любовь, Купидон... В мириады понятий вмещается лишь одно слово — нежность. Прелесть с нимбом и стрелами-любви, кружевной подол белого снежного хлопка, бледность и непорочность кожи и нетронутая лебединая шея.       Устаревшая выдумка. Любовь далеко не про одну лишь нежность. Любовь к Человеку, Планете, Существу — сопровождается одной лишь сладостью? Одним лишь пониманием? Одним лишь осознаньем неизведанной души, чей треск до раковин, вообще-то, доходит не сразу? Любовь — тревога, крики, недомолвки. Страх, что пуанты разовьются иль разорвутся, так и не ощутив себя правильными. Правильно завязанными, правильно понятыми, оказавшимися в правильных ладонях, оказавшимися в теплоте льдяных рук. Полюбят, но сами того не ощутят. Любовь взаимна — невзаимна. Любовь больна — любовь прекрасна. Любовь забыта — любовь вечна. Каким бы он ни был — без него не будет ничего.       Без Чимина все будут холодны, без Венеры, без Планеты Любви.       Он вечно в толпе Прихожан ищет глаза цвета красного оксида. Взгляд коснётся лишь мгновения — пуанты в их покоях вновь зацветут, вновь сплетутся нити, вновь лёд растает, амариллисом взрастая бело-красным, а Юнги, выискав белёсые очи, твёрдым шагом постремится, разгоняя всю толпу своим же гневом, чтобы растечься нежностью пред Чимином.       Чимину без него, без Юнги, без его объятий — горестно, умиротворённо, счастливо, злостно. Чимин на него злиться умеет, буркнет яростно, сорвав с шеи ленту молочную, и скроется в пелене белых азалий и треснувших фарфоровых кувшинов к зеркалу бытия и к пуантам. Шёлковым, воздушным, аккуратным... Чтобы бросать их в стену, надевать на себя и горестно плакать, поднимаясь телом, духом и стопами, развивая молочное длинное многослойное одеяние по пространству разветвлёнными крыльями, дотягиваясь кончиками к потолку. Большому высокому потолку, ударяясь то об острые, собственноручно разбитые окна, то об колючий куст пропитанных унынием роз, то об тишь. Глаза опустятся вниз вместе с мембраной, встретятся со льдом и сами растают на щёки под взором его, а Чимин на пол стопами осядет голыми, на острые осколки, на поле нежных амариллисов.       Душа его темна, грозна, подобну земному грому. Кардии нет, лишь глыба штурма синево́го. Лишь копья-очи несуществующего цвета. Лишь руки кремня жёсткого, извечною растратой заострённого. Юнги — Планета, виданная Землёй во всех восприятиях. Юнги ощущение ненависти, ощущение дрожи в костях, ощущение горячего льда, ощущение вибрации земли от гнева пушек.       Ненависть — величие мира. Земного, Вселенского. На ненависти строится история, на ненависти расстилается Земля, на ненависти разрываются и создаются союзы. Создаются не из пустоты, не из воздуха. Ненависть — разбитая Любовь. Любовь — разнеженная Ненависть.       Мысли Чимина порой странны. Они могли кричать ему, пока он смотрел в зеркало и скучал: «Он не любит тебя. Притворяется! Правда, притворяется! Его чувства мнимы, как мнимы и мы!» — зеркало трескалось на отраженье людских созданий, а у Чимина на костяшках расцветали бутоны алой хагинбаны. Злость пробирала каждый миллиметр шёлковой кожи, осев на ней чёрно-красной кровью. Самовнушение жестоко. Пред ним даже Чувства склоняют голову, принося себя в жертвоприношение полупрозрачное. Чимин всегда приносит себя хрустальным. У Самовнушения он — любимое лакомство, легко сломаешь, легко в сомненья влюбишь, легко доверья добьёшься и разобьёшь хрусталём об пол дрожащий и заострённый, если, конечно, оксид цинка под оболочкой не сидит, не давая разрушиться.       Чимин наклоняет голову к своему плечу, чувствуя, как белесые волосы с прядью тёмно-красной — с одной стороны рваные и до плеч короткие, с другой стороны длинные шёлковые, — те, что длиннее, сквозь мембрану полупрозачную, хрусталью ещё не созданную, стекают, дотягиваясь до пола водопадами. Их тянет на дно.       Что же так напугало Чимина? Эмплуа? Эмплуа. Юнги осел в кабинете, оставив своего Любовь одного, средь мыслей и отчаяния, в которых Чимин видит только его силуэт... Какой-то день. Даже пару часов... Вечностью вдруг они предстают перед Любовью, который мучается от желания прикоснуться к мембране Ненависти, до которого прикосновений с утра совершенно не хватило, пока тела нежились в постели друг с другом. Голоса ведь в голове говорят о нём. Только о нём. Разбиваются, забываются, возрождаются. Мысли водопадами становятся, а Чимин тонет в этом море. Он прячет под мембрану чувства свои, прячет страх, тайной мысли делает, горесть пропуская сквозь локоны и пальцы бесконечным песком, ранами на коже расплываясь.       Он говорить умеет нежными стихами.       Но иногда — губы молчат в страхе сами.       Любовь ведь и не всегда про речи. Не всегда про оды, поэмы и стихи. Любовь — движения... Отмазки людей, что они не говорят об обиде, злости, ненависти, зависти, ревности, потому что это у них во всех движениях таится — глупость. Открыть рот — тоже движение, но они почему-то молчат, когда их не понимают... Мучают и мучаются сами. А когда не надо — говорят без умолку, оправдываясь и прося простить. Чимин их не поймёт, а затем пойдёт молчать — удивительно, но ни Юнги, ни Чимин никогда не оправдывались друг перед другом, это единственное, что из людского не трогает их — большими глазами впитывая своё бледное отражение от странных-странных мыслей, приходящих вскользь редко и неожиданно... Кризис? Кризис мыслей, чувств, понятий? Чимин замужем, Юнги замужем. Оба за мужем уже миллиарды лет, а Чимин метается порой, хотя всецело ему доверяет.       Любовь надевает на полупрозрачные, хрустальные стопы пуанты, отодвигая полы молочного воздушного одеяния... Завязать не может, спуская с пухлых губ разочарованный вздох, разносящийся по студии-исповедальне эхом лёгким. Разорвал сам их. Себя же лишил своей любви. Опечаленно осев на пол, спиной прижимаясь к стене под подоконником, Чимин смотрит на цвета нежного молока ленты. Не видит ничего. Плачет, по щекам слёзы спуская. Чимин часто придумывает, часто чувствует треск своей мембраны, как чувствует сейчас, медленно-медленно исчезая хрусталём в объятия Внушения — не только с Юнги. Чимину иногда страшно: Ненависть ему всё преподносит, одаривает чувствами, вниманием, теплом... конечно же, уделяет внимание и работе, как и всегда. Но Чимин сейчас почему-то всё равно задыхается, себе на шею удушливый венец надевая. Мембрана дрожит вместе с духом, очи ласкает хрусталь внутренних увечий. Палец медленно проходит по изгибу его собственной любви, останавливается на углублении, ближе к носочку, и замирает.       В комнате теплеет. Фибрами и мембраной Чимин ощущает и видит зашелестевшие под стопами лепестки чисто-алого амариллиса, по-настоящему покрывшего весь пол. Любовь поднимает очи наверх, но натыкается не на Юнги, а на бутон, чей изогнутый стебелёк держат бледные, потёртые в некоторых местах пальцы. Сердцем людским предстаёт алый цветок, а затем — исчезает, растворяясь между двух ладоней. Чимин слаб перед Юнги. Юнги слаб перед Чимином. Ненависть, ощутив странную перемену на своей мембране и в душе, вмиг пришёл к хрусталю своего бытия и кардии. От резкого исчезновения, пеплом осевшего на кресле в кабинете и столе пред Марсом, Планета лишь заправляет чёрно-белую прядь за ухо и откидывается на стул для гостей... Юнги всё равно, что он заставляет Существо ждать, что останавливает работу, пускает пепел собственный в глаза... Он ведь ни за что и ни на кого не променяет Чимина, ни на какую эмплуа. Не сможет. Планету сожжёт ради Любви, если только тот попросит, намекнёт.       — Недавно ты мурлыкал, как люди пугают тебя своими неподвижными губами, а сейчас молчишь сам? — Юнги замко́м пальцами вверх сжимает ладонь, и Чимин, позволяя себя поднять, качает головой, от чего волосы легко развиваются. Сквозь длинные пряди Юнги просачивает ладонь, на затылок её, потеплевшую, умещая, к кончику ленты на шее дотрагиваясь, притягивает ближе к своему лицу тихо-поддатливого, словно кота, Чимина и воздушно целует, оставляя на его губах нежный лепесток. Любовь склоняет голову вниз, очами тёплыми созерцая, и смотрит почти виновато, когда Ненависть за щёки его лицо осторожно поднимает, не давая чувствовать это. В редкие моменты Юнги не успевает прийти, ловит взглядом боль Чимина через движения тела под изящную земельную мелодию, громом искрящуяся во все стороны гневом или слезами, затем ловит на себе уже взгляд, объятия раскрывая и терпеливо, что совсем не подобно Планете Ненависти, выжидая исповеди нежной души.       — Я испугался, — шёпотом Чимин откровение говорит, глазами прося понять и простить.       — Не извиняйся, — оглушительной любовью звучит такой же шелест Юнги, когда он, наклонив голову, опять целует пухлые губы. — Мне не нужно было уходить на эмплуа?       — Да нет, что ты... Это ведь твоя «работа».       — Но не нужно было?       Чимин опускает взгляд сознающийся громче слов. Он ругается на себя мысленно, что сказать почему-то прямо не может, а мембрана его хрусталём сильнее колышется...       — Мур, — взгляд роняется на цвета красного оксида глаза Юнги, чей голос одним словом до души доходит, мембрану вынуждая реже колебаться. — Как ты раньше разговаривал со мной?       Любовь не всегда молчит. Свою тревогу он чаще выливает сразу, ютясь в теплых объятиях крепких рук, зная, как его выслушают и поймут.       Сейчас он опять наклоняет голову вниз, молча тыкаясь носом в плечо Юнги, задевая макушкой красные его прядки у виска. Тот в белые волосы пальцы просачивает и легко касается губами, зарываясь в прямые локоны и вкушая с упоением вселенский запах белых амариллисов.       — Поговори со мной... — просит, вдоль волос ладонь опуская.       Вместо слов Чимин отодвигается несмело, разворачивается на секунду, взгляд на стопы свои опускает, тихо с подоконника пуанты с лентами разорванными поднимая, и Юнги без вопросов забирает их, специально-неспециально кончиками пальцем дотрагиваясь до пальцев Чимина. В руках Ненависти, которые даже не сжимаются, молочность нитей вновь сплетаются вместе воздушием и лёгкостью, правильными в правильных ладонях становясь. Юнги опускается на одно колено перед Любовью, кусающий свои губы с ненависти к себе, просит стопу на бедро, и легко надевает. Сначала на одну, потом — на другую, ленты завязывая собственноручно. А когда второй бантик под пальцами Юнги легко прикасается к стопе, он, поставив ногу ласково на пол, кладёт голову на бедро Чимина, щекоча шёлком чёрным устоявшуюся мембрану, чувствует в волосах руку и слышит:       — Ты знаешь, да... С утра мы провели времени вместе — мало, — Любовь вздыхает, вытягиваяет одну из ног в сторону и легко ступнёй проворачивает, Ненависти взгляд притягивая влюблённый к изящным движениям его искусства, выглядывающим из-под одеяния молочного. — Совсем уж мало тебя мне вдруг стало...       Юнги поднимается, не оттряхивая запылённые брюки, только чтобы сразу лечь губами на губы, словно так он мурчание голоса Чимина вникает не только ушами своими, но и устами, а глазами и вовсе созерцает на очи белоснежные, нежностью искрящиеся, словно ленточки пуант. Ненависть отстраняется на мгновение, проводя рукой по розоватой щеке, и ловит уже сами поддавшиеся к нему пухлые губы Любви. Чимин ладони кладёт на крепкие плечи, на одной щеке прохладу ощущает и поддаётся теплу на своём запястье, всецело разрешая собой управлять, спускать предплечье вниз и переплетать пальцы, согревая обручальным кольцом из белого золота. Поцелуй получается медленным, неторопливым, ведь куда спешить, когда за спиной целая Вселенная и Вечность синем Небытием со Звёздами блестящими светлыми полосами сияют, представая самым прекрасным, великим и красивым... Осознание... Целая вечность на любовь. На любовь, сопровождающуюся взрывами душ, разбитыми осколками, разбросанными по столу листами, скомканным одеялом, одеждой, телом, тёплыми речами, стихами и ало-белыми амариллисами.