Том успокаивает Элиану после кошмара

Лунный свет, пробиваясь сквозь толщу воды за окнами гостиной Слизерина, стелился по полу призрачным серебристым покрывалом. В подземелье царила тишина, нарушаемая лишь мерным плесканием волн о стекло. Том Реддл, уткнувшийся в труд по некромантии, резко поднял голову. Его магия, тонко растянутая в пространстве как паутина, дрогнула. Беспокойство. Сжатый комок страха. Исходило от нее. Он отложил книгу, не издавая ни звука. Его движения были плавными, точными. Его комната находилась дальше по коридору, но для него не существовало преград, когда речь шла об Элиане. Особенно после… того вечера два дня назад. Он был неосторожен. Позволил ей увидеть слишком много. Процесс наказания был необходим — урок для провинившихся, демонстрация силы для остальных. Но взгляд ее разноцветных глаз, полный не ужаса, а тревоги за него, стал его собственным наказанием. Дверь в ее спальню была заперта, но простой щелчок пальцев, и засов с тихим щелк отодвинулся. Он вошел без стука. Элиана металась на кровати, черные волосы разметались по подушке, словно темное крыло ночной птицы, попавшей в силки. Ее лицо было искажено гримасой страха, губы шептали что-то несвязное: «Нет… не надо… Том, остановись… пожалуйста… он же…» Сердце Тома сжалось холодной тиской. Он подошел и сел на край кровати. «Элиана, — его голос, обычно такой властный, теперь был тихим и твердым, якорем в бушующем море ее сна. — Проснись. Это всего лишь сон». Она всхлипнула, откинув голову, но не просыпалась. На ее ресницах блестели слезинки. Том нахмурился. Он ненавидел беспомощность. Ненавидел то, что причина ее страданий крылась в нем. Осторожно, почти с непривычной робостью, он положил ладонь ей на лоб. Кожа была горячей, влажной. «Солнышко мое, выйди из темноты», — прошептал он, и его магия потекла тонким, теплым ручейком, не подавляя, а мягко омывая ее сознание, разматывая клубок кошмара. Элиана вздрогнула всем телом и открыла глаза. Один — испуганно-голубой, другой — потерянно-зеленый — безумно метнулись по сторонам, пока не нашли его лица в полумраке. Увидев его, они наполнились таким облегчением, что в груди Тома что-то перевернулось. «Том?..» «Я здесь, — он не убрал руку с ее лба, большим пальцем начал совершать медленные, успокаивающие движения у виска. — Это был сон. Только сон». Она сглотнула, пытаясь отдышаться, и вдруг потянулась к нему, вцепившись в складки его ночной рубашки. «Там… там было так много крови. И ты… ты смотрел такими пустыми глазами. Будто тебя там не было. Будто ты стал… другим. Холодным камнем». Он знал, о чем она. О его «работе». О беспощадной эффективности, которую он применял к врагам и предателям. Он не чувствовал ни угрызений совести, ни страха. Но он чувствовал ее страх. И это его ранило. «Я никогда не стану таким для тебя, — сказал он, и это была не просьба, не обещание, а констатация факта, ясная как закон магии. — Ты видишь меня. Настоящего. Всегда». «Но это же часть тебя, — прошептала она, уткнувшись лицом в его рубашку. Ее голос дрожал. — Эта… холодность. Эта ярость. Я боюсь, что она однажды поглотит тебя целиком. Что от того мальчика, который в приюте делился со мной книжкой… ничего не останется». Том замер. Никто и никогда не говорил с ним так. Никто не смел. Никто не видел в лорде Волдеморе того испуганного, голодного мальчишку Тома Реддла. Кроме нее. Всегда кроме нее. Он легонько притянул ее к себе, разрешив ей найти убежище в его объятиях. Его пальцы снова погрузились в ее волосы, начиная медленно, ритмично расчесывать их. «Тот мальчик, — тихо начал он, глядя поверх ее головы в лунную полосу на стене, — был слаб. Его боялись, потому что он был странным. Его ненавидели, потому что он был сильнее. Он выжил. Он выжил, потому что у него появилось свое солнышко, которое светило даже в самом темном подвале». Он чувствовал, как напряжение понемногу покидает ее плечи. «Тот мальчик вырос. Он стал сильным, чтобы больше никогда не быть униженным. Чтобы защитить то, что ему дорого. Да, в нем есть ярость. Да, в нем есть холод. Но они — инструменты. Стены, которые я возвожу вокруг того, что важно. А внутри этих стен…» Он наклонился, и его губы коснулись ее макушки. «Внутри всегда только ты. Тепло. Свет. Ты — мое напоминание о том, зачем все это. Зачем сила, зачем власть. Не для того, чтобы все сжечь, Элиана. А для того, чтобы построить мир, где никому не придет в голову отнять у меня тебя. Где твои глаза будут видеть только то, что ты захочешь». Он говорил редко и много. Но для нее слова находились сами — тихие, честные, лишенные привычного лоска и манипуляций. «Ты боишься, что я потеряю себя, — продолжал он, не прекращая движения руки в ее волосах. — Но ты — единственное, что связывает меня с этим «собой». С тем, кто может чувствовать. Так что твоя забота… она не ослабляет меня. Она делает меня сильнее. Настоящей силой, а не просто пустым страхом». Элиана медленно выдохнула. Кошмар отступал, растворяясь в уверенности его голоса, в твердости его объятий, в нежности его прикосновений к волосам. «Прости, — прошептала она. — Я не хотела сомневаться в тебе». «Никогда не извиняйся за это, — строго сказал он. — Твои сомнения… они держат меня в тонусе. Напоминают, ради чего все». Он отодвинулся, чтобы посмотреть ей в лицо. Слезы высохли. В глазах, отражавших лунный свет, больше не было паники. Была усталость, но и глубокая, безоговорочная доверенность. «Теперь спи, — приказал он, но в интонации была просьба. — Я останусь здесь. Моя магия будет стоять на страже. Никаких кошмаров. Только тихие сны». Она кивнула, укладываясь обратно на подушку, но не отпуская его руку. Том не стал ее выдергивать. Он просто удобно устроился рядом, опершись спиной на изголовье, одной рукой держа ее пальцы, а другой продолжая бесконечное, медитативное плетение невидимой нити в ее волосах. Он смотрел, как ее дыхание выравнивается, как веки тяжелеют. Его собственная магия, свирепая и бдительная, обвила комнату невидимым барьером, но над самой Элиной она стелилась мягким, согревающим покрывалом, отгоняя любые тени. Да, он мог быть монстром для всего мира. Он им и будет. Но для нее… для нее он всегда будет тем мальчиком из приюта, который нашел свое солнце. И ради этого света он готов был носить любую маску и платить любую цену. Лишь бы эти разноцветные глаза смотрели на него без страха. Лишь бы эти пальцы доверчиво лежали в его руке. Пока это было так, никакая тьма не могла поглотить его целиком.