Простые вопросы

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?

Библия. Новый Завет

***

— Давай поиграем? Руби трогает меня за руку: тоненькая, светлая, как солнечный луч. — Чарли, пошли играть. — Я думал, вы здесь не в игрушки играете. Человек напротив улыбается: открыто, легко. У нет камней: ни на сердце, ни за пазухой. — Нарисуй для меня картину. Я же видел, ты превосходный художник. — Был. Давно… Да, окончил художественный в Род-Айленде. Всегда любил рисовать. Раньше, до… Я кашляю. Что-то не даёт мне продолжить. Колючка в горле. — Воды? Прозрачный пластиковый стаканчик легко сминается под пальцами. Прозрачный, почти невесомый. Ещё чуть-чуть и, кажется, он перестанет существовать. Просто через крохотную трещинку просочится в другой мир и… — Чарли? — Да… Простите. Ха! Дурацкое имя — Чарли. — Тебе не нравится твое имя? — Ча-рли. Чар-ли. — Я смакую буквы на языке. Чарли — что-то лопоухое, косматое. Простецки неуклюжее. — Имя для дураков. Вот… — Я щурюсь. У моего собеседника на шее пропуск на ленте. Имя. Дэвид. Кажется, я знал это раньше. Не знаю даже, зачем стараюсь рассмотреть буквы. Может, просто убедится. — Дэвид. Это что-то сильное. Волевое. Такое знаете… С квадратным подбородком. Он смеётся. Мягко. Он расслаблен, солнце заливает окно. Вся комната полна солнцем. — Говорят, художники видят мир нагим. Они смотрят в самую его суть, скрытую за шелухой. Значит, тебе нравилось рисовать? Нарисуешь картину? Для меня. — Нарисуй пёсика, — просит Руби, — маленького. — Опять? Я точно помню, как рисовал ей лохматого пса на весь альбомный лист на прошлой неделе. Руби мечтает о собаке. — Тебе жалко что ли? Мне не жалко. Я лезу в рюкзак, достаю тетрадь по грамматике: вырвать двойной лист и нарисовать самого грозного пса, который растерзает любого монстра из кошмаров моей сестрёнки. Но Руби хватает меня за руку. — Маленького, — просит она настойчиво, — чтобы отец не нашел. — C детства увлекаешься? О чем он? Ах, да… — Вы о… Картинах, да… Ну, надо было как-то выбиваться в люди. С математикой не в ладах. Цифры — это скорее не друзья, а лучшее снотворное. А когда рисуешь… Как будто сохраняешь что-то… Навсегда. Кусочек мира. Мне со школы нравилась живопись. Мечтал стать знаменитостью. Сам-то я из маленького городка. Знаете, больше всего на свете боялся… Чего я боялся? Почему мне плохо жилось Литл-Спрингс? Там была река. Точно была. Мы ловили рыбу и прыгали в мутные заводи с обрыва. Убегали из дома, когда «уставший» отец засыпал днём перед телевизором, посреди шоу «Мастера на все руки». По выходным мать вела нас на службу в церковь. Она любила музыку. Постоянно включала старенький патефон и млела от звуков органа. Там, возле церкви, было кладбище под раскидистыми дубами. И глядя на старые, вымытые дождями, надписи на погребальных камнях, в резной тени деревьев, я будто слышал шёпот древних мертвецов, что были там зарыты. А лес! Прямо на заднем дворе, стоило пройти лишнюю сотню шагов, и ты попадал в самый настоящий взаправдашний лес. Корабельные сосны поднимались под небеса, вязы, толстые дубы, птичья свиристель где-то в кронах, и трава щекотала щиколотки, если впопыхах натянул кеды без носок. Рай для любого мальчишки. Так чего я боялся? — Может быть остаться в нем навсегда? — Участливо подсказывает мой собеседник. — Иногда этим грешат жители маленьких городов и деревень. Утонуть в рутине… — Простите, я что… Вслух?.. — Да, — смеётся он, — но не переживай. Со мной можно. Так чего ты боялся, Чарли? — Утонуть… Похоже. Скорее, растворится в нем. Стать его обитателем. Заблудится… Это глупо? — Ничуть. — И все же… — что может объяснить человек с именем Чарли, — вы же хотели картину… На стеклянном столе передо мной карандаш и лист А4. Я хватаю его как спасательный круг. В сто раз лучше показать. Я рисую: стволы-великаны. Крону — шатер. Никаких легкомысленных кустиков. Это лес — тяжеловес. Такой начинался у нас за домом, таким я его помню. …трус-с-с… Крак. На бумажке — черная вмятина. Грифель ломается. Мой добрый собеседник берет меня за руку. Я точно знаю, что добрый, потому что злого я тоже видел. — Отличный рисунок, Чарли. — Да. — Жаль, нет людей. У вас же в городе были люди? — Люди? Да, конечно. Кашель подступает. Чертова колючка. Хочется сунуть два пальца в рот и выблевать ее. Но? наверное, это будет неприлично. — Мистер и миссис Филлиган. И Макнейеры — муж с женой. Пастор Рамсфилд. Бетти Кук — официантка в пиццерии. Старина Флинн — толстый одноногий повар в школьной столовой. Вечно жаловался на свой диабет. И Мегги Питтес, и Сайлзы, и Питтчеры и… Да разве всех перечислить? Мне смешно. Конечно, там были люди. Порядочные, степенные семьи, как с открытки… Тихая размеренная жизнь. Все знали друг друга. Все любили друг друга, и всех нас любил Бог. Аминь. — Если у вас долго не сходит синяк, дорогая, потрите его лимонной долькой, — учит Мегги Макнейер мою мать субботним утром за кружкой чая, — а потом обязательно приложите алоэ. Смешно и мерзко. Почему-то руки сжимаются в кулаки. Чем они заслужили мою ненависть? Я бы бросился с моста, только чтоб не стать одним из них. — И друзья были? — Были. Джейми Картер и Малыш Смоки. Даги-Даг. Спайк, Джо, Мэтью… И… Кашель раздирает мне горло. Я почти хриплю. Но мой собеседник ждёт, широко распахнув глаза, почти доверчиво внимает каждому слову, и становится неловко вдруг замолчать на полуслове. — Джейк. Солнце бьёт мне прямо в глаза. Затылок начинает тяжелеть. Голова словно набухает. Будто маленькие добрые гномики льют воду мне через ухо прямо в череп. — Вы дружили с ним? С Джейком? — Да. Нет. Я… Он смеялся. Называл мои рисунки мазней. Но Руби… Руби его любила. Она радовалась Джейку. Постоянно твердила о нем: Джейк, Джейк, Джейк. — Выходит, Джейк был плохим парнем? …трус-с-с… Тонкий свист, как воздух уходящий из проколотой велосипедной шины. — Это из-за Джейка ты бросил рисовать, Чарли? — Да… Он считал, надо заниматься настоящим делом, а не малевать картинки. Он их ненавидел. Он… Говорил… Я беспомощен, пока только рисую. Говорил, надо не сохранить этот мир. А исправить. — Жаль. Толстый шершень и звонкое жало. Ж-ж-жал-л-л-ь. Он звенит у меня над ухом. Ввинчивается в мозг. Ж-ж-жа-л-л-ь. Он сейчас ужалит меня? — Чарли, тебе плохо? Ещё воды? — Нет, я… Весь мой мозг — вода. И внутренности. Говорят, в человеке шестьдесят процентов воды. Мне хочется отжать себя досуха. Скрутить и выжать, чтоб лопнула плоть, стекла кровь. Остался один скелет. Хребет. Настоящий Чарли. …бесхребетный слизняк… Лампа под потолком приятного желтого цвета. Не ядовито-больничного, а уютного, как огонь из камина. За окном ночь, но я будто защищен от мглы за окнами куполом лучистой брони. — Чарли? — Да. О чем… О чем мы говорили, док? Мой собеседник хитро улыбается, потом аккуратно подталкивает мне листок под локоть, и заговорщики шепчет: — А мы не разговариваем. Мы рисуем. Нарисуйте человека. Будет жаль, если в таком прекрасном лесу никто не будет жить. — Я сбегу в лес, — плачет Руби, — Чарли, возьми меня с собой. — Ты слишком маленькая для леса. Мать ругается, когда мы убегаем надолго в чашу, и, пожалуй, она права: Руби всего десять. Мои пожитки уже в машине, в коробках на заднем сидении. Последние жаркие денёчки августа на исходе. С сентября меня ждёт художественный колледж. Кампус университетского братства, команата в общаге. Новый сосед. Лишь бы не ботан. Ненавистный Литл-Спрингс канет в лету. Руби стаскивает рукава свитера ниже, до кончиков пальцев, кутается в него как в шкуру. — Чарли, пожалуйста. — Я приеду на зимние каникулы под Рождество. Ладно? Лицо Руби — одни большие болящие глаза. — Обещаю. И чур без меня в лес ни ногой. Поняла? — Чарли… А Джейк? Он сегодня придёт? Я рисую. Три года колледжа. Может, я приезжал домой чуть реже, чем обещал, но зато теперь в пару линий могу нарисовать крохотную фигурку посреди поляны. — Это?.. — Моя сестра. Руби. Она часто убегала в лес. Мать ругала ее. Иногда даже шлёпала. Плакала и… Конечно, волновалась. Десятилетка в чаще одна. Но ничего не помогало. Лес Руби словно манил. Он протягивает мне карандаши — целую палитру. Я машинально беру коричневый. Крашу платье фигурки. — А вы? — Что — я? Я на крючке. Я чувствую, я заглотил наживку. И накатывает облегчение просто от того, что больше не придется бороться. — Вы волновались, Чарли? — Нет. — Ваша маленькая сестра убегала одна в лес, а вы не волновались? — Думаете, я бессердечный, док? Нет, просто… Джейк однажды сказал, Руби надо навечно остаться там, в лесу, представляете? Что так было бы лучше для нее. Мой собеседник удивлено поднимает брови. Странно, куда смотрели его родители? Разве он — Дэвид? Может Майк или Пит. Но до Дэвида ему как до луны. Добродушное лицо. Круглые очки, первая седина на висках. Белый халат аккуратно выглажен и отстиран — аж смотреть больно на солнце. Разве он — Дэвид? — А каким был этот Джейк? Джейк… Он… Я знал нескольких Джейков в своей жизни, но почему-то, стоит подумать, вижу перед глазами лишь одного. Скомканное начало и певучее-острая середина: Дже-е-ейк. Один слог на одном выдохе. Так стреляют лошадей: одна пуля, но точно в лоб. Секунду назад ещё не было ничего, мгновение спустя — случилось все. Лезвием по горлу. Джейк. Один вопрос. — Это был ты? Один сонный ленивый взгляд. — Сопляк. … — Молоток за два пятьдесят, звоните прямо сейчас… Он всегда покупал эти чёртовы инструменты на теле-распродажах. Хотел внушить себе, что способен сделать что-то полезное. Коричневое платье. Такие носят послушницы в приходском интернате. Там, где Бог — не живут монстры. Мать сокрушалась, что повзрослев, я отказался ходить в церковь. Может, я просто боялся показаться Ему на глаза. — Твоей сестре, похоже, страшно одной в большом лесу, Чарли. Нарисуешь ей дом? Дом для Руби. Какой бы он был? Точно не наш дом: с флагом конфедерации под крышей. И не маленькая комната с серыми стенами и распятием, куда ее отправила мать. И не… Старое кладбище с вековыми дубами стояло за церковью. Я правда верил, что слышал там голоса усопших. — Почему вы спрашиваете, док? — А почему ты зовёшь меня доком? — У вас написано. — Я щурюсь. — Доктор Дэвид Скотт. На бейджике. — И это ничуть не странно для тебя, что мы разговариваем, Чарли? Голова гудит. Скользкий тип. А так посмотришь — божий одуванчик. Но правда… Правда всегда скрыта. За сотней фальшивых декораций. Нагая, истекающая кровью, правда. У нее всегда уродливое лицо и острые зубы. Я не хочу шагать к ней в пасть. — Мы же… Не разговариваем, мы рисуем? — Рисуем. Ему хочется курить. Он постоянно тянется к сигаретам рядом с толстой жёлтой папкой и каждый раз себя одергивает. — Если ты не хочешь рисовать дом для своей сестры, может, нарисуешь ей родителей? — Я… Не могу, я… — Пожалуйста, — плачет Руби, — не бросай меня тут. Это блажь, мать говорит, это просто блажь. Руби пора повзрослеть и перестать выдумывать вздор. — Наши родители… Мертвы. Газ? Это был определенно газ. Они задохнулись во сне. Сказали, несчастный случай. Но… …Трус-с-с… жалкое ничтожество… сопляк… — Это же неправда, да? Это Джейк… Джейк убил их. Доктор Скотт нагибается над столом. Тянется к папке. Достает фотографии. Не лучшие фото. Я узнаю родителей, как только вижу их лица на полароидных квадратах. Странно, за минуту до этого, я мог бы поклясться, что никогда не смогу вспомнить не единой черты их лиц. — Хочешь сказать, Чарли, Джейк проник в ваш дом, закрыл окна дверь и пустил газ? Зачем? — Он… Он любил Руби. И он ненавидит меня… — Почему? — Откуда мне знать? Спросите его. Мы разговариваем уже час или больше. Почему бы вам не спросить его? — Он не отвечает нам, Чарли. И мы говорим не час. Мы говорим три дня. Жалкими урывками. Потому что Джейк мешает нам, как может. Слишком долго. Время на исходе, Чарли. Колючка лезет. Болью, рвотой, рыком. Слюна горчит в глазах белые точки. — Ты должен знать, Чарли. Откуда мне знать? Тот вентиль был тугим. Я сорвал кожу на пальце, пока пытался его свинтить. Но у отца всегда была гора инструментов, и я взял плоскогубцы за два девяносто, чтобы ночью, пока они с матерью спят, пустить газ из трубы в комнаты. — Ты должен знать, почему ты убил своих родителей, Чарли. Они оба — лицемерные сволочи, они убили… — Это сделал не Джейк, Чарли, это сделал ты. А точнее, вы вместе… Она просила меня, она плакала, она умоляла, но я был одним из чертового города. Я слышал, но не слушал. И она… — Потому что ты, Чарли, и есть Джейк, он твоя вторая личность, вспомни! … она умерла из-за ублюдка Чарли, который оставил ее с престарелым педофилом и религиозной мамашей, для которой хорошая молва была важнее юной дочери. — Заткнись, Скотт. Заткнись, ты ничего не знаешь! Он смотрит паршивый сукин сын, думает он меня достал. Хрена лысого. Он — мусор. — Я знаю, Джейк. Папка. Жёлтая папка — слишком толстая. Мне крышка. — Ваш отец был алкоголиком, который бил тебя и мать. А потом он начал домогаться и изнасиловал твою сестру. И она забеременела. Но ваша мать скрыла этот позор. Отправила дочь в интернат при церкви. И там она, одна, в страхе с растущим животом, в котором, как ей твердили, жил ее грех, покончила с собой. Ты ненавидел соседей, которые подозревали что-то, видя синяки на руках твоей матери, но не вмешались. Ты ненавидел себя за то, что уехал жить в университет. Ты винил всех. В детстве Джейк защищал тебя от побоев отца и того ужаса, что витал в вашем доме. Он принял основной удар. Он все знал. А ты, Чарли… Ты просто не заметил, не так ли? Стол перестает шататься. Это штиль. И голос… Мой? — Наш отец… Много пил. Засыпал перед телеком. У нас это называлось — «устал». Соседка удивлялась, почему у матери синяки вечно на руках, но все что сделала, посоветовала мазь. Не вмешалась. А мать, она заводила патефон, заглушить крики — мои и Руби, когда отец нас избивал. Он топтал и выкидывал рисунки собак для Руби, что я ей рисовал. Она хотела собаку. Мать была католичкой. Она боялась Бог от нас отвернется, если правда всплывёт. А потом я уехал в колледж. Я бросил Руби, я не обратил внимания, что она сбегает в лес, лишь бы не ночевать дома. Что носит летом свитера с длинными рукавами. Словно боится прикосновений. Не обратил внимание на ее сбивчивые рассказы, как по ночам к ней приходит монстр. Поверил матери, что это — блажь. Руби пора повзрослеть и перестать выдумывать чушь… И она умерла. Одна. В отчаянии пройдя через ад. Из-за меня. — Да, Чарли. Это тяжелое прошлое. Мне жаль что пришлось заставить тебя вспомнить, но… Но давай оставим прошлое в прошлом. Джейк, Чарли… Он ведь не остановился на этом. Третий день. Да. В начале был другой врач. Злюка. Он кричал и ругался и ничего не добился. А этот смог размягчить сопляка. И тот открыл хлебальник и начал вещать. Он забыл, чем мне обязан… — Посмотри, Чарли, знаешь кто это? Он смотрит. А я смотрю его глазами. Девочка. Не Руби. Другое лицо. Свежее фото. Котенок на руках и задорная улыбка. — Это Мелони, Чарли. Мелани Фоссет. Ее семья — мигранты. Не самая благополучная. Органы опеки обращали на них внимание. Отец бил дочь. А Джейк… Чарли, мы думаем, Джейк случайно увидел это. Полиция составила фоторобот. Сомнений нет, и, Чарли, он убил ее отца молотком и забрал девочку. Он спрятал ее. Джейк думает, он спаситель. Но он похитил ребенка и убил человека. — Похитил, чтобы история не повторилась. — Чарли… Джейк причинил вред этой девочке? Бедный дом на окраине. Свет в окне, высокий мужчина орет на испуганного ребенка. Почему она вдруг показалась мне похожей на Руби? Я шел мимо случайно, я даже не приглядывался. Как я мог увидеть так точно? Ведь совершенно другое лицо… — Нет. Горло уже изодрано. Душа в клочья. Ещё немного и я захлебнусь своей кровью. Металл на языке. Но что мне терять. Моя жизнь — просто шутка. Иллюзия. Мне не жаль. — Он… Запер ее. — Где, Чарли? Где он ее держит? Я тащил. Она упиралась. Она не понимала, что это для ее же блага. Что ей опасно оставаться в том доме. — Чарли. Тебя взяли копы три дня назад. Все это время из тебя не смогли вытянуть ни слова. Точнее из Джейка. Поэтому… Я говорю с тобой. Три дня ребенок один, возможно на привязи, возможно, без еды и воды. Ведь ты здесь и не можешь о ней заботится. Время на исходе. Где Джейк ее держит? Трус. Жалкий трус. Он прятался в своей скорлупе, и из-за этого погибла Руби. Ему давно пора сожрать свой кокон. Он рисует. Широкий правильный круг. Портал в лучший мир. Надеюсь, Руби оказалась там. Маленькая фигурка в коричневом платье перед проходом в неизвестность. — Что это Чарли? — На Кэдми-Роуд дорога раздваивается. Новая через город, а старая идёт через лес… Он очень похож на наш лес, док. Очень. Там есть… — Тоннель… Тоннель в горе? Этот «Дэвид» смотрит на рисунок. Он быстро схватывает. Он достоин этого триумфа. — Не просто тоннель, док. Тоннель — это всегда дверь. — Внимание, группе поиска! В старом тоннеле в лесу. Кэдми-Роуд, двадцать шестая миля за городом. Обыщите, срочно! Там двери, каждые двести футов — убежище для автомобилистов на случай пожара или обвала. Да-да наверняка есть, обыщите там все! Беготня, крики. Мой лес молчит. Он знает меня. Я роняю голову на руки и закрываю глаза.