Персики

Комната в общежитии «Воронов» погрузилась в послеобеденную дремоту. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полузакрытые жалюзи, поймал лишь облачко пыли и тишину. Тишину, которую нарушил скрип двери. Натаниэль Веснински вошел, скинув кроссовки, и замер на пороге. Его взгляд сразу же нашел Жана. Но это был не тот Жан Моро, которого все знали — несгибаемая стена защиты, гроза площадки. Нет. На кровати, подставленной под тот самый солнечный луч, лежал… багет-кокон. Жан, огромный и обычно такой неуклюжий в быту, с поразительной тщательностью завернулся в свое одеяло с головы до пят, оставив снаружи лишь темные непослушные пряди волос. И в мерной хватке его мощных, сейчас совершенно расслабленных рук, прижималась к груди серая плюшевая акула — подарок Натаниэля после одной особенно тяжелой игры. Натаниэль тихо прикрыл дверь. «Жан?» — осторожно позвал он, подходя ближе. Из кокона донесся неразборчивый мычащий звук. Одеяло слегка зашевелилось. «Все в порядке?» Натаниэль сел на край кровати, положив ладонь на скрытый под тканью бугор, который должен был быть плечом. Багет-кокон развернулся. Из складок материи появилось лицо Жана — помятое, без следов обычной суровой маски, с покрасневшими глазами. Он выглядел так, будто его вывернули наизнанку, обнажив все уязвимые места, о которых никто не должен был знать. «Ничего. Пустяки. Просто… устал с тренировки», — пробормотал Жан, уткнувшись лицом в мягкую акулью плавник. Натаниэль знал эту песню. Знаком «все нормально» у Жана было полное самоуничижение. Он терпеливо ждал, проводя пальцами по одеялу, по контуру плеча француза, легкими, успокаивающими кругами. Молчание растянулось, но оно не было неловким. Оно было наполнено ожиданием и доверием. «…Остро захотелось персиков», — наконец, тихо и сдавленно признался Жан, словно говорил о чем-то постыдном. Он даже не посмотрел на Натаниэля. «Глупо, да? Сейчас не сезон. В столовой только консервированные, а они не те… Совсем не те. Забыть. Это бред. Не надо тратить на меня время, Ниэль, правда». Его голос звучал так, будто он просил прощения за само свое существование в этот момент. За эту слабость, за эту нелепую, несвоевременную жажду. Натаниэль не стал спорить. Не сказал «не глупи». Он просто наклонился, поцеловал Жана в макушку, пахнущую шампунем и потом, и мягко произнес: «Я скоро». И ушел. Жан, оставшись один, лишь сильнее сжал в объятиях плюшевую акулу, чувствуя, как волна стыда и неловкости накатывает с новой силой. Он обрек парня на бессмысленную дикую охоту по городу из-за своей прихоти. Прошло около часа. Жан уже почти задремал, убаюканный собственным мрачным настроением, когда снова скрипнула дверь. В комнату вошел Натаниэль, слегка запыхавшийся, с небольшим пакетом в руке. Он сел рядом и, не говоря ни слова, протянул пакет Жану. Тот развернул одеяло, сел и заглянул внутрь. Там лежали два красивых, румяных персика. Не идеальные, не тепличные гиганты, но явно свежие, ароматные, купленные в какой-то маленькой азиатской лавке, где знают толк в фруктах не по сезону. У Жана перехватило дыхание. Он уставился на персики, потом на Натаниэля, снова на персики. Что-то в нем, туго натянутое и болезненное, резко ослабло, оборвалось. Губы задрожали, а по щекам, которые он так яростно тер кулаком всего пару часов назад, потекли горячие, предательские слезы. Он даже не сразу это осознал. «Ниэль… Ты… Зачем? Я же говорил…» — он захлебнулся, отворачиваясь, пытаясь спрятать лицо, но было уже поздно. «Потому что ты хотел», — просто сказал Натаниэль, как будто это был самый очевидный закон мироздания. Он отнял пакет, достал один персик, взял нож со своего стола и ловко, тонкими ломтиками, начал его нарезать прямо в ладонь. «И потому что я хотел. Для тебя». Он протянул Жану первую дольку, сочную и благоухающую. Тот взял ее дрожащими пальцами, попробовал. Вкус был именно таким — сладким, немного с кислинкой, солнечным. Вкусом заботы, которая не требует оправданий. И Жана окончательно прорвало. Он опустил голову на колени Натаниэля, всхлипывая, сжимая в руке тот самый ломтик, а другую запустив в волосы младшего, цепко, как тонущий за соломинку. «Прости… Я… Я такой идиот…» «Тише, все хорошо», — Натаниэль отложил персик и нож, обнял Жана, притянул к себе, позволив тому выплакать всю накопившуюся усталость, неуверенность и давление. Он гладил его по спине, по голове, шептал что-то нежное на смеси английского и ломанного французского, который перенял у Жана. «Я здесь. Я с тобой. Все хорошо, мой багет». Они так и просидели, пока Жан не иссяк, оставив после себя лишь тихую, счастливую опустошенность и мокрое пятно на штанах Натаниэля. Француз оторвался, смущенно потянувшись за салфеткой. «Вот. Доимай своего «Шарка», — Натаниэль снова протянул ему тарелку с нарезанным персиком, и на этот раз его глаза сияли теплой усмешкой. Жан взял тарелку, отломил половину и, не выпуская плюшевую акулу из-под мышки, протянул Натаниэлю. «Делись. Или Шарк обидится». Они доели персик в тишине, плечо к плечу, спина к спине. Закатное солнце окрасило комнату в золото. Давление сезона, ожидания, груз прошлого — все это отступило, растворилось в сладком соке и тихом сопении Жана, который, наконец, полностью расслабился, положив голову на плечо Натаниэлю. «Спасибо», — прошептал Жан, уже на грани сна. «Всегда», — так же тихо ответил Натаниэль, целуя его в висок. И для них обоих в этом слове заключался целый мир — мир команды «Вороны», их общей комнаты, плюшевой акулы и вовсе не бредового желания съесть персик не в сезон. Их мир.