рукописи горят

— Кон... кор-а-тум? — Селина нахмурилась, потерла кожу за ухом, под ремешком респиратора, и с сомнением перевела взгляд на проводника. Тот уже не смеялся, но обернулся к ней, улыбнулся глазами — кажется, сочувственно. Селина вздохнула, с нарочитым шумом выпустив воздух через фильтр. Еще раз покатала Фонему на языке, начертала Морфему перед мысленным взором... Не помогло. Слово не поддавалось. Нет, она могла произнести, могла бы и прочесть — это не первое и не последнее неизвестное слово. Проблема в другом. Слово ощущалось неправильно, и вот это было впервые. Его звучание казалось вполне знакомым, и одновременно чужеродным, острым и резким. Даже плавная и певучая речь проводника-кочевника не сгладила эту остроту, а напротив, подчеркнула контраст и неприглядность. Фонема горчила на языке, отдавалась болью висках — тренированный разум семантии реагировал остро на лишенное привычной гармонии сочетание звуков. Эти рубленые, колючие звуки больше подошли бы для горла, набитого пеплом и битым камнем, чем для живого голоса... Селина поежилась от неприятного образа. Думать о Морфеме теперь тем более — не было желания, как и необходимости. Она глубоко вдохнула, фиксируя внимание на тягучем сопротивлении воздушного фильтра, и уставилась на тропу под ногами, и на плечо проводника перед собой. Впрочем, не то чтобы она видела какую-то тропу в темно-сером пепле — сухом, горячем, мерзком пепле, который липнет к одежде, забивается в волосы и глаза. Единственная вещь, к которой пепел не прилипал, это синий плащ кочевника. Как и единственный человек, который мог ориентироваться в Пустошах так, будто ему шепчет направление ветер, — это сам кочевник. Кочевник чуть замедлил шаг, повернул голову, хитро закутанную в ткань, и слегка сменил направление. Теперь их процессия плавно спускалась с пепельной дюны, то ли следуя маршруту, то ли обходя препятствие, ведомое только кочевнику. Селина сбилась с шага, наблюдая как проводник скользит вдоль бархана: грациозно и ловко, без малейшего напряжения, как по лестнице... Ее ноги при спуске особенно глубоко вязли в пепле, словно Пустошь решила сожрать хотя бы ее ботинки. Селина фыркнула от этой мысли, подскользнулась на очередном шаге, вскрикнула, и проехала вперед и вниз на добрый метр. Лямки вещмешка ударили в плечи, и, проскользив еще немного, Селина остановилась, сразу же ощутив, как под ребрами расслабляется напряжение. Она обернулась к кочевнику, улыбаясь глазами, и ожидала, что он снова скажет нечто поучительное и строгое. Он только занял свое место впереди процессии и продолжил с того, на чем остановился. — Кон-кор-дат, — Он нарочно произнес Фонему рублеными слогами, и у Селины свело скулы от семантического привкуса. — Конкордат Уотер-Блэк, Hydramelium Concordia... Дети алчности и тоски. Селина вслушивалась в переливы интонаций с ожиданием и трепетом: о загадочном союзе людей "черной воды" она ничего толком не знала — и этого всегда было достаточно. До экспедиции. Голос кочевника обволакивал разум, словно обнажая пред ней Гносис одной острой Морфемой. Он продолжал: — Их города стоят на спинах мёртвых морей, их вода давно стала чернильной тенью. — Он не сбивался с шага, а голос звучал размеренно и тяжело, но не выдавал эмоций. — И мы иногда пьём из их колодцев, ибо жажда сильнее гордости. Селина попыталась стряхнуть оцепенение, спросила: — Они ведь торговцы? Я слышала, что... — Ее тон оказался неожиданно тихим и хриплым, пришлось прокашляться, чтобы размять связки. Проводник обратил на Селину внимательный взгляд и дождался ответа. — Что караваны торгуют с Портами, как и Город. — Они связывают друг друга договорами, как рыбу в сети. — Кочевник кивнул. Он поднял руку и показал ей жест: сжал пальцы, словно пытался что-то схватить. — Но разве можно пленить ветер? Кочевник остановился, чтобы коротко заглянуть ей в глаза, и показал пустую ладонь: — Они пытаются.