Запертое проклятие

      — Тайо-о-кун! — Микадзуки сквозь кусты пробирается на задний двор. На лице шаловливая улыбка, глаза горят непоседливо, а Тайо только устало выдыхает.       — Мика, ты же знаешь: тебе сюда нельзя.       — Тут всё равно никого нет! Ну, кроме тебя.       Микадзуки подбегает к старшему, который не меняет сурового взгляда, и устраивается рядом, не пытаясь сесть аккуратно и оставляя на кимоно новые складки. Садится, подражая Тайо: вольно, согнув одну ногу в колене, а вторую подбирая под себя. И смотрит, ждёт оценки: так же он хорош, стоит ли ему так делать, сколько раз ещё можно прийти и остаться незамеченным.       — Это же место для неудачников, — выпаливает с нетерпением Микадзуки, — тут вообще никого нет!       — Но правила есть правила, — повторяет Тайо, — тебе нельзя уходить из пристройки.       — Но там скучно! Одному совсем нечего делать, а ты тут — совсем рядом… Ничего же не случится, если я буду сидеть?       — Но ты же хочешь не просто сидеть? — Тайо знает сценарий, всё это происходит далеко не в первый раз, и этот разговор тоже. Он подпирает щёку рукой и смотрит на дрожащий огонёк в глазах младшего.       Он ещё ничего не значит, никуда не вырывается, не касается того, что лежит дальше тела, но — он к этому стремится.       — Говорить хочу, играть хочу, — загибает пальцы Микадзуки, — гулять хочу. Всё хочу!       Звучит безобидно, и если огонёк держать в узле, он и не подумает разрастись.       — Вот ты слышал, Тайо-кун? Говорят у клана Шиндо большая беда.       — Это какая? — делает вид, что не знает. Но хуже того, что Микадзуки знает об этом, а ведь не должен.       — Мол, божество они своё потеряли. Но как его можно потерять? Они с ним столько носились, чтобы потерять?       — Откуда ты об этом вообще узнал? — Тайо изо всех сил прячет негодование.       Его едва ли хватает, чтобы сдерживать огонёк, который так легко потерять из виду.       — Ну там… — начинает обтекать ответ Микадзуки. — Прачки ходили… Говорили всякое, а я подслушал.       — То есть ты ещё дальше уходил, чем положено?       — Так мне вообще никуда не положено! Конечно выходил! Знаешь, как здесь скучно? Хоть тебе и не рады… — унывает Микадзуки, и Тайо прощупывает в себе вину. — Ты-то можешь ходить куда угодно. Куда угодно отсюда, а мне даже на задний двор нельзя. Ты свободен, а я… Я тут.       — Мика…       — Но я знаю, это потому, что от меня толка нет, а убивать не хотят. Зачем ещё больше крови на руках…       Микадзуки ногу опускает и взгляд его тянет вниз.       В пристройке он живёт уже семь лет. Семь лет пробирается на задний двор, чтобы выловить такого же неудачника, как он, и показать, сколько чувств рождается и гаснет в десятилетнем мальчике.       Прислуге запрещено с ним говорить: они оставляют рис, воду и пропадают до следующего дня. Много еды на Микадзуки не выделяют: все только и ждут, когда он утратит свои силы, как погаснет вместе со своими чувствами, как огонёк истлеет и ветер сорвёт его жизнь. А если он надумает пробраться внутрь дома, никто не пожалеет сил, чтобы наказать. Ведь повод есть: нарушенное правило, проигнорированый запрет.       Микадзуки — мальчик, от которого отказалась жизнь, Но сам он об этом не знает и продолжает своё существование с чашкой риса, стаканом воды и пристройкой, которую делит с навязчивыми насекомыми и голодными грызунами.       Тайо нечего сказать в оправдание своего клана. На всё есть свой порядок, и Микадзуки в него не входил.       — Как думаешь, что случилось с их божеством? — спрашивает Микадзуки.       — Наверное, оно перестало желать быть божеством.       — Почему? — искренне удивляется.       Тайо сам не знал, почему так сказал. Это был честный, но не понимаемый им ответ. Кто бы захотел быть запертым в алтаре? Кто захотел бы слушать молитвы? Кто бы отдал себя ради других? Никакому божеству человеческая участь не нужна.       — Наверное, это как с пингвином, который направился в горы…       — С каким пингвином?       Микадзуки мало что знал о современном мире. Доступа к нему не было, как его получить, он не знал. Поэтому и хватался за все новости, которые шепчут по периметру поместья.       — Обычно как? Пингвины идут к воде: там их стихия, там еда, там жизнь. Но один пингвин решил выбрать другой путь: он свернул и направился в горы. Туда, где ничего нет.       — Он выбрал смерть? — без сомнения спрашивает Микадзуки.       — Наверное. Иначе зачем идти туда, где тебя ничего не ждёт?       — Так может его и в воде ничего не ждало?       — Там его выживание.       — Но выживание — не жизнь.       Микадзуки это знал по себе, поэтому стремился — стремился каждый день оказаться дальше заднего двора, но черту переступить не мог. К тому же его всегда ждал страж, готовый заговорить и переманить мальчишеское внимание байкой о пингвине.       — Может, и божество решило выбрать другую жизнь? Жизнь лучше той, которая была.       — Может быть, — не отнекивается Тайо. — Никто этого никогда не узнает.       — Почему?       — А кто спросит? — планомерно, как и каждый раз, Тайо теряет нить разговора. Ему трудно концентрировать внимание и не забывать о том, как они пришли к одну положению, потом к следующему.       — Я! Я! Я, я, я! — Микадзуки тянет руку вверх, тянет до самого потолка, пока не наваливается на Тайо. — Я спрошу, только отпустить надо! — Минуту назад говорил о собственной смерти, а потом улыбается как подсолнух, обращённый к солнцу. — Может, так и надо сделать?       — Как же? — Тайо берёт Микадзуки за руки, пытается отвести от себя, но тот прижимается к плечу.       Это ещё Тайо себе позволяет, хоть и знает: было бы лучше никак не позволять.       — Как пингвины, пойти в горы. То есть все остальные пингвины, они как? Они вот тут, в главном доме, у воды. Тут еда, земля и прочее. А я пойду в горы. — Микадзуки бросает непрошеный взгляд в кусты, за которыми прячется пристройка, воображает себе свой маленький дом и то, что может быть за ним. Горы. Неизвестные. Невидимые им доселе. Новая жизнь без старых устоев. Без правил, которые ни перед кем не нужно повторять. — Если я пойду туда, меня же никто не остановит? Потому что все подумают, что я сам решил пойти на смерть!       Тайо смотрит на плотные кусты, сам зарывается в зелень, листья хлопают его по лицу и просят прийти в чувства. Микадзуки об этом раньше не говорил, а если заговорил сейчас, то мысль не отпустит. Ни завтра, ни послезавтра. Пока не выберется, он будет думать о горах и пингвине.       — А меня ты оставишь, Мика? — больно говорить эти слова, колет от растерянного взгляда мальчишки, у которого в жизни ничего нет, хочется ненавидеть себя ещё сильнее, что позволил мерзким словам вырваться наружу только для того, чтобы сохранить ещё более мерзкий порядок.       — Ну… Я не хотел… — касается Микадзуки. — Я… Не брошу тебя, Тайо-кун. — Его маленькая рука ложится на ладонь, и пальцы хватаются как в последний раз. — Но, может, ты пойдёшь со мной? — позволяет себе маленькую надежду, которой сбыться не дано.       — В горы? — Именно туда. — Может быть, ты и выживешь там, Мика, но я — нет.       Микадзуки хочет отпустить: не держаться за руку, не цепляться одиноким взглядом, стать самостоятельным и отправиться в пути, но он всё тут. Рядом и телом, и мыслями. Сомнение — оно есть всегда, но если держать его в узде, оно не разрастётся, не погубит мысли и внедрённые десятилетием назад правила. Сад устоев продолжит цвести ещё долго. Или хотя бы столько, сколько будет необходимо.       — Пойдёшь без меня? — давит отчаянно Тайо, а Микадзуки склоняет покровительственно голову.       — Нет. Одному страшно… Даже если у меня никого нет, есть ты, Тайо-кун.       — Я тоже так думаю, Мика. Я…       Порыв ветра сносит мысли, а Микадзуки позволяет себе обнять старшего. Он мог бы уйти, мог бы открыть новый мир, даже если кажется, что ничего, кроме смерти, его не ждёт. Это лишь одна точка зрения, а существует их бесчисленное множество, и с каждой секундой множества увеличиваются. В горах есть свой мир, даже если думаешь иначе.       — Говорят, Шиндо притащили к себе проклятие, и оно погубило их бога, — рассказывает Тайо, а Микадзуки замирает, прислушиваясь. Такой маленький зверёк, который застывает на месте, потому что знает: если дёрнется, что-то да потеряет. — Они взяли на себя обязанность избавиться от него, но, выходит, что ничего не вышло.       — И что теперь с ними будет?       — Не знаю. Будут ждать нового божества, если оно решит к ним прийти.       — А как оно к ним приходит?       — У них надо спросить. Скорее всего, заключили пакт. Если бы все об этом узнали, то не только Шиндо бахвалились богами.       — Но… Договор можно заключить и с проклятьем. Вдруг божество Шиндо — это проклятие, которое они передают из поколения в поколение?       — Ха-ха, — смех выходит сам собой, — это очень смешно: значит, одно проклятие погубило другое. Наверное, оно было сильным.       — Очень сильным. — Микадзуки крепче обнимает Тайо и ложится к нему на ноги. — А ты, Тайо-кун, заключил бы договор с проклятьем?       Ветер неугомонно носится по двору, шуршит низкой зеленью, подхватывает опавшие листья и подбрасывает их в небо, а Тайо смотрит и не может оторваться.       — Да, наверное.       — А на что бы ты согласился?       — Уйти отсюда.       — Так ты можешь, разве нет?       Тайо опускает голову и смотрит в чистые глаза, в которых то зелень, то небо и желание знать о мире всё-всё. Но это всё-всё самая недоступная для Микадзуки вещь. И Тайо сам к этом причастен.       Чёрные жёсткие волосы цепляются за пальцы, когда Тайо пробует их погладить. Микадзуки подставляет голову и просит ещё: внимания, ласки, поглаживаний. Разговоров о пустом и живых эмоций, которые на других людях он видит так редко.       Тайо и Микадзуки были похожи. До десяти лет, а потом, известным ходом, их пути разошлись.       Они оба были неудачниками и должны были провести всю жизнь на заднем дворе, едва ли пересекаясь с членами собственной семьи. Их клан немногочислен, но жесток в отборе. Ни Тайо, ни Микадзуки его не прошли. Мать Тайо не хотела становится обузой и вскоре вновь забеременела, выносив достойного наследника, а о Тайо суждено было забыть.       К своему удивлению, Тайо не был расстроен, обижен или огорчён. Он понимал, почему с ним так обошлись и ему было достаточно. Но Микадзуки за свою мать держался до конца, а она надеялась, что её первенец станет особенным. Она его холила и лелеяла, повторяла главе клана, что свой потенциал Микадзуки покажет. Нужно время.       И никто ей не верил, кроме сына. А мать верила так отчаянно, что неудачу восприняла, как собственное поражение, непригодность.       Микадзуки уже забыл, как его мать вновь забеременела, что у неё было три выкидыша, он забыл, что видел её подвешенное тело, и причину, по которой его навсегда поселили в пристройке.       Микадзуки остался маленьким мальчиком, о котором Тайо должен теперь заботиться.       — Я бы хотел уйти и взять тебя с собой, — отвечает наконец Тайо.       — Но в горы со мной ты не хочешь?       Тайо качает головой.       — Нам нужно не туда…       Глаза Микадзуки начинают слипаться. Он хочет задать ещё много вопросов: куда нужно? Почему они не могут пойти прямо сейчас? Что их держит, если клану они не нужны? Но все мысли перехватывает сон. Микадзуки бурчит, держит край кимоно, а дыхание умиротворяется.       Тайо не двигается, редко дышит, продолжает перебирать отросшие волосы. А потом сам собой замирает. Не позволяет голосу проникнуть на задний двор.       Он относит Микадзуки в пристройку, там укладывает на футон и гладит по голове, которая меньше его руки. Она так удобно помещается, так легко в ней пропадает, будто Микадзуки не десять. Ещё меньше. Но это от недоедания, от усталости, от нереализованных желаний, за которыми не угнаться, к которым не подойти, за которыми не пролезть.       Тайо бы отпустил его на гору. Даже если обещают смерть, голод и холод.       Потому что у Микадзуки такая же жизнь здесь — в пристройке, где нет света без солнца, нет свежести без ветра, нет насыщения без чашки риса и сторожа на заднем дворе.       Микадзуки до сих пор маленький, а Тайо уже вырос, набрал массу и мышцы, знания о мире и страх перед неизбежным.       — Спи сладко, Мика, — прощается Тайо, но руку от головы не отнимает. Боится, что уйдёт и больше никогда не вернётся, не увидит ярких глаз и не услышит звонкого голоса. Боится, что неизбежное придёт тогда, когда он вернётся. И обратно уже будет не свернуть: не отделиться от группы, не взять за руку и не пойти навстречу неизведанному.       Горько уходить, горько оглядываться через плечо, горько возвращаться на задний двор и открывать сёдзи. Шагать по татами проще, но больнее — трострик слишком сухой, слишком острый, слишком сырой.       — Тайо, — не сдвинулась ещё дверь, как отец зовёт по имени.       Тайо поправляет хакама и садится перед уважаемыми членами своего клана, складывая руки на коленях.       — Сегодня всё так же? — спрашивает старик слева.       Тайо уверен, что знает его имя, как и трёх других, но в свете андонов их лица как одно. И у отца тоже.       — Да. Без изменений, — безразлично докладывает Тайо.       — И Микадзуки ни о чём не догадывается?       — Нет. Он по-прежнему уверен в том, что видит.       Тайо слышит одобрительные хмыкания.       — Но сколько мы сможем его сдерживать? — говорит старик справа. — Десять лет — и никакого прогресса.       — А сколько лет нужно, чтобы приручить проклятие? — Тайо не даёт словам покоробить себя.       — Хоть Микадзуки и молодое проклятье, это не значит, что сущность сдастся без боя.       Тайо держит лицо ровно, но глаза сами тянутся к татами, пересчитывать трострик.       — Что ты думаешь, Тайо? — обращается отец.       Тайо хотел ничего не думать. Он хотел вернуться в мир, где Микадзуки ещё десять лет и он осознаёт себя как ребёнок, а не становится сущностью, которую заключили под контроль члены его семьи, когда он обратился проклятьем.       — Думаю, что лучше держать его в таком виде.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает недовольно мужчина ближе к середине.       — Мы… Навряд ли мы сможем удержать проклятие.       — Почему же? Шиндо владели целым богом.       — Это не говоря о том, что они его потеряли, — ехидно напоминают слева.       — Они делали это ни одно поколение, а у нас… проклятье только растёт.       — Разве не легче его удержать, когда оно ещё молодое?       — Молодое, но не предсказуемое, — отвечает отец Тайо, — мы не знаем ни силу, ни условия договора, ни предел его возможностей.       Тайо должен делать вид, что, если разговоры о Микадзуки его не увлекают, то хотя бы не вызывают желчи, которую нужно сохранить в желудке, пищеводе, горле, на языке, но не дать ни капли стечь наружу. Все эти старики должны думать, что Тайо получает такую же выгоду, как и они, общаясь один на один с проклятьем, никто не должен его заподозрить в том, что он ищет выход.       Отец — может быть — подозревает, ведь Тайо и Микадзуки с самого детства были неразлучны. Они родились в один год: Тайо зимой, а Микадзуки летом. Одинаково были обделены силами и одинаково провели всё своё детство на заднем дворе дома, выполняя бытовые поручения.       Им вместе исполнялся год, два, пять, семь, девять и десять. Потом уже Тайо исполнилось одиннадцать, двенадцать, а Микадзуки так и оставалось десять. И телом, и душой.       — Но хотелось бы знать, как мы сможем к нему подступиться? — уточняет середина, и Тайо усердно всматривается в неё, только ничего, кроме очертаний, он в этом мире не видит.       Ни запаха, ни теплоты, ни вкуса. Только бесконечные переживания прошлого в настоящем и полное отсутствие перспектив в будущем.       — Пока Микадзуки нам доверяет, пока он живёт спокойно, — читает машинно Тайо, — я уверен, что и с проклятой частью мы договориться сможем, только нужно делать аккуратно, иначе… всё будет как в прошлый раз.       Старики уже не хотят слушать его повторяющиеся речи, старики хотят получить силу, старикам важно потягаться детьми с другими кланами, которые точно так же взращивают и используют детей, но ошибки десятилетней давности ещё пугают их, заставляют умерить амбиции и выдохнуть. Сделать вид, что они доверяют Тайо, который держит под контролем своего лучшего друга. Проклятие их клана.       Никто уже не думает о Микадзуки как о человеке, он перестал им быть, когда его душа сорвалась. Желания матери, её неудачные беременности и самоубийство подвели сыновью душу к краю. Туда, куда сами души не приходят, их вынуждают.       Родившееся проклятие многих убило, ещё больше людей покалечило, а Тайо помогло найти свои силы. Тайо был уверен: их не было. Это Микадзуки их создал. Породил.       Тайо хотел так думать, иначе почему его сила так удачно подходила для заточения остатков души и тела человека, вместе с которым он рос и с которым рассчитывал состариться на заднем дворе, любуясь новыми цветениями? Тайо — это темница для проклятия, его новая реальность и переписанное прошлое.       Пока Микадзуки не знает о том, что живёт ненастоящую жизнь, что он того же возраста, что и Тайо, что его силы погубили многих, он находится в состоянии гармонии. Силы проклятья подавлены, человеческая часть побеждает ту, которая должна её разорвать. Разорвать, стереть, уничтожить, чтобы самой жить в настоящем мире.       Тайо не сможет сдержать эту новую, выросшую сущность, но может бесконечно договариваться с маленьким мальчиком, который всегда стремится наружу.       Старики говорят ещё много, Тайо ровно видит и слушает, как о его друге говорят: как об эксперименте, о мёртвом теле, которое необходимо вскрыть и изучить, как о попытке превознестись над остальными кланами и поглотить их, насильно сделав частью себя.       Проклятье Микадзуки — это долгосрочная возможность стать лучше в глазах мира.       — Тайо, — обращается отец, когда Тайо покидает комнату совещаний, — тебе верят, только потому что ты знаешь, что сейчас происходит с проклятьем. Если бы кто-то мог попасть внутрь твоей темницы, это был бы совсем другой разговор.       — Я знаю, отец. Но чего вы от меня хотите? — Голос непроизвольно становится жёстче. — Я могу сделать всё быстро, но плохо, и кому тогда отвечать за результат? Будет ли кому вообще отвечать за результат?       Так Тайо и приходилось разговаривать, чтобы его не разоблачили, чтобы верил не только отец, но и старики, чтобы Микадзуки не думал о горах и своём спасении, потому что его спасение — это смерть, а смерть — свобода для проклятия.       И Тайо один должен за это отвечать. Никто ему больше не помощник, а если такой появится — он его как можно быстрее спровадит.       Мало кто поддержит его мысли о возвращении человека, а не выращивании проклятья. Человек им неугоден, он слаб духом и телом, никаких сил в нём не прижилось, а проклятье в случае провала можно уничтожить.       — Я делаю это ради нашего клана, — врёт в очередной раз Тайо и уходит. Выбора не верить нет ни у кого: ни у отца, ни у стариков, ни у Микадзуки. Врать ему Тайо меньше всего хочет, но иначе не получается.       Ему уже двадцать, а Микадзуки до сих пор десять. Большая часть его воспоминаний подменена, часть стёрта, а сознание желает роста, только ему некуда расти, ведь кроме пристройки и заднего двора, мира в темнице не существует.       Нет дома, нет коридоров, нет дверей, нет прачек и слуг… Но Микадзуки может услышать их. Его сознание резонирует с реальностью, и как с этим поступить, Тайо ещё не решил.       Микадзуки может услышать то, что нельзя. То, что пошатнёт его уверенность в выдуманном мире. То, что заставит свернуть с пути, который избрал Тайо, и тогда никто его не сможет остановить, никто его не сможет догнать.       Гора будет близко, а вода — далеко, и не развернуть, не оглянуться. Гора — это символ, достигнув которого Микадзуки потеряет себя. Тайо потеряет друга, а клан — историю.       Тайо не может позволить Микадзуки жить по своим правилам, не может исполнить его желания, он может только приходить и ждать, когда Микадзуки вынырнет из кустов и сядет рядом, прижмётся к плечу или попросит его поднять над землёй одной рукой.       Обычные разговоры, привычные взгляды и старые чувства, но даже их недостаточно, что запереть душу.       Тайо знает, пусть и пытался столько лет поверить в обратное.       Того, чья душа рвётся наружу, не остановить. И пусть освобождение займёт не один год, однажды Микадзуки точно вырвется.       Он или проклятье.       На дворе ночь. Тайо съедает остатки еды прямо на кухне, в купальне обтирается холодной водой, меняет одежду на свежую и возвращается на задний двор.       У него нет никакого плана, никаких идей. Ему нужно узнать хоть у кого-то, как исправить положение, но для этого придётся оставить Микадзуки одного. А если оставить его одного, то неизвестно, как далеко он сможет зайти. Тайо не разорваться. Но и проклятье не отделится от маленького Микадзуки. В целом, они равны.       Тайо хочет договориться, но ещё не придумал, о чём и что послужит ценой. Может быть, поход до гор. Может быть, несколько разговоров о божествах. Может быть, человеческая смерть.       Тайо садится на деревянный пол, одну ногу сгибает в колене, а вторую подбирает под себя. В темнице тоже стоит ночь, а Микадзуки спит. Тайо прикрывает глаза и уговариват себя заснуть. Хотя бы сегодня. Завтра будет тяжёлый день и послезавтра тоже.       Сокрытие правды не обходится без тяжести на сердце, но это совсем маленькая цена за временный покой, который растянулся на десять лет.