I gotta go now

Лепестки рассыпались по раковине, смешиваясь с кровью из самих глубин легких. Они попадали на руки, волосы и даже пол, засоряя всё пространство вокруг. Элисон подняла глаза в зеркало, и на фоне алых крупинок увидела своё осунувшееся лицо. Разросшиеся за последние дни синяки под глазами контрастом отражались с болезненной бледнотой кожи. Растрёпанные волосы едва походили на какое-то подобие причёски лишь благодаря их натуральной волнистости. Домашняя майка уже давно покрылась неотстирываемыми пятнами всех цветов мира, и она бы никогда её не надела, если бы не предверье четырнадцатого февраля. Почему, спросите вы? Ответ прост. Однажды Элисон угораздило влюбиться. Отчаяно и бесповоротно, до головной боли и звона в ушах. Натали Рене Уокер ворвалась в её сердце и голову внезапно, как болезнь, и осталась там навсегда. Однажды Элисон встретила свою старую подругу спустя год после выпуска, и что-то в её сердце дрогнуло. Лишь потом она поняла, что уже в тот момент нужно было пресечь это чувство на корню. Но тогда она не знала, как много боли оно принесёт. Они поддерживали общение два долгих года в звонках, сообщениях и бумажных открытках, которые Рене отправляла во время операций корпуса мира. Их дружба стала только крепче, когда она ушла в независимую журналистику и переехала со своим парнем в Нью-Йорк. Элисон ждала, надеялась и любила. Она мечтала о том, что их отношения чудесным образом распадутся, и Рене почувствует что-то похожее к ней, чувство настолько же сильное как-то, что горело в душе девушки. Но в вечер четырнадцатого февраля, когда Уокер позвонила подруге и рассказала о предложении руки и сердца и предстоящей помолвке, что-то внутри неё сломалось. Кашель вырвался из её груди с мелкими лепестками розоватых пионов. С этого момента и началась многолетняя боль. Вся её жизнь теперь строилась не только на её желаниях и амбициях, но и на приступах, преследующих её. Она научилась мастерски их скрывать, но с каждым годом было все труднее. Это было ужасно, но всяко лучше, чем изолироваться от мира на и так знатно укоротившийся остаток жизни. Она принимала болеутоляющее, пробовала самые разные виды подавителей и замедлителей роста цветов, но всё это было временным решением. Ведь все эти средства будто полностью переставали работать в середине февраля. Именно в предверье самого романтичного праздника её болезнь обострялась до предела, и она не могла скрывать ни кашель, ни кровь, ни бутоны. Все думают, что она берёт отпуск каждый год, чтобы провести уикенд, полный приятных утех, и так даже лучше. Это создавало иллюзию того, что у неё кто-то есть, что её жизнь бьёт ключом и что о ней не нужно беспокоиться. Элисон ненавидела жалость. Но больше всего она ненавидела день всех влюблённых. Она снова подняла глаза на своё отражение, и поняла, что даже не заметила, как отключилась на несколько секунд, едва удерживая себя от падения за край раковины. Она вся дрожала, и по коже пробежали мурашки. Боль в груди не утихала, но она хотя бы была постоянной, что было лучше, чем острое жжение, которое настигало её во время кашля. Она ненавидела свою жизнь. Несколько нераскрывшихся бутонов тёмно-бордового, почти чёрного цвета лежали около слива. Она медленно взяла один из них в пальцы, раскрыла лепестки. Около центра они были ярко-красными, будто ещё не успели потемнеть до того, как отсоединились от стеблей и вышли наружу. Этот кровавый цвет будто насмехался над ней. Она знала, что значат красные пионы. Любовь. Страсть. Желание. Преданность. И ведь это было чертовски глупо с её стороны. Она могла бы уже давно всё это закончить — одна таблетка, и все страдания исчезнут. Да, она лишится большей части своих эмоций, но ведь так даже лучше? Прожить отведенные ей года без разочарования, грусти, боли и невзаимной любви звучит как не такая уж и плохая альтернатива. И тем не менее, жизнь без чувств совсем не привлекала Элисон. Они позволяли ей творить — то, чего ей так не хватало большую часть жизни. Она пропускала их сквозь себя, позволяя им обрести форму — в костюмах и платьях, в скетчах и показах, она давала им свободу выйти во внешний мир через неё. Это ранило, давило и ломало, приподнимало и швыряло о стены, но именно они позволяли ей хоть на краткие мгновения почувствовать себя живой. Почувствовать себя настоящей. Кашель снова залестнул её легкие. Элисон чувствовала, как сквозь него пробираются новые цветы, и пыталась поскорее вытащить их из себя, но они будто специально застревали в горле, не давая сделать полноценный вдох. Они цеплялись за стенки, тяжело пробираясь, и в конце концов выпали с каплями смеси из крови и слюны. Девушка взглянула на бутоны, и сквозь пелену ей удалось разглядеть оттенок. Серо-сиреневые. Цвет, больше похожий на пыльную лаванду, чем на пионы. Проморгавшись, Элисон оттолкнулась от раковины и на шатающихся ногах направилась в гостиную. Сил хватило лишь взять телефон с журнального столика, а затем она медленно опустилась на пол недалеко от стены. Поиск в интернете быстро выдал результат. Сиреневые цветы при ханахаки чаще всего означают любовь, потерявшая надежду, тоску, меланхолию и принятие неизбежного страдания. Как иронично. Девушка даже тихонько усмехнулась, но за этим последовала новая волна кашля, порождая всё больше и больше лепестков, мягких, почти прозрачных. Они казались безобидными, но их было так много, что горло сандило всё больше, на полу скапливалась целая кучка, а они всё никак не заканчивались. И всё же вскоре кашель ослаб, и Элисон снова позволила себе подумать о тщетности своего бытия. В детстве мама всегда говорила, что любовь никогда не дает тебе того, чего ты желаешь. Её превозносят и делают центральной жизненной фигурой, но на самом деле она жестока, коварна и тщеславна. Она делает больно там, где ты не ожидаешь, бьёт по самым уязвимым местам, и всё, что тебе остается — это смиренно ждать, какой вердикт она вынесет вашей судьбе. Смилостивился ли она, или решит, что пережитых вами страданий недостаточно. Даст ли она вам надежду, потешит ваши души взаимными чувствами, или разобьёт ваше сердце вдребезги, оставив его кровоточить в одиночестве. Любовь, говорила мама, самое жестокое создание на земле, и именно поэтому тебе стоит её избегать. То, что показывают по телевизору или в кино, никогда не является правдой. Это вылизанная правда, которая сделана специально, чтобы мы в неё поверили. Ведь с верой в лучшее жить, как кажется многим, проще. Вот только эта вера может обернуться еще большим страданием, тем, о котором никто не говорит. И именно поэтому лучшее выбор, который можно совершить — предаться одиночеству. Не в общем смысле, конечно, не уйти в отшельничество куда-нибудь в леса. Её концепция заключалась в том, чтобы всю жизнь не подпускать к своему сердцу ни одного человека. Любить вещи, природу и животных, свои творения и свою работу ей казалось достаточным, вот только она не учла одного факта. В одном месте её идея дала сбой. Ведь своих детей она тоже совсем не любила. И может, именно поэтому Элисон не пошла по её стопам. Может, это и стало основой её личности, которая бунтовала и желала большего, которая творила и не терпела рамок, которая хотела выбраться из оков и выкарабкаться на поверхность, к свету, к свободе. И быть может, именно поэтому она и стала изгоем в семье, которого даже спустя больше десяти лет не хотят видеть. Не хотят знакомить с племянницами или приглашать на семейные ужины. Не приходят на её показы, даже если она отправляет приглашения и всегда оставляет для них места в самом первом ряду. Может, именно этим она так отличается от своей матери. Она любила. Даже когда все от неё отвернулись, она любила и ждала, надеялась, что когда-нибудь сердце женщины смягчится, и она наконец вспомнит, что у неё есть и младшая дочь. Кашель снова захлестнул её внутренности, и новые бутоны были нового, странноватого оттенка. Они были молочно-белыми, почти девственными, но на лепестках тут и там рассыпались бордовые и пепельно-розовые прожилки. Элисон помнила кое-что. Когда болезнь только начала пробуждаться в ней, она перерыла всю имеющуюся литературу, чтобы найти ответ, что с ней происходит. Именно оттуда она помнила один фрагмент. «Когда цветы начинают чаще менять свой окрас, а затем становятся нескольких оттенков сразу, это верный признак скорой кончины.» Она не хотела умирать. Жизнь была слишком дорога и быстротечна, чтобы желать избавиться от неё. Но теперь Элисон не боялась смерти. Больше нет. На негнущихся ногах, откашливая всё больше бутонов, она поднялась и дошла до спальни. Там, на столе, лежало незаконченное письмо, за которое она так и не смогла взяться вчера. Теперь это был её последний шанс сказать то, что она хотела все эти годы. Той, которая навсегда останется в её сердце, до конца её кратких дней, и даже после них. Она чуть неряшливо выводила буквы шариковой ручкой, а когда та закончилась, схватилась за простой серый карандаш. Слова, которые она хоронила в себе многие, многие годы наконец нашли выход, и теперь они были запечатлены на этом листе бумаги, покрытом пылью и каплями крови от кашля, который всё никак не хотел прекращаться. Элисон почувствовала, что её конец совсем близок, но всё равно не останавливалась, пока последние буквы не были сказаны. И лишь затем она мягко опустилась на пол и набрала номер скорой помощи. Всё, что она успела вымолвить, была просьба оставить письмо там, где оно и лежало. А затем её взор заполонила темнота.

***

Зал ожидания в полицейском участке был забит до предела. Все сновали туда-сюда, пытаясь что-то отыскать или сообщить, и создавали хаос, типичный для подобного учреждения. Выйдя из комнаты для допросов, Рене даже не осознала сначала, почему полная тишина вдруг сменилась таким большим количеством звуков. Она прошла вдоль столов рядовых работников, минуя сотрудников и других пострадавших, и аккуратно села на металлическое сиденье, которое, что удивительно, в этом хаосе оставалось свободным. Новость о смерти Элисон грянула неожиданно — следователь сказал, что причина связанна со здоровьем, но никаких предпосылок не было, и это ещё больше сбивало девушку с толку. Она не могла выдавить из себя ни слезинки, что было даже хуже, чем если бы она рыдала в надрыд, ведь от этого было вдвойне больнее. Привычка закапывать все свои эмоции поглубже внутри себя, преследовавшая её ещё с детства, никак не уходила полностью, из-за чего боль потери оседала внутри неё мертвым грузом, что никак не хотел выходить наружу. Она аккуратно сложила куртку и положила на колени — на улице было всё ещё слишком холодно, чтобы одеваться открыто. Её муж отъехал по делам в соседний квартал, пока она занималась государственной волокитой, и теперь ей ничего не оставалось, кроме как ждать его приезда и того, что пообещал передать ей офицер. Он вышел аккурат через пару минут после этой мысли — будто специально поджидал удобного момента, когда стоит приблизиться. Его действия были кратки и слаженны, и в его поведении она почему-то узнала мужа своей приёмной матери. — Мисс Уокер? — крупный мужчина подошел к ней, и в его руках девушка заметила странный сверток, больше похожий на большой конверт нетипичного формата. Девушка быстро перехватила сумку, чтобы она не скатилась с её ног. — Да, это я, — она мило улыбнулась так, как ей хватило сил после последних новостей, и эта улыбка казалась больше вымученной, едва получившейся, чем искренне благодарной. Тем не менее, его это, видимо, никак не смутило. — Следователь просил передать вам, — он достал из конверта немного порванный и испачканный лист бумаги, а затем протянул его ей. — вот это. не беспокойтесь, оно не отравлено, это просто письмо. — Письмо? — На лице девушки отразилось искреннее удивление. При чём тут какое-то письмо? — Его написала покойная и, судя по всему, хотела, чтобы вы прочли его, — его голос был спокоен и непоколебим, как скала. Он подождал ещё буквально полминуты, ожидая того, что она может передумать его брать, а затем скрылся в недрах коридоров участка. Рене же уже не слушала его. Она сразу раскрыла письмо и с трепетной осторожностью начала читать, будто это было какое-то сакральное издание. «Рене, С момента нашей последней встречи прошло уже несколько месяцев, и сейчас, читая это письмо, ты, вероятно, пытаешься понять, как всё зашло так далеко. Почему я ничего не сказала. Почему не обратилась за помощью. Почему выбрала именно такой исход, болезненный и тяжёлый, вместо любого другого, более простого и безопасного. Я хочу, чтобы ты знала — я молчала не из-за недоверия или страха. Я молчала, потому что не хотела становиться для тебя точкой выбора. Не хотела однажды узнать, что ты живёшь с мыслью о том, что могла спасти меня, если бы знала раньше. Я не имела права перекладывать эту ответственность на тебя. Это происходило со мной, и только я могла с этим справиться. Я знала, что это за болезнь, и что с этим можно было что-то сделать. Я читала достаточно, чтобы понимать, какие существуют варианты, и мне не раз говорили, что всё ещё можно изменить. Но каждый из этих вариантов требовал одного и того же — отказа. От чувств, от способности любить так, как я любила, от той части меня, которая, несмотря на всю боль, делала меня живой. Я не смогла выбрать для себя лучший исход. И, если честно, не хотела. Ведь я влюбилась в тебя тогда, когда мы снова встретились после выпуска. Это случилось слишком внезапно и слишком тихо, чтобы я сразу придала этому значение. Я долго убеждала себя, что это просто ностальгия, привязанность, старая дружба, которая не имеет права перерасти во что-то большее. Но я ошибалась. Со временем эти чувства всё больше поглощали меня, и я не могла ничего с этим поделать. Я ничего от тебя не ждала и не хотела, чтобы ты выбирала меня или сомневалась в своей жизни из-за меня. Мне было достаточно знать, что ты существуешь. Что ты пишешь мне, делишься своими мыслями. Что где-то в этом мире ты живёшь, любишь и строишь своё будущее. Когда ты рассказала мне о помолвке, мне было больно. Больнее, чем я могла себе представить, будто в тот вечер что-то внутри меня окончательно надломилось. Но я не злюсь на тебя. Ты не сделала ничего неправильного. Ты просто выбрала себя и своё счастье — и я никогда не посмела бы винить тебя за это. Ты всегда была для меня близким человеком. Другом. Напарником. Почти сестрой. Прости, что я разрушила всё это своими чувствами. Я всё ещё люблю тебя и буду любить, даже если мы больше никогда не встретимся в этой жизни. Но ведь у нас ещё несколько следующих, верно? Если ты когда-нибудь будешь вспоминать меня, пожалуйста, не думай про мою болезнь и не вспоминай то, как моя жизнь закончилась. Не позволяй этому стать единственным, что от меня останется. Вспоминай мои слова, мои письма, мои попытки быть рядом так, как я умела. Я была счастлива, что ты была в моей жизни. Даже так, издалека, пытаясь не подпустить тебя к себе слишком близко, чтобы не причинить боль самому дорогому, что у меня есть. Тебе. Мои чувства принесли мне много боли, но они же и дали мне смысл. Пожалуйста, не вини себя за это. Не неси это в себе, как долг. Живи дальше. И будь счастлива — по-настоящему.

Элисон.»

Рене всё ещё сидела на холодном металлическом полукресле, держа письмо, будто оно могло развалиться у неё в руках. Лист в её в руках дрожал вместе с её пальцами, сердце бешено колотилось, а грудь сжималась так, будто кто-то пытался выжать из неё весь воздух. Слёзы, тихие и бесшумные, катились по щекам, впитываясь в ткань свитера и попадая на бумагу, оставляя маленькие круглые следы. Она почувствовала мягкое прикосновение к её плечу, и тепло распространилось вдоль позвоночника. Энтони стоял рядом, тихо, не спрашивая и не требуя слов, будто видел, что за время его отсутствия в ней что-то безвозвратно изменилось. Она опустила голову на его грудь, чувствуя биение сердца, и позволила себе зацепиться за него, пока её мир рушился. Рыдания прорвались сквозь дрожь, хриплые из-за комка в горле вслипы тонули в мягкости толстовки мужчины, и в этих слезах Рене почувствовала небольшое, но странно поддерживающее облегчение. Она любила Элисон. Не так, как любят в книгах или фильмах, не с пылающими сердцами и невозможной страстью, а тихо, почти незаметно, но глубоко. Любила её как друга, как человека, без которого жизнь казалась бы неполной, пустой и холодной. Любила за смех, который мог согреть любой день. За силу, которая позволяла Элисон идти вперёд, даже когда все от неё отвернулись. За уязвимость, которую она не прятала, и за честность, которая иногда казалась слишком суровой. Любила за привычки, за детали, которые замечала только она: как Элисон перебирает карандаши перед началом работы, как тихо вздыхает, когда устала, как улыбается сквозь боль. Рене любила её просто за то, что Элисон есть, что она дышит, живёт, творит и борется. Любила без условий, без ожиданий, без необходимости ответа. Любила так, что могла терпеть расстояние, боль, болезни, утраты — и всё равно чувствовать, что она остаётся живой. И в этом была вся сила этой любви: она не требовала ничего, кроме самого существования Элисон. Даже если мир забирал её прочь, даже если больше никогда не удастся обнять, улыбнуться, услышать голос — любовь оставалась. Тихая, но несломимая. Она сжала письмо сильнее, как будто в этом листе бумаги можно было удержать дыхание ушедшей подруги. — Прощай, моя дорогая, — прошептала она, почти беззвучно, губы ненароком коснулись ткани толстовки. И в этом шёпоте была не только скорбь, но и благодарность, нежность, обещание помнить. Сердце болело, но в его ритме было место для жизни, любви и памяти. И она держала его в руках, словно последний дар, который можно было сохранить.