fix a drink & move like that

                        Jeongyeon — fix a drink       Много лет прошло с тех пор, как Чонён потеряла дом и покой, что теперь ей остаётся только вечное странствие в поиске места, где она сможет наконец осесть и даже попытаться начать новую жизнь. Но сейчас она может лишь перегонять скот для местных фермеров за бутылку другую, да спать под звёздами. Она лежала своём потёртом плаще, видавшем и лучшие времена, и невидящим взглядом наблюдала за своими верными спутниками – квотерхорсом Юки и гнедым пони Арахисом, когда на небе начали зажигаться первые звёзды и сыпать на землю неспокойные сны. Плата за сегодняшний перегон была довольно щедрой, но уже была на исходе. В пьяном гневе женщина метнула бутылку в ближайшие камни и зажмурилась, изо всех сил стараясь поскорее вогнать себя в сон, больше похожий на беспамятство, чтобы следующий день начался скорее и кошмары не смогли снова её настигнуть. Хотя бы сегодня.       Фалунский потолок казался неприятно близким, настолько, что почти физически давил и Чонён хотелось уползти от него, но и воздух тоже как будто густел сам по себе и полнился самыми тяжёлыми запахами, чья смесь душила и заставляла желудок изворачиваться в попытках вывалить из себя всю грязь. Это один из тех отвратительных сновидений, которые приносит плохой алкоголь. Отвратительно, но она счастлива, что это всего лишь пустой мерзкий бар, являющийся скорее всего похмельной интерпретацией мозга. Счастлива, что это не тот разлитый пламенем по облакам вечер. Не та облупившаяся бирюзой дверь. Не те прячущиеся за ней глаза. Всего лишь растекающиеся стены и ускользающие из-под ног доски, в которых Чонён вязла. Пока не нырнула.       Пробуждение почти рывком. В первые минуты тяжело даже глаза открыть, не говоря уже о том, чтобы пошевелить хотя бы рукой, а сердце всё ещё бешено долбится. Но всё хорошо. Это не та дверь. Юки и Арахис, как оплот хоть какой-то стабильности и безопасности, мирно пожёвывали поводья в ожидании новой дороги. Собравшись с силами, Чонён приподнялась на локте. Где-то в пыли тускло сверкнули осколки —  напоминание о вчерашнем гневе, теперь кажущимся таким же далёким, как и тот красный потолок. День начался, как и любой другой, с холодного обрезка вяленого мяса, сухого хлеба и остатков кипячёной воды. Только находясь в седле под размеренный стук копыт Чонён удавалось сохранять себя на плаву и продолжать двигаться дальше ради чего-то, чего она сама пока не понимала.       Она уже несколько часов пересекала большой каньон, как Юки замедлил шаг и насторожился. Затем в нос ударил запах гари и чего-то ещё не менее приятного и перед женщиной возник его источник: изломанный остов почтового дилижанса лежал в стороне от тропы, колёса разбиты в щепки, лошадей нет и земля вокруг усеяна сотней писем. Проезжать мимо было не столько страшно, сколько жутко. Человека Чонён заметила не сразу, сперва она даже подумала, что это уже труп, но потом тело пошевелилось и всхлипнуло. Это была женщина, даже девушка, на вид не сильно младше неё. Светлое платье было в пыли и чьей-то крови, волосы растрёпаны:       - ...Пожалуйста, не... все... они все... - девушка подняла голову, глаза её были огромными и абсолютно невидящими, полными такого ужаса, что Чонён на мгновение почувствовала ледяной холодок страха у себя в груди. Это было так похоже на тот самый взгляд, из её кошмаров. Взгляд потерянного, затравленного человека.       - Эй, — тихо сказала Чонён, слезая с седла, — всё кончилось. Девушка вздрогнула и резко отползла назад, вжавшись в колесо.       - Не подходи! — её голос сорвался на визгливый, истеричный шёпот, — они... они могут вернуться... все мертвы... все...       - Никого тут нет, кроме меня, — Чонён подняла руки, показывая, что безоружна, с такими беднягами не справиться грубостью, — меня зовут Ю Чонён. Можно просто Ючон. А как тебя?       Девушка смотрела на неё немигающим взглядом, как будто даже не слышит.       - На... — всё-таки выдохнула она, и слёзы, наконец, беззвучно хлынули из её глаз, — они звали меня На.       Чонён никогда не умела подбирать слова поддержки или утешения, действия – вот её ответ. Она накинула на девушку запасной плащ и бережно, насколько это было возможно, усадила на Арахиса, чтобы довести до более безопасного места, а там дальше вероятно потребуется везти в ближайший город к какому-нибудь пьянчуге-врачу, чтобы если не вылечил, так успокоил девицу. Кстати о спокойствии, кое-чем Ючон всё-таки может помочь. Она объявила привал сразу как жуткий каньон перестал дышать им в спину и только зиял чёрной пастью, развела костёр и принялась приводить На в чувство: разложила свою сумку полную склянок и принялась смешивать что-то во фляге. Когда несчастная девушка отогрелась и немного расслабилась ей тут же протянули жестянку и На скривилась от резкого спиртного запаха.       - Я не пью.       Рука женщины дрогнула, но не отодвинулась. Чонён на мгновение постыдилась своего пристрастия, но она знала, что сейчас не до возражений.       - А сейчас выпьешь. Это не предложение, - На попыталась отвернуться от напитка, но взглянув снова на каньон вдалеке осунулась и приняла флягу двумя руками, - тебе нужно успокоиться, я не могу помочь твоим страхам иначе. Но напитки я делаю отменные, - последняя фраза прозвучала почти с обидой.       На сделала пару маленьких глотков, затем один большой и закашлявшись вернула флягу владелице. Та хлопнула пробкой по горлышку, убирая жестянку во внутренний карман плаща, её движения стали чуть более резкими от досады на собственную неловкость.       - Ладно, хватит. Это чтобы не сойти с ума. По крайней мере окончательно.       Одновременно помешивая в кипящем котелке подобие похлёбки, она наблюдала за тем, как до этого зажатая фигура На постепенно расслабляется и в глазах появляется что-то отдалённо напоминающее спокойствие. Девушка уже не тряслась и впервые за день глубоко выдохнула и вытянула ноги поближе к костру. Хоть сапоги на ней были целы, в отличие от остальной одежды, судя по которой её экипаж перевернулся на дороге восемь раз, а затем бороздил по песчаной пыли пол мили. Хотя кто знает. В душу Чонён лезть не собиралась, ещё и после такого.       - Теперь поешь, — коротко бросила она, наливая в жестяную кружку густой, дымящийся бульон из вяленого мяса и съедобных кореньев, которые она собирала в пути, — голод нам не союзник.              Чонён достала нож и принялась точить его о камень. Это заземляло. Еда, тепло, выпивка, безопасность костра и ножа — вот что она могла предложить вместо забвения. Согретая алкоголем и похлёбкой На снова вздыхает:       - Я не помню лиц, - Чонён бросила на неё взгляд, но та смотрела не на огонь, а куда-то в себя, - Это ужасно. Я не помню лиц своего экипажа, как будто их и не было. Была пыль, всё в пыли, - стук ножа о камень не сбивался со своего ритма, - и звуков не было. Ни криков, ни выстрелов. Только... тишина. Глухая, как в могиле, - она попыталась передать те необъяснимые ощущения, - воздух стал густым, как кисель, не вздохнуть. А потом дилижанс просто... упал на бок.       Чонён никак не реагировала на эту историю, продолжая обтачивать нож, от чего На очень сконфузилась и начала лепетать что-то ещё более сбивчиво, говоря, что всё вероятно звучит как бред, но уверяла, что это правда было очень странно. А главное очень жутко. Тихо и зарождая ужас внутри. Ючон резко прервала своё занятие и повернулась к На, но подняла взгляд не на девушку, а куда-то в темноту за её спиной. Её голос тихий, но отчётливый, лишённый всяких эмоций, словно она произносит давно знакомое проклятие:       - Скудакумуч.       - Скуда-       - Тщ-щ! – Чонён так шикнула, что девушка со стуком захлопнула рот, - не повторяй вслух, она и тебя заметит.       - И меня? Ты тоже от неё прячешься? – на что Чонён только фыркнула.       - О нет, я не спрячусь, - горько усмехнулась та и ткнула в На пальцем, - а вот ты ещё можешь. Утром я отвезу тебя в город, - и видя, как она замирает, коротко прохрипела через плечо, возвращаясь к ножу, - с ней только так. Не ты первая, не ты последняя. Забудь, если хочешь жить. Искать ответы — себя хоронить.       Эти слова звучали совсем не как утешение и Чонён поняла, что все усилия были напрасны – взгляд На снова замутился страхом, когда та затравленно озиралась в ночи, а ужас снова въелся в душу. Но таков путь выживания, потому что она понимает, кто стоит за этим происшествием. Она так боялась вновь открыть ту дверь. Скрип стали о камень опять стал единственным звуком, нарушающим мертвенную тишину ночи. Этот ритмичный, агрессивный скрежет был её ответом на незримое присутствие, на ту самую, чьё имя опасно произносить. Это было её молчаливое стояние на краю, потому что она вовсе не пряталась. Она всё помнила.             «Соседский скот пал, у детей начались лихорадки, а над ранчо стоял зной, не естественный, а тяжелый и злой.»       Для На этот разговор стал не утешающим, а ещё более жутким чем её собственные воспоминания. Её личный кошмар обрёл имя и плоть. Тишина у костра наполнилась новым смыслом: спокойствие Чонён — это не неведение, а знание цены, которую платят за любопытство. И это знание парализует На сильнее любого её собственного страха.              Но как бы ни был страшен день – избыток эмоций изматывает даже самых бдительных. Разговор сошёл на нет раньше, чем остыли угли в костре, и Чонён убедившись, что их пристанище безопасно, ложится напротив На, чтобы отгородить её от такой пугающей тьмы и позволяет себе провалиться в беспокойный сон, положив руку на рукоять ножа.       Вслед за небосводом начинает своё движение привычная карусель кошмаров: крики, грохот, удушье и внезапное… Ничто. Успокаивающий кошмар резко стих, оставив после себя только звенящую тишину, солнечный день, да рухнувший дом на ферме. С той самой дверью. Чонён была готова завопить, но не могла, как это обычно бывает во снах. Потому бросилась к двери, распахнула её и внезапно проснулась у потухшего костра. Тяжело дыша и ничего не слыша кроме грохота собственного сердца, женщина повернулась к На и её сердце теперь почти остановилось. Место пустовало.       - Она здесь, милая, - казалось прошелестело прямо за ухом. Чонён повернулась и обомлела.        Скудакумуч сидела у костра, а пропавшая На блаженно спала на её коленях, абсолютно расслаблена и беззащитна. Одной рукой Скудакумуч нежно убрала ей прядь за ухо, что-то мурлыча над макушкой девушки, а другой приложила указательный палец к губам, жестом призывая Чонён к тишине. Но та парализована ужасом реальности, в которую вырвались её самые страшные кошмары. Черты женщины напротив были изящны, но текучи, ускользая от взгляда, как песок сквозь пальцы, так что сложно было смотреть на неё. Но Чонён смотрела прямо на неё. А она смотрела прямо на Чонён своими ясными глазами, гипнотизируя взглядом, который та видела в каждом кошмаре запертым за старой дверью с бирюзовой облупившейся краской. Скудакумуч говорила. Её голос похож на шелест песка, но сквозит жуткой, потусторонней нежностью.       - Спи, крошка, — ворковала она над На, а затем вновь подняла на Чонён свой древний взгляд. Та всё ещё не шелохнулась.       - А с тобой, моя непослушная овечка, мы давно не виделись. Не боишься произносить моё имя даже в мыслях?       - Твоё имя Момо, - Чонён прохрипела. Ничто напротив неё лишь фыркнуло, а Чонён как будто ледяной водой окатило от страха. Она давно играет в эти салочки. И давно в их игре не было третьего лишнего. Ючон действительно поверила, что могла помочь На избежать проклятия Скудакумуч, спрятаться от её Момо. Но та всё равно сделала это ей назло.       - Хватит цепляться за неё, детка, ты сама её погубила, - Момо издевательски скривилась, размыто говоря то ли о На, то ли о себе самой.                         Momo — move like that       Холодный ветер взъерошил волосы Чонён. Невинная жертва, которую она пыталась спасти, теперь лежала в лапах чудовища, доверчивая и обречённая. Она знала: если сделает резкое движение, если попытается спасти девушку, Момо не станет убивать её. Она всего лишь щёлкнет пальцами и На превратится в кровавый фейерверк у неё на коленях. Просто чтобы Чонён видела, чтобы кричала в слезах, чтобы билась, обдирая руки и колени, и тогда она, Момо, успокаивающе сомкнёт на её шее свои холодные пальцы и сцеловывая слёзы запустит язык в глазницы.                  «- Она не злая. Она — больная, сила, что в ней, древняя, как река. Но теперь её душа — не её. Она вывернута наизнанку».            Собственное дыхание Чонён кажется ей предательством. Она спасла жертву от одного ужаса, чтобы привести её к другому, куда более страшному. И теперь ей осталось лишь вновь смотреть, как та, чьё имя страшно называть, ласкает свою новую игрушку, зная, что эта игра закончится только одним образом — смертью На на глазах у бессильной Чонён.                               «- Что мне делать? — Чонён умоляла.                   - Это не чтобы убить. Это чтобы... отрезать. Как ножом отрезают гниющую плоть, чтобы спасти тело. Она будет свободна.»            И она могла лишь смотреть, как её собственная роль «спасателя» оказалась самой чудовищной шуткой.                   «Удар был не яростным, а тихим. Момо не полетела назад, а просто осела. Чонён подхватила её на руки, опустилась на колени.»      - Хватит, прошу, - шёпот Чонён больше походил на хрип.       - Обожаю, когда ты такая, - незримых губ Момо коснулась лёгкая, нечеловеческая улыбка. Она пошевелилась, собираясь встать. Чонён умолкла, не замечая собственных слёз, её взгляд был прикован к спящей На. Эта наивность вызвала очередную усмешку прекрасного демона пустыни. Она аккуратно придержала голову девушки, невесомо опустив её на своё место, и направилась к Чонён.        - Моя наивная дурочка, - она сплела их пальцы, опустившись на колени перед женщиной. Перед той, что она любила всю свою жизнь, до и после смерти, - ты правда поверила, что она ещё жива?         Вопрос обрушился на Чонён, будто её обухом ударили. И правда, как она могла поверить Скудакумуч, после стольких обманов она снова повелась. Она не чувствовала дыхания На. Не слышала биения её сердца. Она видела лишь иллюзию, поданную ей на ладони, – идеальную приманку для её вечного, глупого сострадания. И, прежде чем она успела всхлипнуть, Момо тут же накрыла её дрожащие от безмолвных рыданий губы своими в холодном поцелуе, шепча прямо в мысли о том, как же скучала по своей супруге. Чонён просто сидела, побеждённая, в объятиях этого злого духа, носящего имя её величайшей любви и боли, позволяя пить её слёзы и отчаяние, и наблюдала за тем, как тело На постепенно распадается на кровавые куски мяса. Как её грудь вздымается в по-настоящему последнем вздохе, как она просыпается от боли, как молит Ючон о спасении, и как умолкает, оставив после себя кровавое месиво. Конечно Момо солгала дважды, это ведь её любимая игра.                  «- Он обманул тебя, моя любовь. Он боялся моей силы. Он хотел моей смерти. Поэтому он использовал тебя, мою идеальную убийцу».         Чонён перестаёт сопротивляться и обмякает, но не от бессилия. Она наконец приняла решение закончить этот круг и впервые за долгие годы отвечает на поцелуй Момо. Не со страстью, а с бездонной, всепоглощающей скорбью. Это прощание, отчаянное погребение.       - Свобода - это конец, - Момо вскидывает брови, это что-то новое, впервые за их долгие гонки Чонён притянула её сама, - я остаюсь, но не как твоя игрушка. И не как беглянка. Я остаюсь как твоя жена и как твой палач. Тогда, много лет назад, я не освободила тебя, а привязала твою душу. Сейчас я освобожу нас обеих. Теперь вместе и навсегда.       Момо вновь улыбается, в этот раз по-настоящему. Чонён касается её лба своим и одной рукой обнимает за талию свою давно погибшую супругу, а другой – тот самый нож. Их история должна была закончиться вместе. Две фигуры застывают в последнем объятии.       - Мы были проклятием друг для друга, - она крепче прижимается к чужой груди.       - Станем вечным покоем, - последний шёпот.       А затем наступает тишина. Их годами выстраданный покой.