200 градусов назад

Дверь скрипнула неприятно, резким металлическим звуком, от которого кольнуло в ушах. Я толкнул её плечом и сразу утонул в едком запахе свежесваренного кофе — густом, горьком, почти удушающем. Свет из комнаты ударил в глаза, как вспышка, и я невольно прищурился, замерев на пороге. Мир вокруг расплывался, пока зрачки медленно привыкали. Я сделал шаг вперёд — шатко, осторожно, словно ступал по тонкому льду. Когда глаза наконец открылись, передо мной предстала картина: два кресла, обитые тёмно-фиолетовым бархатом, стояли друг напротив друга, точно два противника за шахматным столиком. Между ними — маленький круглый кофейный столик из тёмного дерева. На нём одинокая чашка кофе ещё дымилась, рядом лежал чёрный блокнот и простая шариковая ручка. На одном из кресел сидел молодой мужчина лет тридцати, подтянутый, с идеальной осанкой. Волосы аккуратно подстрижены под тейпер, на переносице — очки Silhouette модели 5422, тонкие, почти невесомые титановые оправы без ободка. Я узнал их сразу — Анна когда-то работала в их фирме много лет, рассказывала, как эти очки «дороже некоторых машин». На нём была белая рубашка и белый халат поверх, серые брюки — явно брендовые, но я так и не разобрал марку. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на меня. Я хотел бы продолжать разглядывать его — будто передо мной лежал какой-то редкий, драгоценный предмет, — но он заговорил первым. — Здравствуйте, Иван. Рад, что вы пришли. Голос резкий, неожиданно громкий в этой тишине. Я вздрогнул и невольно отступил на полшага назад. — Вам нехорошо? Вызвать врача? — спросил он, уже потянувшись к карману за телефоном. В его тоне сквозила забота, но она казалась отрепетированной. — Нет-нет… Всё в порядке, — прохрипел я, пытаясь звучать увереннее. — Просто… тут так ярко. Я сделал ещё шаг и послушно опустился в кресло напротив. Ткань бархата холодила спину сквозь тонкую рубашку. В комнате повисла тишина — густая, давящая. Только часы на его запястье тикали — тихо, едва слышно, но в этой тишине каждый щелчок отдавался в висках, как далёкий молоток по наковальне. — Итак, Иван, давайте познакомимся, — продолжил он всё тем же ровным, ледяным тоном. — Меня зовут Олег Викторович. Для вас — просто Олег. Он смотрел прямо в глаза — серо-голубые, холодные, как зимнее небо над фьордом. Взгляд не мигал, не отводился, будто пытался пробурить дыру в моей голове. От него становилось не по себе — словно он уже знал всё, что я собираюсь сказать, и ждал лишь, когда я сам это произнесу. — Рад знакомству… Олег, — еле слышно выдавил я. Нога сама собой начала подрагивать — судорожно, непроизвольно. Он заметил. Его взгляд скользнул вниз, потом вернулся ко мне. Ручка в его руке шевельнулась — он что-то коротко записал в блокнот. — А вы всегда ходите в таком виде? Или только в последнее время? Я опустил глаза на себя. Белая рубашка — мятая, в мелких дырочках от моли и времени. Коричневый плащ, изгрызанный годами и молью. Старые армейские берцы — когда-то ворованные со склада, теперь я их хотя бы почистил. Всё это выглядело жалко, как и я сам. — А что не так? — поднял я голову, стараясь не показать тревоги. — Просто раньше я видел вас в более приличном костюме, — ответил он спокойно, без тени улыбки. — Это связано с тем пятилетним событием? Слова ударили под дых. Откуда он знает? Кто ему рассказал? Внутри всё сжалось — будто кто-то схватил за горло. Я молчал, не в силах ответить. Он не стал ждать. — Ладно, это не так уж важно. Просто… дружеский интерес. Скажите, вы готовы отвечать на мои вопросы? — Да, — выпалил я, не раздумывая. Чем быстрее скажу, тем быстрее уйду. Разве нет? — Это радует. Скажите, что вы помните? Какие самые добрые, самые яркие события остались в памяти? Я замер. Пытался вспомнить. Сидел долго — слишком долго. В голове — пустота, только гул и далёкие обрывки. Олег заметил моё молчание, что-то записал и протянул мне листок бумаги. — Вот. Попробуйте написать или нарисовать. Он выдернул страницу из блокнота резким движением и вручил мне вместе с запасной ручкой. Я взял их, но пальцы дрожали. Что писать? Что рисовать? Что хорошего вообще было в моей жизни? — Ну… — начал я тихо. — Помню, как дочь учил готовить… Помню, как с сыном дерево для корабля лаком покрывал… Олег нервно постучал пальцем по краю блокнота. Записал. Потом посыпались вопросы — точные, как уколы: — Какое блюдо вы готовили? — Какое дерево? Для какого корабля? — Сколько вам было лет тогда? — Сколько лет было детям? Вопросов было слишком много. Они кружились в голове, тошнили. Я смотрел в его серо-голубые глаза — и не знал, что ответить. Поэтому я начал рисовать. Ручка двигалась резко, неровно. Бумага скрипела под пальцами. Я нарисовал суп — большую чашу с какой-то бесформенной субстанцией. Потом дуб — вместо яблок получились чёрные дыры, будто их вырвали. На вопрос про возраст я просто отказался отвечать. Сам не знал почему. Олег наблюдал. Молча. Иногда записывал. Его взгляд не отпускал ни на секунду. — Хорошо, — сказал он наконец, слабо ухмыльнувшись. — Расскажите, пожалуйста, про свои отношения с дочерью. Я слабо улыбнулся в ответ — криво, безрадостно. — Я люблю свою дочь… Никогда её не бил. Не кричал. Давал только самое лучшее… И тут же вспомнил: как-то раз она была совсем маленькая. Я сидел за столом, делал макет корабля, пил кофе. Она бегала под столом — смеялась, топотала ножками. Одним неловким движением задела ножку — кофе разлился, чертежи погибли. Я… немного отчитал её. Самую каплю. И всё. — Хорошо, можете описать, что вы чувствовали в тот момент, когда она сделала это? — спросил Олег, не повышая голоса. — Будьте честны со мной. Я занервничал. Пальцы сжались на подлокотниках кресла. А что я чувствовал? Злобу? Несправедливость? Гнев? Нет, бред. Я не мог чувствовать это к своей Машечке. Не мог. Тогда что? Что я чувствовал? От этих мыслей голова начала кружиться — медленно, как будто комната накренилась. Раздражение нарастало волнами, подкатывало к горлу. И вдруг — неожиданно даже для себя — я выкрикнул: — Я не знаю! Я не знаю, что я чувствовал, и не хочу знать! Я привстал, будто собирался броситься через столик, кулаки сжаты, дыхание тяжёлое. Но через мгновение силы оставили меня. Я осел обратно в кресло, тяжело дыша. А Олег… Он оставался таким же спокойным, даже болезненно спокойным. Ручка в его руке двигалась по бумаге — ровно, без спешки. Он записывал. — Хорошо. В этом нет ничего страшного. Не волнуйтесь, — произнёс он тихо. И улыбнулся — тонко, уголком губ. В этой улыбке я увидел издёвку. Унижение. Презрение. Он смотрел на меня сверху вниз, как на насекомое под стеклом. Я откинулся назад, прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как кожа горит. — Простите… Мы можем продолжить? — еле слышно спросил я сквозь пальцы. Олег молча кивнул. И сразу, без паузы, перешёл к следующему: — Скажите, вы помните последнюю неделю перед пропажей жены или сына? Какие у вас были отношения? Ссорились ли вы с женой? После этого вопроса во рту вдруг появился знакомый металлический привкус — как будто я лизнул ржавый гвоздь. А потом свет. Сначала тусклый, слабый, пробивающийся сквозь веки. Потом — яркий. Очень яркий. Но приятный. Слишком приятный. Я сидел на старом диване — потрёпанном, с выцветшей обивкой в цветочек, который Анна когда-то купила на рынке. Она лежала у меня на груди, нежно, доверчиво, голова на моём плече, волосы щекотали шею. Мы смотрели какой-то фильм — название было непонятным, иностранным, с субтитрами, посоветовал Петрович. Про космос, бесконечные звёзды, одиночество в вакууме. Звук был тихим — телевизор работал на минимальной громкости, только гулкий басовый саундтрек иногда пробивался сквозь тишину комнаты. За окном светило солнце — тёплое, золотистое, летнее. Во дворе бегали Маша и Алёшка — их визгливый смех доносился через открытую дверь, смешивался с шипением воды из пистолетов и мокрым шлепаньем босых ног по траве. Дверь во двор была распахнута нараспашку, и каждый раз, когда они вбегали внутрь набирать воду, раздавался скрип половиц, плеск крана и топот маленьких ног. Это немного раздражало — Анна только-только начала засыпать, в последнее время её мучили сильные головные боли, она морщилась даже от лёгкого шума. Я осторожно подложил под её голову большую плюшевую игрушку — старого медведя, которого Маша когда-то называла «Папин брат». Встал, пошёл на кухню. Там набрал полную бочку воды — старую пластиковую, 20-литровую, с облупившейся синей краской, — и вынес на улицу, поставил у крыльца с громким стуком о бетон. — Будьте потише, мама только уснула, — сказал я детям тихо, но твёрдо. Они послушно кивнули — серьёзные, как взрослые, — и продолжили играть, но уже шёпотом, стараясь не шуметь. Их пистолеты теперь издавали только слабое шипение, а не громкий «пшшш». Я вернулся в дом, прошёл в кабинет. Там взял уже начатую стеклянную бутылку водки — прозрачную, с серебристой этикеткой, холодную от холодильника. Налил в серебряную рюмку — ту самую, подаренную отцом, с гравировкой «За здоровье». Выпил одним резким движением. Жидкость обожгла горло, тепло разлилось по груди, по венам, как жидкий мёд. Расслабление пришло мгновенно — мышцы отпустили, мысли стали мягче, мир вокруг слегка поплыл. В ванной принял душ — горячий, почти обжигающий. Вода стекала по старым ожогам, по шрамам от сварки, с тихим шипением ударялась о кафель. Я стоял перед запотевшим зеркалом, красуясь, рассматривая каждый рубец. Помнил, как появился каждый: вот этот — от искры на верфи, в 18 лет, когда металл брызнул раскалёнными каплями; вот этот — от раскалённого прута, когда я был пьян; вот этот — от падения с лесов под гулкий треск металла. Каждая ошибка, каждый шрам — как медаль за выживание. — Слишком нагнетающие шрамы, — подумал я. — Надо бы к Петровичу сходить, может, он знает, как их скрыть. Наконец оделся — чистая рубашка, брюки, куртка. Спустившись на первый этаж, услышал ровное дыхание Анны — тихое, почти неслышное. Укрыл её пледом — осторожно, чтобы не разбудить. Подошёл к Алёшке, который сидел на полу и разбирал конструктор — пластиковые детали тихо клацали в его руках. — Хочешь со мной на смену? — спросил я. Он всегда говорил «да» с восторгом. Но сегодня поднял глаза и тихо сказал: — Пап, прости пожалуйста, но я не хочу туда больше. Там горячо… и дяди… Он резко замолчал, опустил взгляд. Его голос дрогнул — едва заметно, но я услышал. Я недовольно хмыкнул, чувствуя, как внутри что-то кольнуло. — Всё в порядке, сынок. Оставайся. — А я? Можно я с тобой? — спросила Машенька, подбегая. Её голос звенел, как колокольчик. Я улыбнулся, наклонился и поцеловал её в лоб — кожа была тёплой от солнца и игры. — Нет, ты же знаешь. Я не прощу себе, если на твоём теле вдруг появится хоть один шрамик по моей вине. Она сделала шаг назад, кивнула. Я вздохнул, вышел к машине. Машина стояла во дворе — старая «Волга» ГАЗ-3110, тёмно-зелёная, с облупившейся краской на капоте и вмятиной на двери от давней аварии. Дверь открывалась с громким скрипом, сиденье скрипело под весом, когда я садился. Запах внутри — смесь бензина, старой кожи и сигаретного дыма. Я завёл мотор — он заурчал низко, басовито, с лёгким металлическим стуком в двигателе. Выхлопная труба кашлянула чёрным дымом. Радио включилось автоматически — старая кассета с Высоцким зажевалась, голос хрипел: «…всё не так, ребята…» Я выключил. Тишина. Только стук сердца и скрип дворников. Поехал на ночную смену — в металлургический цех, где ждала жара, искры, гул печей и «белый свет» от расплавленного металла. Олег откинулся в кресле — едва заметно, но я почувствовал это движение, как будто воздух в комнате сжался. — Иван, вы сказали, что поехали на смену. Что было дальше той ночью? Что вы помните о цехе? О коллегах? О Петровиче? Я задумался. А что я делал? Что я помню? Может, лучше снова написать? Или… нарисовать? Ручка всё ещё была в руке — тёплая от моих пальцев, с чуть продавленным стержнем. Я перевернул листок на чистую сторону и начал рисовать — уже менее резко, медленнее, как будто боялся, что бумага порвётся от одного взгляда. Сначала огонь — длинные языки пламени, вырывающиеся из ковша, чёрные брызги металла. Потом боль — просто чёрные пятна, как ожоги на коже. Я хотел порвать листок, скомкать, выбросить, но пальцы замерли. Не смог. — Ночь была неудачная, — произнёс я тихо, глядя на рисунок. — Всё из рук валилось. Я случайно уронил ковш… брызги попали только на меня. Я снял чёрные потрёпанные перчатки — кожа на ладонях была грубой, покрытой белёсыми рубцами, старыми и свежими. Поднёс руки ближе к свету лампы. Ожоги блестели, как будто кто-то провёл по ним наждачкой. — Ещё столько же на теле и ногах… — добавил я, почти шёпотом. — Начальник тогда сильно отчитал. Стоимость ковша вычел из зарплаты. После работы — а точнее в пять сорок утра — я поехал к Петровичу… Я запнулся. В голове — туман. Пытался вспомнить дальше — но ничего. Только запах горелого металла, гул печей и далёкий металлический лязг. Я долго молчал, уставившись в рисунок. Олег наклонился чуть вперёд. — Прошу простить, что перебиваю. Петрович — это же Николай Иванович Петров, да? Я полностью проигнорировал вопрос. Пытался вспомнить. Пытался. Но воспоминание пришло само — как вспышка, резкая и болезненная. Я ехал к Петровичу. Машина — старая «Волга» — урчала низко, басовито, с лёгким металлическим стуком в двигателе, который появлялся после каждой ночной смены. Дорога была пустой — только редкие фонари мигали жёлтым светом, отражаясь в мокром асфальте. Дворники скрипели по стеклу, оставляя разводы. В салоне пахло бензином, потом, горелым металлом и сигаретами — я курил одну за другой, пепел падал на колени, обжигал пальцы. Приехал. Дом Петровича стоял на окраине — низкий, кирпичный, с облупившейся штукатуркой. Окно на кухне светилось тусклым жёлтым светом. Он уже ждал — вышел на крыльцо в старой телогрейке, в руках непрозрачный пластиковый пакет, перевязанный верёвкой. Подошёл к машине медленно, шаркая тапочками по гравию. Гравий хрустел под ногами — сухо, раздражающе. Я опустил стекло. Холодный ночной воздух ворвался в салон, смешался с запахом перегара. — Держи, — сказал он тихо, протягивая пакет. — Пей по одной, когда будет плохо. Я взял. Пакет был тяжёлым, внутри что-то перекатывалось. Открыл — целая коробка таблеток, белые блистеры, без этикеток. Я сначала не понял. — Это что? Он только усмехнулся — криво, без зубов на одной стороне. — То, что поможет забыть. Не спрашивай. Просто глотай. Не успел я ничего сказать — он развернулся и ушёл обратно в дом. Дверь хлопнула — глухо, как крышка гроба. Я пожал плечами, завёл мотор и поехал домой. Пакет лежал на пассажирском сиденье, тихо шуршал при каждом повороте. Воспоминание оборвалось. Я моргнул. Кабинет снова был здесь — фиолетовый бархат, тиканье часов, серо-голубые глаза Олега. — Это всё? — спросил он спокойно. — Да, — ответил я, не желая углубляться в ту ночь. Голос вышел хриплым, чужим. Олег кивнул. Впервые за весь сеанс он взял чашку кофе — ту самую, одинокую, — поднёс к губам и надсёрбнул. Звук был тихим, но в тишине комнаты — громким, как выстрел. Потом он поставил чашку на столик — стук фарфора о дерево — и постучал два раза по столешнице. Твёрдо. Ритмично. В ту же секунду дверь за моей спиной открылась — без скрипа, бесшумно. Вошли двое. Большие мужчины в тёмных куртках, без слов. Один схватил меня под локоть — хватка железная, но не грубая. Другой встал сзади, загородив выход. Я даже не сопротивлялся. Сил не было. Просто поднялся — ноги дрожали — и пошёл с ними. Меня вывели в коридор — длинный, с лампами дневного света, которые гудели над головой. Потом вниз по лестнице — ступеньки стучали под берцами. На улице ждал фургон — чёрный, без окон, с тонированными стёклами. Дверь открылась с металлическим лязгом. Меня втолкнули внутрь — не сильно, но твёрдо. Дверь захлопнулась — глухо, окончательно. В фургоне было темно и сыро. Запах — смесь металла, старой резины и вишнёвого «Мальборо». Кто-то здесь курил недавно — сладковатый, приторный аромат висел в воздухе, смешивался с моим собственным потом и перегаром. Я сидел на жёсткой лавке — металл холодил спину сквозь рубашку. Руки сами собой сжались в кулаки. Сердце стучало — не быстро, но тяжело, как молот в цеху. Фургон тронулся — сначала рывком, потом плавно, но с ощутимым ускорением. Двигатель заурчал низко, басовито, как далёкий гром в металлической бочке. Вибрация передавалась через лавку прямо в кости — мелкая, постоянная, как будто кто-то внутри меня тряс старый чайник. Колёса шуршали по асфальту, иногда попадали в выбоины — тогда фургон дёргался, и я ударялся плечом о холодную стенку. Металл был сырым, покрытым тонкой плёнкой конденсата — ладонь прилипала, оставляя влажный след. Внутри было темно — почти полная тьма, только слабый красный огонёк от приборной панели пробивался сквозь щель в перегородке. Двое мужчин сидели напротив, их силуэты едва угадывались. Один дышал ровно, тяжело, как будто спал сидя. Другой курил — вспышка зажигалки осветила на секунду его лицо: квадратное, без эмоций, сигарета тлела вишнёвым огоньком. Я закрыл глаза. Темнота за веками была ещё гуще. И вот тут воспоминания полезли — не по порядку, не послушно, а как вода из трещины в плотине. Сначала — запах горелого металла. Ночь в цеху. Гул печей — низкий, постоянный, как дыхание гигантского зверя. Искры летели во все стороны — яркие, белые, ослепительные. Ковш накренился — я не успел. Раскалённый металл брызнул — горячие капли попали на перчатки, на куртку, на кожу рук. Боль пришла не сразу — сначала просто жжение, потом крик внутри: «Горишь, дурак!» Я отскочил, упал на колени, запах палёной кожи смешался с запахом серы. Начальник орал — голос хриплый, перекрывающий гул: «Ковалёв, мать твою! Опять ты!» Вычет из зарплаты — цифра горела в голове ярче искр. Потом — машина. Та же «Волга». Дорога домой. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, лужи отражали жёлтый свет фонарей. Радио шипело помехами — старая кассета с Высоцким зажевалась, голос хрипел: «…всё не так, ребята…» Я выключил. Тишина. Только стук сердца и скрип дворников. Петрович. Его дом. Пакет в руках. Таблетки внутри — белые, круглые, без маркировки. Я открыл блистер в машине — фольга хрустнула. Одна на язык — горькая, как желчь. Запила водой из бутылки — вода была тёплой, пластиковой. Тепло пришло быстро — сначала в груди, потом в голове. Мир стал мягче. Дорога домой — размытая, как сон. Дома — тишина. Анна спала — дыхание ровное, но прерывистое. Я лёг рядом, но не уснул. Лежал, смотрел в потолок. Тени от фонаря за окном ползали по стенам. Маша во сне что-то бормотала — «папа… корабль…». Я встал, пошёл к бутылке. Налил. Выпил. Ещё. Тепло стало жаром. Потом — крик. Не помню чей. Кажется, мой. Анна проснулась — глаза испуганные. «Ваня, что с тобой?» Я не ответил. Просто стоял. Руки дрожали. Она подошла. Я оттолкнул. Сильно. Она упала — тихо, без крика. Голова ударилась о край стола. Звук — глухой, как удар по дереву. Кровь. Тонкая струйка. Я смотрел. Не мог пошевелиться. Потом — Алёшка в дверях. Глаза круглые. «Пап…» Я повернулся. Он убежал. Дверь хлопнула. Потом — темнота. В фургоне кто-то кашлянул — резко, надсадно. Я открыл глаза. Запах вишни стал сильнее — сигарета догорала. Мужчина затушил её о стенку — искра мелькнула, погасла. Я сглотнул. Горло болело. «А может всё-таки сказать? — подумал я. — Просто сказать им: "Я помню. Я всё помню".» Но слов не было. Только темнота, вибрация, запах вишни и далёкий гул мотора — как сердце, которое вот-вот остановится. Фургон замедлился. Свернул. Я почувствовал поворот — тело качнулось влево. Потом — подъём. Гравий захрустел под колёсами — громче, жёстче. Где-то впереди заскрипели ворота — металлические, тяжёлые. Но фургон не остановился.