In Joy and Sorrow

“In joy and sorrow

My home's in your arms

In world so hollow

It is breaking my heart”.

HIM – In Joy and Sorrow

Длинные волосы цвета меди беззаботно развевало на летнем ветру, свободно гуляющем по горному ущелью Таргелиона. Лишь передние пряди не поддавались буйной стихии, будучи надежно стянутыми в строгую косу на затылке. Среди оглушающего рева Гелиона изящные заостренные уши сидящего уловили шорох гальки за спиной. Узкая, но крепкая спина под простым черным походным плащом хотела было распрямиться из своего согбенного положения. Но в последний момент передумала. Подошедший и так уже все увидел. – Отец узнал о нас, – бесцветно начал тот, что сидел на каменистом берегу, скрестив обутые в мягкие кожаные сапоги ноги. Стоящий ничего на это не ответил, давая собеседнику возможность продолжить свою мысль. Остался молчаливо возвышаться подобно окружающим заснеженным пикам. С ростом и статью новоприбывшего иных ассоциаций и не возникало. Неистовый ветер не дал покоя и этой мощной фигуре. Заставил раздуваться бледно-голубой плащ более изящного кроя, оголяя плотную светло-серую тунику и легкие облегающие брюки того же цвета. Упрямый сподручник Манве пытался разворошить искусно заплетенную полукорону из белых с серебристым отливом волос. Но ему поддалась лишь распущенная до пояса часть, выбившаяся из-за остроухих ушей. – Сказал, что мы уподобились людям. И свято уверен, что это все происки Моргота… – с проскользнувшей горчинкой продолжил сидящий, рассматривая свои длинные пальцы на темных кожаных брюках. Он умолчал обо всем разговоре, предшествующем этому выводу. О пылком гневе, столь характерном для вспыльчивых нолдор. Об унизительных ремарках. Словно родителя больше оскорбило то, что его чадо спелось с более низким, по его мнению, родом. А не то, что его сын выбрал себе в спутники мужчину. Опущены были и угрозы. Про изгнание из семьи. Отлучение от военной службы. – Ённи… – наконец вкрадчиво отреагировал стоящий, положив крепкую ладонь на чужое плечо. Ох, если бы отец Йонеля еще узнал, что мориквенди смеет так коверкать его имя... Но, наверное, родичи Сана тоже не были бы в восторге, услышь они во что превратилось благородное «Санарион». – Мне не рады на твоей земле. Теперь не рады и дома, – уже ровнее подытожил тот самый Ённи, задумчиво глядя вдаль. Сан лишь сильнее сжал свою ладонь, так и оставшуюся на остром плече. Паре не нужно было переводить свои души. Они говорили на одном языке. Языке, не нуждающемся в словах. Хотя, любой бы диву дался. Два эльфа из почти что враждебных друг другу родов. Две противоположности: как огненный Лаурелин и холодный Тельперион. Йонель – гордый, буйный и прямолинейный. Огонь, который может сжечь дотла. С таким же иссушенным телом. Санарион же – мягкий, спокойный и уступчивый. Полноводная река в движении. Возможно, этот контраст и послужил фактором притяжения. Или же под поверхностью различий лежало неочевидное сходство. Ведь, при правильном обращении, и дикое пламя будет греть. А ласковая вода в своей ярости может обратиться в катастрофу. – Я уже обдумал это. Кирдан согласен нас принять, – через какое-то время уверенно нарушил молчание Сан. Он написал своему родичу в Фаласе давным-давно. Еще тогда, когда осознал, что этот мятежный нолдор перед ним пленил его так, как не смогла ни одна эльфийка. Блеск чужих карих глаз затмевал самые яркие звезды Варды. Да, они оба были «старшими детьми» Илуватара. Но Аулэ, должно быть, позволил себе вольность. Внес свои завершающие штрихи во внешность Йонеля. Как иначе объяснить эти искусно вырезанные черты лица? Если для всех эльфов венцом творения были Сильмариллы, то для Санариона – его путеводная "звезда". – Боль от событий в Альквалонде терзает его не столь сильно, как Тингола, – добавил блондин, предваряя ожидаемый комментарий «он же тоже тэлери». Рыжеволосый впервые за все время обернулся. В умудренных тысячелетиями глазах отразился причудливый клубок из стыда, тоски и благодарности. Конечно же, он всегда и везде, несмотря на свой возраст – голые эмоции. А вот его партнер носит свое имя не зря. Хоть и без пары столетий ровесник. – А как же твоя служба? – с осторожностью поинтересовался Ённи, чувствуя жалящий укол совести от собственных слов. Синдар все время пересекал такие расстояния ради него. Отчасти рискуя. Люди Карантира могли расценить его как шпиона в силу положения при дворе Тингола. А теперь Сан решился на подобное. Опять же из-за кого? – Правители Дориата сейчас более озабочены своей дочерью, – спокойно ответил Сан, но отвел непоколебимый взгляд на бурную горную реку. Он не хотел показывать, насколько тяжело ему дался этот шаг. Бросить свои устоявшийся комфорт, долг и семью ради неизвестности с тем, кого недолюбливал весь его род. И к кому точно также должен был относиться сам Сан. Хотя бы из уважения к сородичам, отправившимся в чертоги Мандоса раньше времени из-за горячных соплеменников Ённи. – Значит слухи верны? – более хрупкий, но не менее высокий эльф поднялся с холодной земли. Он почувствовал тяжесть, сковавшую уже как несколько лет принадлежащее ему сердце. И взял чужую теплую руку в свою. Только бы разделить эту неподъемную ношу. Только бы сгладить трещины боли в этих озерцах чистого льда напротив. Только бы снова видеть то сияние, подобное свету Валинора. – И мы с тобой теперь как Берен с Лютиэн? – тихо добавил мужчина в черном одеянии. Полные губы блондина тронула легкая улыбка. Поддернутый флером меланхолии взгляд вернулся к теплой, плодородной земле в чужих глазах. – Ты прав. Я, как и он, не заслуживаю подобной красоты, – синдар с благоговением окинул родные черты лица. Сан только сейчас осознал, что в их судьбах есть определенное сходство. Кто он, если не простой человек перед эльфом, успевшим лицезреть свет Древ и побывавшим в землях валар? Что он может предложить тому, кто служил самим Феанорингам? – А для меня, как и для нее, это не имеет значения, – тихо ответил кареглазый, ненамеренно отвечая и на не озвученные мысли. Он пойдет за Саном хоть в Ангбанд. Останется с ним, даже если сам Эру будет против. Что ему некогда виданный благословенный край? Ведь за все свое долгое существование рыжеволосый эльф не знал большей радости, чем быть рядом с тем, кого любишь больше всей жизни.