таинственный возлюбленный-бариста

Люмьер. Люмьер... Люмь-ер... Решительно идиотское имя. Кто вообще в здравом уме назовет ребенка Люмьером? Если мать во время беременности пересмотрела «Красавицу и чудовище», то можно было хотя бы выбрать что-нибудь посимпатичнее. Впрочем, честно говоря, если бы у Джерома сейчас спросили, какие имена оттуда он вообще помнит, пожалуй, он бы назвал только Белль... Хотя, чем оно плохо? Женское? Да и пусть. Этот Люмьер ведет себя как самая настоящая дива. Без сомнения, он довольно мужественный, от женственности в его чертах лица нет ничего, да и тело, если судить по тем дням, когда он приходил в кофейню в довольно облегающей одежде, у него очень даже не женственное, а вполне подкачанное, но было в нем что-то такое, отчего Джером был уверен, что он ходит на маникюр и реснички и сплетничает там с мастерами тоненьким голоском. Клиент, стоящий перед стойкой, окликнул его уже дважды – Джером очнулся только на третий и неохотно, пусть и пряча это за попыткой доброжелательной улыбки, подошел и встал напротив, произнося уже прилипшие слова приветствия. Этот идиотский Люмьер не выходил из головы. Он явно знал, как привлечь к себе внимание – уже чертов месяц неизменно каждый день, что у Джерома стояла смена, вплывал в кофейню, сразу распространяя по ней запах своего парфюма и легкий флер игривости. Подплывал к Джерому, так очаровательно улыбался, заказывал один и тот же тыквенный латте – может надеялся, что однажды Джером начнет готовить для него напиток заранее, но пока тот только из принципа каждый раз спрашивал «что для вас?» и не сдвигался с места, пока не спросит про все добавки и не вобьет это кропотливо в кассовый аппарат, – развлекал разговорами, пусть и общительным в их невольно образовавшемся дуэте был только он, оставлял неприлично большие чаевые, часто превышающие сумму самого напитка, а вместе с ними записки. Множество записок. Каждый чертов день. Батлер блять почти возненавидел эти листочки бумаги, теряющиеся среди купюр. В первые разы он, не задумываясь сильно, скидывал деньги в общий чай, а потом получал от Скэриэла, который этот самый чай разбирает, миллиард вопросов и насмешек. Добрых, конечно же, но как же чертовски это было неудобно. Купюры он стал проверять в надежде, что Люмьер довольно быстро бросит это дело, однако тот, напротив, только стал задерживаться на лишние пару минут у барной стойки и, делая вид, что смотрит в телефон, наблюдать за руками Джерома, ожидая, пока он развернет записку и прочитает. Из-за такого внимания Джером порой ощущал себя работником борделя, а не кофейни, но Люмьера не остановили даже многозначительные взгляды на биту, стоящую в углу. Большее делать с нерадивыми посетителями Эдвард, владелец кофейни, запрещал, поэтому свою малышку Джерому обычно даже не доводилось потрогать, но его взгляда, внушающего чувство, что сейчас он все же это сделает и кому-то прилетит, обычно хватало. Только не с Люмьером. Лучше бы оставался подсвечником, а не в человека обращался. Или кем вообще был Люмьер в той дурацкой. книжке?... У Джерома совершенно точно не было планов с кем-то знакомиться, уж тем более крутить шашни с постоянными посетителями, но оказалось, что когда на тебя кладет глаз кто-то настолько целеустремленный, оставаться при своих принципах становится... довольно сложно. Джером ненавидит это, потому что ловит себя на том, что бесконтрольно поглядывает на часы, когда до времени прихода Люмьера остается минут пять, и чередует эти взгляды со взглядами в окно в поисках очередного такси бизнес класса, на котором приедет этот богатый черт сегодня. И ненавидит то, что Люмьер еще ни разу не опаздывал даже на минуту. Словно все время у него было рассчитано вплоть до секунд, и своим расчетам он следовал с завидной точностью. Как и сегодня. Ровно за мгновение до того, как прозвенит колокольчик над дверью, Джером опустил глаза, а после и вовсе спрятался за кофемашиной, делая вид, что чистит ее. И конечно же почти сразу почувствовал этот крышесносный аромат парфюма – причем крышесносный исключительно в том плане, насколько хорошо он пахнет. Ничего чрезмерного в Люмьере не было, разве что самоуверенность, и это Джером тоже ненавидел. — Доброго дня. Что для вас? Он улыбается так, словно дежурная улыбка способна прогнать такого, как Люмьер. Уголки губ не поднимаются ни на сантиметр выше – однако тот все равно ухитряется в ответ расплыться в такой доброжелательной и сладкой улыбке, что хотелось посолить язык. Как всегда с иголочки, как всегда идеально свежий, в брендированных вещах, подобранных, кажется, личным стилистом или что-то вроде, как всегда со своей немного картавой и до ужаса вкусно тянущейся буквой «р», из-за которой Джером неприлично часто задумывался о смене имени. — Здравствуй, Джером, — он словно специально расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, придавая образу немного расслабленности, и по-кошачьи щурится, когда ловит взгляд. — Средний тыквенный латте на обычном молоке, пожалуйста. — Какие-нибудь добавки? Корица, мускат, ваниль, взбитые сливки, сиропы апельсиновый, кленовый, карамельный? Дополнительный сахар? Выпечку не желаете? Слова отлетали четко и заученно, а Люмьер, черт возьми, слушал так невозмутимо, словно ему не повторяют одно и то же изо дня в день. Мог бы уже запомнить и сразу отказываться, но это, видимо, было местью за то, что Джером отказывался запоминать его заказ. Это война, у кого быстрее закончится терпение проворачивать один и тот же сценарий при каждой встрече, и, судя по всему, Люмьеру этого терпения было не занимать. — Нет, благодарю, — с той же мелодичностью и спокойствием отвечает он, когда Джером заканчивает, и словно специально поблескивает легкими искорками забавы в глазах. Джером же хмурится и опускает взгляд на кассовый аппарат, делая вид, что гость для него больше не представляет никакого интереса. — Оплачивайте, — стараясь держаться так же спокойно, произносит наконец и, так и не подняв взгляда на Люмьера, разворачивается к рабочему месту. — Время ожидания пять минут, благодарю вас за заказ. Выдох. Даже тут, отчасти прячась за кофемашиной и полочками с выпечкой, Джером все равно чувствует взгляд Люмьера кожей. От него вовсе не хотелось оттереться, он не был чем-то большим, нежели мягкий интерес, но поверить в то, что такой, как он, может действительно искренне заинтересоваться в таком, как Джером, было, откровенно говоря, сложно, и это главная причина, по которой Люмьер все еще не получал ответа. У него могло быть все, чего он захочет, чуть ли не по щелчку пальца, а если что-то не получалось, то достаточно было заплатить, но почему-то прицепился он именно к бариста из не самой популярной кофейни на углу улицы. К Джерому, который предпочитал носить попеременно два похожих друг на друга и невероятно уютных свитера, изредка сменяя их утепленными толстовками, если становилось холоднее, или футболками, если теплее; Джерому, который всегда выглядел так, словно только восстал из могилы, просто потому что работая с раннего утра и до вечера, а параллельно пытаясь учиться на заочном, иначе выглядеть невозможно; Джерому, который, в конце концов, уже месяц не давал ни намека на ответ. Разве такие не теряют свою заинтересованность, если их поигнорировать? Или срабатывает эффект барана «я-принципиально-завоюю»? Если да – желание отвечать еще больше угасало, потому что оказаться выброшенной игрушкой после пары недель развлечения Джерому хотелось меньше всего. Таким богачам верить себе дороже, и он это знал. И испытывать на себе не собирался. Наглый взгляд не прерывается даже когда стаканчик с громким стуком опускается на стол между ними. — Ваш кофе. Благодарю за заказ, приходите еще. От того, каким тоном Джером произнес последние два слова, пожалуй, желание «приходить еще» должно было отпасть у любого – но, очевидно, не у Люмьера. Тот лишь сладко улыбается, принимая свой напиток, и кладет на столешницу пару купюр чаевых. — Хорошего вам дня, — тянет мелодично, картавя эту ужасную «р» – Джером упрямо смотрит ему в глаза и берет купюры, но только отодвигает их в сторону, не перебирая и не ища записку среди них. А она там есть, он точно знал. Люмьер словно принял вызов. Вместо того, чтобы уйти, он встает немного сбоку от стойки, так, чтобы не мешать посетителям, которые могут прийти, но и одновременно с тем видеть Джерома, и делает вид, что залипает в телефон. А может быть и правда залипает – этот гад выглядит так, будто на встречах с друзьями все его разговоры это «бизнес-бизнес, деньги-деньги», а в свободное время он лениво просматривает, сколько же еще денюжек на счет пришло ему за то время, что он не трогал телефончик, и раздает приказы своим подчиненным от балды. Эдакий папенькин сыночек, которому досталось все просто по праву крови и он воспринимает это как данное. Джером пытался занять свои руки чем угодно, даже последовать примеру Люмьера и тоже взять телефон – пусть и Эдвард, если увидит это по камерам, по головке совершенно не погладит, – но в его списке чатов числился лишь Скэриэл, несколько рабочих бесед и беседы группы в университете, которые оживали только по праздникам или во время сессии. Скэриэлу в такое время явно незачем ему писать, а остальные и не думают просыпаться. Ни одного сообщения, на которое можно было бы ответить для правдоподобности, и это первый раз за всю жизнь наверное, когда Джером жалеет, что имеет так мало социальных связей. И, как назло, новых посетителей тоже не наблюдается... В конце концов он не выдерживает. — У вас все в порядке? Если вы хотите выпить кофе в помещении, то вон там есть столики, — стараясь держать дружелюбный тон, обращается он к Люмьеру, который тут же отвлекается от телефона и поднимает на него глаза. Джером замечает, как его взгляд коротко метнулся к купюрам, проверяя видимо, сдвинулись ли они с места или их все еще не трогали – значит там действительно какая-то записка, – а после вернулся обратно, и закатывает глаза. Если Люмьер ждет, пока он наконец достанет эту дурацкую бумажку и прочитает то, что на ней написано, то черта с два – Батлер не будет делать этого чисто принципиально, и это читается по упрямому взгляду. Жаль, что Люмьеру все еще плевать. Его выражение лица тут же становится печальным, причем настолько искренне, что, быть может, Джером бы поверил, если бы не видел, что эта маска была натянута буквально только что. — Не могу сказать, что полностью в порядке... — проговаривает он опечаленно, и Джерому снова хочется закатить глаза. — И что же у вас произошло? — А вы так хотите помочь мне? По Люмьеру видно, что он так и хочет расплыться в улыбке – хотя бы от того, что с ним заговорили, неважно, по каким причинам, – а Джером уже жалеет, что начал это, но тон голоса делает максимально вежливым, может даже чересчур. — Если это не связано с тем, что я перепутал молоко в вашем кофе и вы загадите мне всю кофейню, если сдвинетесь с места, то не думаю, что смогу чем-то помочь. Простой интерес. «И надежда, что ты свалишь куда подальше» — Ах, нет. Ваш кофе идеален, иначе я бы не ходил сюда каждый день, — а его улыбка настолько привлекательна, что Джером невольно задумался, сколько девушек клюют только на нее. — Пока мою душу гложет один очаровательный юноша, который не хочет обращать на меня внимание. — Мм. Вот как, — Джером усилием воли держит невозмутимое лицо и важно кивает. — Душераздирающе. — Очень. Не представляете, как я страдаю каждый день, думая, что же со мной не так, что это совершенство отказывается от всех моих знаков внимания. Джером чувствует, что на его щеки наплывает краснь. Вряд ли он считал себя совершенством, да и ни от кого за свою жизнь, пожалуй, не слышал таких слов – а в том, что Люмьер говорит именно о нем, сомнений не было. Сделав вид, что он закашлялся, Джером спрятал лицо за ладонью и сделал тяжелый вздох. — Я ведь не знаю, кто он. Вряд ли я могу сказать, что он о вас думает и почему не отвечает. Люмьера, кажется, все это только забавляет – он, убедившись, что за окнами пока не видно никого, кто мог бы приближаться к кофейне, встает напротив Джерома, немного вальяжно опирается на стойку и подпирает щеку рукой, оставив рядом свой стаканчик с кофе. — Он бариста, как и вы. Правда не знаю, что он делает в таком незаурядном месте. С его красотой только на подиум, и он бы стал самой знаменитой моделью этого столетия. По взгляду Джерома было видно, что драматичного голоса Люмьера он не оценил. Но то, что он почти отзеркалил позу, тоже опираясь локтями на стойку, давало понять, что он куда более расположен к разговору, чем был в начале – пусть Люмьер радуется этому. Подобный наглый флирт был откровенно непривычен, но Джером решил, что это идеальный момент, чтобы расставить все точки над i касательно их... взаимоотношений. Точнее того, что от них было. — Знаете ли, работать бариста идут не от хорошей жизни. Обычно в таких местах оказываются те, у кого чисто физически нет возможности найти работу лучше. А вы... — он морщит нос, оглядывая Люмьера с головы до... той части тела, которая не скрывалась за барной стойкой, — явно богатенький мальчик. Возможно он просто считает, что вы не одного поля ягоды. — Но любовь ведь не зависит от достатка? — Ошибаетесь. Такие союзы хорошо заканчиваются только в романах. Последнюю фразу Джером отрезает довольно жестко, после чего выпрямляется и отходит от барной стойки, поворачиваясь к Люмьеру спиной. Его, как для человека, который рос в приюте и повидал эту реальность настоящей и жестокой, а после выпуска обеспечивал себя целиком и полностью сам, подобные богачи, которые считали, что в этом мире могут получить все, что им только вздумается, и им даже в голову не приходило, что все может быть не так легко, откровенно раздражали. Делая занятой вид, он принялся чистить кофемашину, подготавливая ее к следующему заказу – точнее к тому, чтобы сделать себе кофе и немного отрезвиться горьким вкусом, – но шагов Люмьера все еще не было слышно. Даже не подумал пошевелиться... — Кто знает, может он главный герой такого романа, — тянет он после недолгой паузы, и Джером вздыхает. — Жизнь, к сожалению, не роман, — отвечает, ведя плечом. — Хотя, ваша – может быть. Но не все живут так, как вы. На некоторое время в кофейне воцаряется тишина – только тиканье часов и возня Джерома. Когда он наконец доделывает свой кофе, Люмьер находит возможность поймать его за руку и притянуть обратно к стойке, заставляя обратить на себя внимание. В ответ на недовольный такой наглостью взгляд он делает глаза виноватого щенка – а еще так нежно оглаживает ладонь Джерома, что тот даже забывает выдернуть ее из хватки. — Разве не лучше попробовать и иметь шанс на то, что все будет хорошо, чем не попробовать вовсе и не иметь никакого шанса? — вкрадчиво спрашивает, опускаясь ниже – Джером как завороженный смотрит на то, как Люмьер галантно касается губами тыльной стороны его ладони, при этом продолжая смотреть в глаза. — В романтических делах ошибаться довольно болезненно, — проговаривает после промедления, собрав разлетевшиеся мысли в кучу – Люмьер, кажется, видит, какой реакции добился, и его это полностью устраивает. — Впрочем, откуда вам знать. Вам наверняка никогда не отказывали. Вы из тех, кто всегда получает то, что ему хочется... Так почувствуйте хоть раз, каково это, когда деньги все не решают. На губах расцветают отголоски лисьей улыбки – теперь в бездну падает уже Люмьер, чувствуя, как рука Джерома мягко выскальзывает из его хватки и царапает его под подбородком напоследок. Медленно выпрямляясь, он наблюдает за тем, как Батлер невозмутимо делает глоток своего кофе, и выдыхает, качая головой. — Боги, да вам доставляет удовольствие заставлять бедного меня мучаться от того, что моя сокровенная мечта одновременно так близко и так далеко... — проговаривает, массируя переносицу, а Джером прячет те самые отголоски в кружке с кофе. — Не я. Ваш таинственный возлюбленный-бариста, — напоминает, и Люмьер готов поклясться, что будь у Джерома хвост – он бы гордо им махнул. И этот хвост определенно был бы лисьим. — Мой таинственный возлюбленный-бариста... — повторяет он на автомате, понимая, что влип по самые уши. Не зря говорят, что коварные кицунэ принимают прекрасное обличие и сводят людей с ума. Кажется, Люмьер влюбился именно в одну из них. После его ухода Джером все-таки откроет эту чертову записку. И сохранит, как и каждую до этого – но он об этом не узнает.