Запись

Валя знал, что в его телефоне есть запись того, что произошло в его спальне. Да, он полностью избавился от камер, но записи всё ещё хранились в памяти устройства. Всё, что было записано на эти камеры, автоматически удалялось через неделю - таковы были настройки системы, и Валя так и не узнал, как их изменить. Каждое видео было подписано датой, в которую оно было снято, чтобы в случае какой-то ситуации было легко найти нужный день. Валя мог просто удалить эту запись сразу, но почему-то он не мог заставить себя этого сделать. Прошло уже три дня, и через ещё четыре она автоматически бы исчезла, будто бы её никогда и не существовало. Он знал, что не имел никакого права её смотреть. Валя и так нарушил все возможные личные границы своего брата и своего друга, когда поставил эти камеры здесь и позволил себе немного подглядеть за ними в тот день. Ситуация и так была хуже некуда, и он не должен был её усложнять. Но какая-то часть внутри него, демоническая, не иначе, шептала ему, что он должен открыть это видео и посмотреть всё от начала до конца. Чтобы точно убедиться в... чём-то. Может, в том, что Даня действительно был не против. В том, что Федя не причинил ему боль (он знал, что его друг никогда бы себе такого не позволил). В том, что он всё ещё контролирует ситуацию. Осталось три дня до удаления записи. Осталось два дня до удаления записи. Остался один день до... Валя включил видео. Он отмотал сразу на вечер, и попал ровно на тот момент, где Федя и Даня вошли в его комнату. Ракурс позволял разглядеть всё - как Федя осторожно снял с его брата футболку, как рассматривал его, как начал осторожно прикасаться. Валя вслушивался в слова, которые они друг другу говорили, впитывал в себя каждое движение, каждый звук - всё его внимание было приковано к происходящему на экране. Когда Даня остался полностью раздетым, а Федя оказался между его ног, и накрыл его член ртом, Валя сдался этому желанию, которое рвалось наружу с самого начала - он потянулся рукой ниже, прикасаясь к себе сначала через домашние шорты, а потом уже и к голой коже, без всякой ненужной преграды в виде ткани. Он заворожено смотрел за тем, как Федя подготавливает Даню к тому, чтобы взять его, как аккуратно работает пальцами, и это заводило сильнее, чем любое порно, которое Валя смотрел когда-либо в жизни. Было в том, что он не должен был этого видеть, но всё равно смотрел, грязно-неправильное, и в то же время притягательное. Тот самый демон, подтолкнувший его на это, внутри него кричал от триумфа: да, Валя, ты наконец-то сдался всем искушениям, перестал притворяться правильным, получил то, что так давно хотел. Когда Даня начал умолять Федю, когда начал изгибаться в ответ на движения пальцев внутри него, Валя тоже ускорился, и чем быстрее Федя двигался, тем быстрее рука Вали двигалась на его собственном члене. Последние звуки, которые звучали на записи, он не слышал - вспышка его собственного оргазма оглушила и ослепила его. За ярким удовольствием пришла пустота, которая очень быстро заполнилась отвращением к самому себе и жуткой тревогой. Валя с ужасом посмотрел на свою испачканную руку, а затем на телефон, который всё ещё воспроизводил происходящее. Он стремительно закрыл и удалил эту запись, как и должен был сделать изначально. Он не должен был видеть ничего из этого. Отвращение сжало его желудок, ещё никогда Валя так быстро не оказывался в ванной. Его вырвало. Мнимое чувство контроля, которое он получил несколько минут назад, открывая это видео, растворилось полностью, оставляя внутри только голое осознание: он больше ни на что не влияет. Ничего не контролирует. Всё. Валя сидел на полу ванной, отплевывался от мерзкого кислого привкуса внутри себя и рыдал. Слёзы катились по его щекам, стекали по шее и впитывались в ворот футболки. Он варился в коктейле из тревоги, отвращения и... ревности. Валя зацепился за это маленькое чувство, которое старалось спрятаться от него, но он схватил его и не дал уйти. Ревность, обжигающая и острая, кромсала всё внутри него на маленькие кусочки, причиняла такую боль, которую Валя не мог выносить. Он свернулся на полу ванной калачиком и продолжал рыдать. Он хотел быть на месте Феди. Или на месте Дани. Он не знал наверняка, но чувствовал такое сильнейшее отвращение от самого себя, что захотелось снова проблеваться. Какой же он урод.