может, ты найдешь меня?

Сенатская площадь, 1825 год. Сергей Трубецкой не пришел на Сенат. Может, струсил? Да нет. Он же лично поддерживал мнение декабристов! Может... он просто придет попозже. Да, конечно! Через минут пять и придет, и тогда... тогда будет начало новой жизни. Но проходило и две минуты, и пять, а великий князь Трубецкой все еще не появился. Обманщик. Зачем тогда давать ложную надежду на то, чего уже по крайней мере-то и не сможет быть вовсе? Николай Павлович сядет на престол, Александр уже и так умер... но все еще таилась та искорка в груди, надежда. Надежда на то, что все-таки Константин Романов не отрекся от престола (или же его насильно заставили отречься) и будет новое, справедливое правление. Михаил Бестужев-Рюмин, Сергей Муравьёв-Апостол, Кондраша Рылеев, Оболенский, Каховский и множество-множество других таких же людей как и они: великие князья, поэты, офицеры, поручики. Все они хотели другую власть. Свободу. Отмену этой ненавистной цензуры. – Где же ты, Сережа... – прошептал сбивчиво Кондратий, топчась на месте из-за лютого мороза в декабре. Тем более все декабристы были одеты легко. Зря. – Кондраш, не бойся. Придет он. Трубецкой наш – он человек надежный, прямо как и Муравьёв-Апостол, да, Сереж? – спросил Михаил Бестужев-Рюмин, смотря на Муравьева с щенячьими глазами. – Нету времени, господа! – крикнул Каховский, самый активный участник Северного Сообщества и самый главный «фанатик» из всех вместе взятых декабристов. – Наш законный император – Константин Павлович Романов, не Николай! – громко крикнул Петр. – За Константина и Конституцию! – Конституция... – едко протянул какой-то офицер, стоя сзади группы, которая состояла из Бестужева, Муравьева, Каховского, Оболенского, Рылеева и Пестеля. – Они даже не знают сие слово, а уже лезут в такое дело, – хмыкнул офицер. – Самих же потом расплата настигнет. Кара небесная от Господа Бога. Да и меня тоже. И дабы не пропасть там и не сгинуть - Я хватаю, как за нить, за платье белую Богиню Висящей луне вдалеке, чтоб не сесть на мель, И если карты нет, я ориентируюсь по ней. Бестужев-Рюмин и Муравьёв-Апостол почувствовали леденящий холод. Значит... все их старания – напрасны? «Русская Правда» от Пестеля, те собрания Северного Общества, из-за цензуры. Запрета слова. Из-за едкого отношения к офицерам после Наполеоновской Войны. «Такие наивные, как и я. Я же ведь тоже был таким. Верил, что мы хоть что-то сможем изменить в этой кровавой системе. Хоть на миллиметр. Безуспешно. Если отступить – тебя найдут по перепискам из Северного Общества. Все равно же будет обыск в наших домах, верно? А там либо виселица, либо вечная ссылка в Сибирь на каторгу. Лучше сразу умереть под обстрелом. Тогда я хоть пойму, что наши старания – были не пустыми». Темные, как горький шоколад, глаза Бестужева упали на лица солдат, которые стояли испуганно, как щенки, которых взяли из приюта: обветренные, красные лица, смотрящие (в основном тоже на других офицеров с испугом) на все вокруг, лишь бы не на будущий кровавый снег, бакенбарды, которые были уже белыми от падающего с неба белоснежного снега. В глазах других таких же юношей, ребят, был тот самый огонь. Но в некоторых глазах тоже было видно и испуг, страх. Возможно, страх за то, что будет виселица. Это самое худшее наказание из всех. Лучше быть сосланным в Сибирь на вечную каторгу, но не виселица.

***

деревня Волга, 1986 год, 11 июля. – Сереж, а ты точно уверен, что идти на какую-то заброшку – идея безопасная? – спросил Бестужев-Рюмин. – Да брось ты, Бестужев. Сходим на заброшку, а там и поедем на велосипедах на речку, – ответил Трубецкой за Муравьева. – На речку? Мы же... не договаривались... – растерянно проговорил Рылеев. Что, собственно, и не было похоже на него: вечно пылкий, как огонь из костра, поэт, слова и стихи, которые могли попасть в душу прям всем. – Когда ты опять сочинял новый стих, мы все вместе договорились сегодня после заброшки – на речку, – ответил также быстро Трубецкой, поворачиваясь в сторону Кондратия. – А почему сразу без меня? Может... может, я вообще не хотел после заброшенного здания идти на речку. Особенно на велосипеде! – горячо воскликнул Рылеев. В глазах Трубецкого что-то надломилось из-за Кондратия. Рылеев смахнул только что выступавшую из одного глаза слезу, чтобы не казаться слабым среди таких друзей. Даже для Бестужева-Рюмина он старался быть сильным, несмотря на то, что у них обоих были одинаковые характеры. – Ну вас к черту! Лучше я буду писать стихи, нежели мотаться неизвестно где. Уж извините, но я не хочу потом лежать в больнице, которая находится в четырех часах езды от нашей глуши! – сказал почти шепотом Кондратий, и после своих слов он резко отмахнулся от всех и пошел медленным шагом к себе домой. Меняют снова полюса: холодная тоска и в центре гроз - Спит крепким сном венец творения, Там колыбель во льдах, и каждый шаг - Дыханье северных ветров меняет направление. Трубецкой теперь окончательно что-то да понял: первое - что, возможно, потерял своего друга возлюбленного (он еще не знал, что это взаимно), второе - что после речки, или желательно туда вообще не идти, надо прийти к Рылееву, извиниться, подарить новую жвачку (которая стоила двадцать копеек), и горячо обнять. Главное, чтобы дома не было родителей Кондраши. – Ребят, а может, давайте мы по-быстрому на заброшку, а потом на десять минут на речку. А после я, Сережа и Трубецкой пойдем к Кондратию извиняться. Может, и по пути в ларьке что-нибудь купим. Как вам идея? – предложил Михаил, активно жестикулируя руками. Все были за. После предложения Бестужева все забрались на свои старые (только у Трубецкого был новый велосипед) велосипеды и помчались на заброшенное здание для поиска каких-либо предметов для себя. Шесть фигур мчались по дороге с огромной скоростью, что даже после них оставался сильный ветер. Путь должен был занять только пять минут, нужно было быстро пройтись по двум этажам бывшего общежития, найти то, что им было нужно, поехать на речку на пятнадцать минут, чтобы очистить колеса велосипедов от грязи, поехать в ларек, купить всем что-либо (а Рылееву одну жвачку с вкладышами, которые он коллекционировал) и потом ехать добрым путем дорогой к себе в дома. Заброшенное общежитие встретило компанию ужасным запахом собачьей мочи, пивом от постоянно открывающихся тут бомжей и чем-то наподобие старым временем, которое, к счастью, не стерло это общежитие в прах. Каховский двинулся вперед всех, потому что он собирался с этого заброшенного общежития собрать, возможно, все вещи, которые оставили бывшие хозяева комнаток. Следом за Каховским двинулись Трубецкой и Пестель, а замыкали строй Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин. Внутри заброшенного общежития тоже все было не радужно, как надеялись Трубецкой и Бестужев-Рюмин. Лестница, которая вела на второй этаж здания, была некрепкой: там не было четыре дощечки, но они валялись на других дощечках, будто бы подкрепляя их.

***

Воздух на речке был слегка прохладным. Сама речка тихо журчала, иногда переливалась с темно синем цветом. Двое подростков были в лесной чаще, а проще говоря на маленьком поле, которое было в сорока шагах от самой речки, где были Трубецкой, Каховский и Пестель. – Ты же понимаешь... если об этом кто-то узнает – нам точно конец, понимаешь, Сереж? – тихо спросил Бестужев-Рюмин, наивно заглядывая в карие глаза Муравьева-Апостола. – Понимаю. Я знаю об этом, Миш. Но несмотря на это, несмотря на то, что нас не примет общество. Мне плевать на мнение каких-то людей, которые не чувствовали никогда себя настоящими. Не чувствовали, что такое любовь, – прошептал Сергей, утягивая Бестужева-Рюмина в новый поцелуй. На самом одиноком корабле Я приду к тебе с клубникой в декабре, Или в январе, или в феврале, Просто верь мне как ребенок, что так можно - Тогда сможешь ты сорвать плоды, те что другие не смогли. Трубецкой, сидя около этого маленького поля, где были Михаил и Сергей все видел. И был очень искренне рад за своих друзей. По настоящему. Но у Трубецкого тоже скоро случится счастье в доме Рылеева. – Горько! Горько! – громко кричал обычно неразрешимая скала по имени Павел Пестель. – Поздравляю, Муравьев, Бестужев! Влюбленные, как только услышали и поняли, что это говорят им и что их рассекретили, сразу же отлипли друг от друга. Бестужев сразу же смутился, и его взгляд блуждал только по травинкам, но он не смотрел на друзей, ожидая, что те сразу же будут говорить им «педики». Иронично.

***

– Кондраш, это я, Трубецкой. Ты это... Извини меня, – сказал Трубецкой, стоя в прихожей домика Рылеевых. Сам домик был средним, не то что у самого Трубецкого. Из комнаты, где сидел Кондратий, исходили слова: «любовь», «тайком», «люблю»... Наверняка Рылеев пишет новый стих, который вновь будет рассказывать в кругу друзей, ночью, у костра. Трубецкой приблизился к двери, как зачарованный лично Рылеевым. Из комнаты, где сидел Кондратий доносился стих. Он был живым, наполненным любовью. Может еще не все потеряно? И еще есть та надежда на любовь? «Готов я сделать все. Ради той поры любви, Где ты только узнал об этом – О том, как это любить. А вправду, как? Наверное... с обожаемою страстью, со стороны одного из нас, а может просто, тихо и блаженно, как кот, раскинувшейся на окошке с солнечным лучом».