Непрошеный тост

Бестс влетел в коморку уборщика, не стуча и не извиняясь, с бутылкой вина в одной руке и двумя бокалами в другой. — Манбрежечка! — воскликнул он, расставляя руки. — Знаешь, какой сегодня день? Манберг как раз ставил на место канистру с моющим средством. Услышав голос, он поморщился, не оборачиваясь. — Если это снова «разговор по душам», то я занят, — бросил он сухо. Бестс сделал вид, что не услышал. Он шагнул ближе и приподнял бутылку, позволяя стеклу поймать свет. — Ну вот сразу так грубо, — протянул он. — А я, между прочим, с поздравлением. Манберг всё-таки повернулся. Взгляд задержался на бутылке. — С каким ещё поздравлением? — спросил он устало. — С годовщиной, — Бестс улыбнулся шире, чем нужно. — Ты уже… сколько? Пятый год у нас? Или шестой? Я подумал, что будет неправильно оставить такое событие без внимания. Манберг хмыкнул и снова повернулся к полкам. — Ты ошибся дверью, директор, — сказал он. — Праздники обычно устраивают тем, кого ценят. Бестс рассмеялся. — Вот именно поэтому я здесь. Бестс, не дожидаясь разрешения, уселся на колени Манберга боком — так, будто это было самым естественным решением. Он закинул ноги на один подлокотник инвалидной коляски, спиной опёрся о другой и устроился с удобством. — Вот так, — удовлетворённо произнёс он, уже устраиваясь получше. Манберг даже не попытался сдвинуть Бестса, только шумно выдохнул через нос. — Ты вообще спрашивать не пробовал? — буркнул он. Ответа не последовало. Бестс уже откручивал пробку, сосредоточенно и торжественно, словно проводил обряд. Вино плеснуло в бокалы щедро, без меры. Один он тут же сунул Манбергу в руку, второй оставил себе. — Расслабься, — сказал он почти ласково. — Сегодня можно. Манберг посмотрел на бокал, потом на Бестса, снова на бокал. Секунду подумал — и всё-таки взял. — Это не делает происходящее нормальным, — заметил он. — Нормальным? — Бестс усмехнулся и сделал первый глоток. — Нет, конечно. Но приятным — вполне. Бестс устроился неловко близко. Он дёрнулся, попытался приподняться, но лишь сильнее сместился, заставив коляску тихо скрипнуть. — Простите… — пробормотал он, заёрзав. — Я… я не подумал. Манберг напрягся — едва заметно, но достаточно, чтобы Бестс это почувствовал. Его руки всё ещё держали бокал, пальцы сжаты крепче, чем нужно. — Вы уже сидите, — сухо заметил он. — Так что поздно извиняться. Бестс неловко усмехнулся, но слезать не стал. Вместо этого он попытался устроиться удобнее — ёрзал, менял опору, будто правда не знал, куда деть себя. — Я просто… — он замялся. — Я больше привык ходить. Всё время забываю, как это — сидеть на месте. Манберг хмыкнул. Коротко. Без улыбки. — Это заметно. Он принял бокал из рук Бестса, осторожно, методично. Сделал маленький глоток — скорее из вежливости, чем из желания пить. Бестс же поднял свой бокал сразу. Сделал глоток. Потом ещё один. Вино шло легко, приятно, согревающе — будто именно его и не хватало весь день. — Вам не обязательно торопиться, — сказал Манберг, не глядя на него. — Мне так… проще, — тихо ответил Бестс. Он снова сменил позу, и его колено случайно коснулось бока Манберга. На этот раз он не отдёрнул ногу сразу. Замер. Полностью осушив бокал, священник снова потянулся к бутылке. Налил щедро — до самого края, не собирался останавливаться. Манберг наблюдал за этим с плохо скрываемым недоумением, медленно вращая бокал в ладони. Вино в нём почти не убавилось — тёмная поверхность лениво колыхалась, отражая тусклый свет лампы. Несколько капель алкоголя стекли по подбородку Левела и упали на рясу, оставляя на ткани тёмные пятна. Он даже не заметил этого — лишь откинул голову и сделал ещё один большой глоток, слишком резкий, слишком поспешный.

***

Дальше время начало вести себя странно — расползалось, как разлитое вино. Речь Бестса теряла форму. Слова становились длиннее, паузы — тяжелее, а жалобы повторялись, меняя лишь порядок и интонацию. Он говорил о себе так, будто перед ним сидел не Манберг, а зеркало, которое наконец не перебивает. Что он — ошибка. Что его не уважают. Что в школе его боятся, но не слушают. Что за спиной смеются, а в лицо улыбаются так же фальшиво, как он сам. Он называл себя жалким, ничтожным, червяком, недостойным ни сана, ни должности — и каждый раз, произнося это, будто ждал возражения. Не получая его, он лишь продолжал. Манберг слушал. Просто потому что уходить было некуда. Коморка оставалась тесной, воздух густел от алкоголя и чужого присутствия. Он иногда делал глоток для вида, чем из желания, и снова ставил бокал на колени. Его взгляд скользил по полкам, по ведрам, по знакомым трещинам на стене — куда угодно, лишь бы не на Бестса. Тот тем временем всё больше оседал. Сначала — словами, потом телом. Он уже не ёрзал, не пытался устроиться удобнее, а просто висел, опираясь, словно устал даже держать собственный вес. Его голос то срывался на почти истеричный смешок, то падал до глухого бормотания. — Я стараюсь, — говорил он, снова и снова. — Я правда стараюсь… А им всё равно. Манберг кивал. Утешать — бессмысленно. Он не пытался остановить поток. Не задавал вопросов. Не давал советов. Просто ждал когда буря сама выдохнется. Бестс тем временем допивал. Бутылка опустела незаметно — как исчезает терпение. Он ещё пытался налить, не сразу осознав, что вино закончилось. Потряс бутылку. Усмехнулся криво. Когда Манберг чуть меняет положение. Бестс склонил голову, взгляд потерял фокус. Манберг не двинулся. Не стал ни отстранять, ни поддерживать. Просто остался на месте, позволяя времени наконец сделать то, что не смог алкоголь — притупить. Когда Бестс заговорил снова, это уже было почти шёпотом. Без пафоса. Без самобичевания. Манберг всё-таки вздохнул и слегка повернул голову — ровно настолько, чтобы его голос не потерялся в тишине. — Послушайте… — начал он негромко, почти осторожно. — Людей редко воспринимают всерьёз так, как им хочется. Это не всегда… Он не успел закончить. Бестс резко дернулся, словно слово «не всегда» его ужалило. Бокал звякнул о металл подлокотника, вино плеснулось, но он этого будто не заметил. Вместо ответа он вдруг наклонился вперёд — резко, неуклюже — и уткнулся лбом, а потом щекой в плечо Манберга. — Нет, — выдохнул он глухо. — Не надо. Не надо этого. Манберг замер. Его тело напряглось инстинктивно, раньше, чем он успел подумать. Плечо оказалось неожиданно тёплым, влажным — Бестс плакал, не пытаясь это скрыть и, кажется, даже не осознавая. — Вы не понимаете, — продолжал тот, уже не поднимая головы. Голос дрожал, распадался. — Вы всегда говорите так, будто это временно. Будто потом станет лучше. А у меня… у меня всегда было вот так. Он судорожно втянул воздух, пальцы вцепились в ткань рясы, сминая её. — Я был никем ещё до того, как стал кем-то, — пробормотал он. — Меня не слушали, когда я был ребёнком. Говорили: «Молчи», «Не выдумывай», «Ты слишком громкий». А потом вдруг решили, что я должен вести за собой других. Смешно, правда? Манберг молчал. Его рука зависла в воздухе — он явно не знал, что с ней делать. Опустить? Оттолкнуть? Оставить так? В итоге он просто позволил ей лечь сбоку, не обнимая, но и не отстраняясь. Бестс всхлипнул и продолжил, слова сыпались уже без всякого порядка: — Они смотрят на меня и видят только маску. Священник. Директор. Улыбка. Речь. А внутри… — он коротко хмыкнул, почти истерично. — Внутри всё то же самое. Тот же мальчишка, который хотел, чтобы его хоть раз не перебили. Он снова попытался поднять голову — не получилось. Он лишь сильнее прижался плечом, словно это было единственное, что удерживало его в вертикальном положении. — Простите, — пробормотал он невнятно, но даже в этом слове не было настоящего раскаяния. — Я опять… я опять всё испортил. Манберг закрыл глаза на секунду. Очень коротко. Потом открыл. — Вы не испортили, — сказал он тихо. Без убеждения. Просто как факт. Бестс этого не услышал. Он уже снова плакал — тише, медленнее, будто выдыхался. И на этот раз Манберг не попытался ничего сказать. Он просто остался.

***

Бестс со временем затих, плечо дёргалось от редких всхлипов, но потом всё выровнялось. Он остался лежать так же неловко, слишком близко, слишком тяжело, словно забыл, где находится. Манберг сидел неподвижно. Бокал всё ещё был у него в руке. Вино давно перестало колыхаться. Он смотрел перед собой — на полки с чистящими средствами, на аккуратно расставленные вёдра, на тряпки, сложенные так, как он складывал их каждый вечер. Порядок, который никогда не задавал вопросов. А теперь вопрос был. Что делают ночью в католической школе с пьяным директором, который плачет тебе в плечо? Он не знал ответа.