От первого взгляда до последнего вздоха

От первого взгляда до последнего вздоха. Детство Ричи Тозиера было грохочущей клеткой. Оно звенело пустыми бутылками, которые отец швырял в раковину по утрам. Визжало голосом матери, вечно причитавшей: «А что люди подумают, Ричард?» В этой какофонии мальчик обнаружил тихий, пылающий позором уголок собственной души — место, где таилось самое страшное и сокровенное. Первое осознание ударило не только ошеломляющим озарением, но и тошнотворным, липким ужасом. На двенадцатилетие Билла смотрели: «В джазе только девушки». Пока другие ржали над мужчинами в платьях, Ричи не мог оторвать взгляд от линии скул Тони Кёртиса, от капель пота на его шее. По телу разлился жар, в животе закружило, будто сорвался с высоченных горок в «Пустоши». Это не восторг – паника, леденящая и всепоглощающая. "Со мной что-то не так! – пронеслось в голове, и от этой мысли свело желудок. – Я поломанный. Я – ошибка!" Это знание стало его личным демоном. Оно пряталось в самой глубине, шепталось на языке, которого никто не должен был услышать. Особенно не он – Эдди Каспбрак, этот хрупкий, как крыло бабочки, мальчик с ингалятором. Самый важный. Самый запретный.. Пустошь. Прикосновение Лето в Дерри было как состояние удушья. Воздух в Пустоши висел и пах тяжёлыми, влажными тряпками, провонявшими гнилью, тиной и чем-то сладковато-металлическим – запахом самого Города. Запахом Его. Ричи сидел на корточках у входа в подземное убежище, его взгляд прилип к Эдди, который, стиснув зубы, с хирургической концентрацией бинтовал собственную ссаженную коленку. Лицо малыша Каспбрака было искажено гримасой такой недетской серьёзности, что шутник внутри Ричи тут же приготовил колкость про докторов и их счета, но слова тут же умерли на языке. Мысль ударила внезапно и грубо: он такой маленький. Маленький не по росту, а по сути. Казалось, Эдди склеен из тончайшего стекла, птичьих косточек и вечного страха, и эта хрупкость внезапно показалась Ричи ужасающе прекрасной. Сильнее кулака Бауэрса под дых ударило осознание: он хочет эту хрупкость оберегать. И не как друг, а иначе, совсем иначе. — Перестань так пялиться, Ричи! — буркнул Эдди, не поднимая глаз. — От твоего взгляда у меня мурашки по коже бегают. Честное слово! — Я не пялюсь.. — голос Ричи непривычно дрогнул. — Просто думаю, как в твоей головёнке помещается столько названий микробов и ни одной годной шутки! Рука комика потянулась, чтобы по-дружески взъерошить волосы приятеля, но замерла в сантиметре от желанной цели. Вместо этого пальцы сами, будто ослушавшись хозяина, легонько коснулись виска Эдди, отводя мокрую от пота прядь. Прикосновение длилось миг, но и этого хватило. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и горячим. Ричи ощутил жар, исходящий от кожи Эдди, уловил стерильный запах простого мыла. Весь лесной шум — стрекот, щебет, шелест разом смолк, поглощённый оглушительным боем собственного сердца. Стоп, Ричи! Назад. Здесь пропасть. Здесь правда о тебе. Ты не посмеешь.. Эдди замер, медленно подняв голову. Его огромные карие глаза за стёклами очков смотрели прямо, без тени брезгливости или страха. Только с тем самым доверием, от которого у Ричи перехватило дыхание и сжалось горло. — Ричи? — прошептал Эдди, и этот шёпот прозвучал громче рёва водопада. Голос, верный инструмент клоуна, предательски сорвался на фальцет. — Очки… Криво сидят. Совсем криво. Рука дёрнулась назад, будто коснулась раскалённой плиты. И тут же, спасаясь, ринулась в контратаку: Ричи затараторил, замахал руками, изображая сумасшедшего учёного. Шутки полились грязным, спасительным потоком, но внутри всё выло от боли. В тот день, в зловонной чаше Пустоши, Ричи Тозиер понял: самый страшный монстр живёт не в стоках. Он пустил корни у тебя в груди, и имя ему — твоя собственная, порочная, неправильная правда! Промежуток. Трещина Последующие дни стали адом. Ричи избегал Эдди с маниакальным упорством. Острил ещё злее, хохотал ещё громче, лишь бы не оставаться с малышом Каспбраком наедине. Страх быть разоблачённым, быть увиденным, затмил даже страх перед клоуном. Но Эдди, этот хрупкий и невероятно упрямый мальчик, сам пришёл к нему через неделю. Застал в подвале, среди паутины и запахов старого дома. — Я сказал, перестань! — тихо, но твёрдо произнёс Эдди, когда Ричи, нервно хихикая, в очередной раз запустил свою шарманку. Ричи замолчал, словно уж наверняка пойманный на уликах. Эдди вынул ингалятор, сделал два размеренных вдоха, потом посмотрел прямо, сняв очки. Его взгляд был открытым и спокойным. — В Пустоши.. Я не испугался, когда ты коснулся меня.. Мир одночасье рухнул. Ричи почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Эдди, я… это было не…– пугливо забормотал юноша. — Мне тоже страшно, — перебил мальчик, и голос его не дрогнул. — Но не из-за того. Мне страшно, потому что ты теперь от меня отворачиваешься, будто я заразился опасной болезнью.. В полумраке подвала, в луче пыльного света, их руки снова встретились. Не случайно. На этот раз Эдди сам нащупал ладонь Ричи и вложил в неё свои тонкие, прохладные пальцы. — Руки холодные, — пробормотал Ричи, чувствуя бешеный пульс у себя в висках. — У тебя тёплые, — просто сказал Эдди. Они не целовались, не говорили громких слов, просто сидели на старом диване, держась за руки, пока сверху не раздались тяжёлые шаги. В тот вечер в броне шута появилась трещина: сквозь неё пробился свет. Свет, которого Ричи боялся больше, чем любой тьмы. Коллектор. Последний выдох Когда копьё пронзило Эдди, время для Ричи Тозиера остановилось. Не замедлилось, замёрзло. Крик Беверли, ругань Билла, рёв воды — всё это уплыло в небытие. Остался только он, Ричи, и Эдди в его объятиях, невероятно тяжёлый, бесконечно хрупкий, истекающий выходящей жизнью через страшную рану. Руки комика стали мокрыми и скользкими от крови Эдди. Тёплой.. Слишком тёплой.. — Эй, Эдс… — Ричи попытался оскалиться в привычной ухмылке, но губы не слушались, предательски дёргаясь. — Врал я, понял? Про то, что ты костлявый! Ты тяжёлый, как мешок с кирпичами! Вставай! Вставай, чёрт тебя побери!... Эдди смотрел на него, его взгляд, всегда такой живой, беспокойный, теперь затягивался молочной плёнкой. В глазах появлялась та самая стеклянная пустота, которую Ричи видел у мёртвых голубей на асфальте. — Ричи… — имя на его губах было просто кровавым пузырём. — Я… я его сделал? Достал? Да? — Убил, Эдс, — голос Ричи разбился на тысячу острых осколков. Он чувствовал, как слёзы текут по лицу, смешиваясь с грязью и потом. — Ты самый отчаянный громила в этом проклятом городишке, настоящий убийца сраных клоунов! Слабый, едва уловимый след улыбки дрогнул на побелевших губах Эдди. В этой улыбке уже не наблюдалось ни боли, ни ужаса, только огромное, всепоглощающее облегчение, будто он наконец-то сдал самый трудный экзамен. — Ричи… я всегда знал.. — Что знал? Про микробов? — Ричи всхлипнул, его очки окончательно запотели, превращая мир в размытое пятно, но он их не снял. — Про тебя. И про то… как ты на меня смотрел... Всегда смотрел... — Эдди судорожно, со свистом втянул воздух. Его пальцы, холодные и слабые, вдруг с неожиданной силой впились в куртку Ричи. — Не смей… не смей больше… говорить «бип-бип»… Пальцы разжались. Рука Эдди бессильно соскользнула и упала на мокрый бетон пола. Внутри Ричи Тозиера не порвалась струна, как обычно описывают в гребаных драматических романах, для него рухнула целая вселенная. С грохотом обвалились все стены, все шутки, все маски, выстроенные за годы. Осталась лишь голая, невыносимая, режущая правда – он любил Эдди.. Ричи наклонился, прижался лбом к холодному, потному лбу Эдди Каспбрака. Всё, что копил, хоронил, боялся пронести через всю жизнь, вырвалось наружу тихим, сокрушительным признанием в голове, которое уже никто не мог услышать. "Люблю тебя, – прошептала его разбитая душа. – Всегда любил. Только тебя". Но вслух, уже мёртвому другу, сказал только, стиснув зубы: — Спи, Эдс. Клоунов больше нет, остался только я.. И когда Ричи поднял голову, чтобы в последний раз взглянуть на это лицо, он сдёрнул с лица свои очки. Маска, за которой прятался всю жизнь, упала в грязь и была растоптана, Тозиер больше не боялся быть увиденным. Потому что единственные глаза, перед которыми он жаждал предстать настоящим, уже закрылись навсегда. Осталась только пустота. Тихая, оглушительная... Навеки.