Целуyou

Квартира Джисона пахла свежесваренным кофе, дорогой кожей и тишиной. Вид с двадцать второго этажа открывал панораму ночного города, мерцающего, как рассыпанный бриллиантовый браслет. Совершенство во всём. Безупречный порядок на стеклянном столе, дизайнерский диван, на котором даже подушки лежали по струнке. Здесь всё было предсказуемо, подчинено контролю. Как и он сам. Он стоял у панорамного окна, наблюдая, как внизу, в паутине улиц, ползают огоньки машин. В отражении в стекле он видел своё собственное лицо — спокойное, собранное. И отражение Софии, подходившей к нему с двумя чашками. — Спасибо, — он принял свою чашку, пальцы едва коснувшись её. — Ты сегодня вроде спокоен, — заметила она, прислонившись к оконному косяку. Её каштановые волосы были убраны в небрежный, но дорогой пучок. Она была частью этого мира — гармоничная, красивая, стабильная. Как хороший шёлк. — А должна быть буря? — Джисон усмехнулся уголком губ, не отрывая взгляда от города. — После гонки? Ты же проиграл. Минхо выиграл. Опять. Имя прозвучало в тишине комнаты, как щелчок выключателя. Джисон почувствовал, как мышцы на его спине непроизвольно напряглись. Не гнев. Нет. Гнев — это эмоция, а эмоции были непозволительной роскошью. Это было что-то иное. Острое, знакомое, почти металлическое на вкус. — Он не выиграл. Я допустил погрешность в расчете на третьем повороте. Всего два градуса. Это дало ему преимущество в полкорпуса, которое он и удержал, — его голос был ровным, аналитическим. Как будто он разбирал неодушевлённый механизм. София вздохнула, ставя свою чашку. — Джи, почему ты так его ненавидишь? Я видела, как вы смотрели друг на друга на финише. И эти ваши дурацкие прозвища. «Блохастый кот»? Серьёзно? Джисон наконец оторвался от окна и посмотрел на неё. В его взгляде мелькнула искра чего-то тёмного, не принадлежавшего этой ухоженной квартире. — Ты хочешь знать, почему? Он сделал глоток кофе, давая горьковатому вкусу заполнить рот. — Потому что он — антипод порядка. Он — хаос на двух колёсах. Он не уважает трассу, не уважает правила, не уважает ничего. Он побеждает не потому, что лучше, а потому, что ему плевать на последствия. Это не гонщик. Это безрассудство в кожанке. Его голос оставался тихим, но в нём зазвучали стальные нотки. — А «блохастый» — потому что он такой же навязчивый и вездесущий, как паразит. Он впивается в тебя, от него невозможно избавиться. И он… — Джисон слегка сморщил нос, как от неприятного запаха. — Уверен, он моется раз в неделю, если не реже. От него разит дешёвым энергетиком, потом и пылью с задворков, где он, наверное, и живёт. София смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она видела его сконцентрированным, целеустремлённым, даже холодным. Но такую ядовитую, почти личную неприязнь — редко. — Это ужасно грубо, Джи. — Это правда, — пожал он плечами, снова поворачиваясь к окну. К городу, который был у его ног. К городу, где где-то в его тенях ютился этот «кот». — Он не из нашего мира, Софи. И никогда не будет. Мы просто пересекаемся на асфальте. И однажды я его сотру с этой трассы. Навсегда.

***

В пяти километрах и целой вселенной от блестящих окон Джисона, в съёмной однушке на окраине промышленного района, пахло иначе. Резковатым ароматом лапши быстрого приготовления с курицей, порошком для стирки и… мышечным прогревающим кремом. Минхо, сидя на голом полу, прислонившись спиной к дивану, с видом истинного гурмана доедал своё алюминиевое блюдо. Напротив, на импровизированной скамье из двух стопок книг и доски, лежала гантель. Не пара, а одна. Вторая, как и многие другие вещи в этой жизни, пока была в планах. Но и одной хватало. Смартфон, прислонённый к банке с энергетиком, светился экраном видеозвонка. На нём ухмылялся Хёнджин, его друг, механик и по совместительству голос разума, который Минхо благополучно игнорировал. — …и потом он просто стоит, гладит свой мотоцикл, как плюшевую игрушку, и выдаёт эту фразу про блох! — Минхо размахивал пластиковой вилкой, будто дирижируя оркестром своего возмущения. — Представляешь? Блохи! У меня, Хён! Я ему всю трассу пылесосю своим задним колесом, а он о насекомых думает! Хёнджин на экране покачал головой, смеясь. — Ну, надо признать, это креативно. У тебя же теперь новая кличка в андеграунде. «Блохастый Мин». — О, это мне нравится! — Минхо широко ухмыльнулся, отставил контейнер и потянулся к гантели. Он сделал несколько жимов одной рукой, мышцы на его спине и плече играли под простой серой майкой. Форма, отточенная не в стерильном фитнес-клубе, а в подвальном качалке района и вот такими импровизированными тренировками, была поджарая, жилистая, функциональная. Выносливость гонщика. — Но он всё равно белочка. Пушистая, запасливая, вечно что-то щёлкает своим идеальным прикусом. Я представляю, как он сейчас сидит в своём стеклянном аквариуме на сотом этаже, пьёт капуччино и записывает в блокнотик: «Дефект: эмоциональная нестабильность оппонента. Средство устранения: тщательная дезинсекция». Минхо поставил гантель с глухим стуком. — Он ненавидит меня, Хён. Искренне, всей своей вылизанной душой. Потому что я — живое напоминание, что все его схемы, все его денежные вливания и идеальные расчёты могут разбиться об одну простую вещь. — О чью? — спросил Хёнджин. — О желание просто ехать быстрее всех, чёрт возьми! — Минхо вскочил, полный нерастраченной энергии. Он начал расхаживать по небольшой комнате. — У него нет этого огня. У него там… морозильная камера. Он думает, что гонка — это математика. А она — искусство. Искусство на грани падения. А он… — Минхо сделал презрительный жест рукой. — Он даже падать боится по графику, чтобы не помять свой дорогой комбинезон. — Ты о нём слишком много думаешь, — заметил Хёнджин тише. — Не я о нём. Это он помешан на мне! — Минхо остановился у окна, за которым виднелась стена такого же унылого дома. — Он пытается меня классифицировать, понять, разобрать на винтики, как свой мотоцикл. А я — не болтик. Я — сбивающий весь его настрой камушек в ботинке. И он будет спотыкаться об меня снова и снова, пока не разобьёт себе эту идеальную морду. Он помолчал, наблюдая, как в окне напротив зажигается свет. — Знаешь, что самое смешное? — его голос стал вдруг тише, задумчивее. — Иногда, на прямой, когда мы идём колесо в колесо, и ветер бьёт в лицо так, что слёзы из глаз… в этот момент он мне почти нравится. Потому что только он один может заставить меня выложиться на все двести. Не на сто, не на сто пятьдесят. На все. И в этот миг я ненавижу его больше всего. За то, что он есть. В квартире Джисона София обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. — Забудь его. Он того не стоит. Джисон положил свою руку на её, но его взгляд был прикован к темноте за окном. Он не видел там огней. Он видел лишь зелёный силуэт мотоцикла в зеркале заднего вида. Вечно там. Вечно дышащий в спину. — Он стоит ровно настолько, чтобы быть уничтоженным, — тихо, но чётко произнёс он. — До последнего винтика. А в своей каморке Минхо, закончив звонок, подошёл к маленькому треснувшему зеркалу в прихожей. Он посмотрел на своё отражение — взъерошенные волосы, насмешливый блеск в глазах, царапина на скуле от прошлой недели. — Ну что, белочка, — прошептал он своему отражению, в котором угадывался образ другого. — Готовь свои орешки. Скоро я приду за следующим выигрышем. И твой идеальный мирок снова даст трещину. И где-то посередине, в холодном пространстве между их мирами, висел дым с вечерней гонки. Дым, который пах одновременно дорогим горючим и дешёвым, жжёной резиной и пылью окраин. Дым от двух костров, которые жаждали сжечь друг друга дотла.