Чучело - мяучело

Ким Тэхён, высокий и подтянутый, с выразительными миндалевидными глазами, которые в спокойствии казались почти холодными, альфа-вожак стаи городских волков-оборотней, считал, что его жизнь — это сплошной ад. Совсем недавно их древний лес, где столетиями они выли на луну, вырубили под очередной элитный санаторий, а стаю, потеснив и пообещав «достойную компенсацию», переселили в новый ЖК на самой окраине Сеула. Тэхён ненавидел город всеми фибрами своей волчьей души, с его вечным едким запахом выхлопных газов, суетой и необходимостью помнить о счетах за аренду и коммуналку. Ни тебе голяком побегать вдоволь по настоящей земле, ни на луну не повыть толком. Цивилизация, чтоб её. Но больше всего он, как истинный консервативный оборотень, ненавидел гибридов, проживающих своей шумной диаспорой в соседнем доме, этих недокотов, недособак, барсуков, крокодилов, рысей, кроликов и прочих с его мысленной приставкой «недо». Всех полукровок с их нелепыми ушами и хвостами на человеческом теле. И особенно его бесил один из их представителей — Чон, мать его, Чонгук. До жути раздражающий, хоть и чертовски симпатичный омега-гибрид чёрного мейн-куна. С какого-то лешего этот малый решил, что стая Тэхёна — это его новая семья, буквально поселившись в их доме на чердаке. Видимо, своих сородичей он бесил не меньше, став буквально фанатом волчьей стаи, если не сказать, личным сасен-фанатом их вожака, и именно поэтому его турнули из диаспоры. Конечно, кому понравится, когда кто-то восхищается чужим лидером, а не своим? Но, кажись, Чон ни капельки не расстроился этому обстоятельству, и теперь это кошачье, вечно нечёсаное недоразумение с огромными чёрными глазами-пуговицами буквально не давало ему прохода. Однажды утром Тэхён пил свой горький кофе на балконе. Его проницательные глаза вглядывались в рассветную дымку, а сильные пальцы в бессознательном жесте сжимали кружку, как вдруг… — Великий вожак! — снизу донёсся восторженный звук, такой же жизнерадостный, как жёлтый свитер на том, кто его издавал, так что альфа чуть не подавился, а горячий кофе выплеснулся на его безупречные светло-кофейные брюки. — Я принёс тебе птичку на завтрак! Тэхён медленно опустил взгляд. На лужайке, помахивая пушистым чёрным хвостом, стоял Чонгук. Его большие, круглые глаза сияли неподдельным восторгом, а из лохматых тёмных волос торчали два настороженных кошачьих уха и пара сухих листиков. В руке он держал за лапки трепыхающегося воробья. — Она немного живая, но для тебя же это не проблема? Сам я не могу её прикончить. Жалко! Тэхён, закатив глаза, приказал отпустить несчастную пташку и вообще исчезнуть с глаз долой, пояснив, что он не питается мелкой дичью и больше предпочитает обычную человеческую еду. На совещании стаи, где решали важный вопрос о предстоящем полнолунии, из вентиляции в стене вдруг посыпалась пыль и раздался приглушённый, но отчётливый шёпот: — О, важное! Полнолуние послезавтра. Ритуальный пробег по крышам гаражей. Не забыть потренироваться выть на луну. В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Все взоры устремились на вожака, чьи густые брови медленно поползли к кромке волос на лбу. — Минхоооо, — тихо, но так, что по спине у всех пробежали мурашки, прорычал Тэхён, растирая виски длинными пальцами. Он уже видел мелькнувшую в щели решётки пару сияющих глаз, которые окончательно примелькались за последний месяц и теперь вызывали в душе альфы полный дисбаланс. Этого мелкого кошака хотелось то ли придушить, то ли затискать, зацеловать и наконец причесать. И вожак очень сильно старался игнорировать эти эмоции. Ну не может оборотень, тем более такой консервативный и авторитетный, влюбиться в гибрида-кота, да ещё и такого косячного. — Я же велел тебе разобраться с этим… чучелом-мяучелом. Почему он снова тут трётся? — Пытался, босс, клянусь, — вздохнул его правая рука. — Я и рычал на него, прямо в морду, так что всех в округе распугал. Всех, кроме него. Он на это лишь поржал и сказал, что по сравнению с твоим, мой рык — это милое тявканье щеночка. Вы же знаете, босс, как кошки боятся воды? Кидал я его в самый глубокий пруд в парке. Похер ему. Он из воды выплыл, и вообще — это не кот, а жук-плавунец какой-то. Даже валерьянкой спаивал и поглубже в лес отвёз, на границу территории тех рыжих лисиц. Он из леса, сука такая, вернулся на следующий же день, валерьянку оставшуюся допил, хмыкнув что-то типа «крепковата, но сойдёт», и… — Минхо помрачнел. — И мои новые кроссовки со словами: «Да свершится месть», пометил, падла такая, так что пришлось их выбросить. Знаете, шеф, вы уж как-нибудь сами, а я умываю руки. Это не гибрид, это стихийное бедствие в жёлтом свитере. Позже Тэхён, обернувшись в солидного серого волка, отправился на «охоту», дабы размять косточки. Так сказать, его личный ритуал обхода ночных улиц в поисках хоть какого-то подобия дичи. Тень, крадущаяся за ним по кустам, была настолько очевидной, что это было почти оскорбительно для его волчьего нюха и слуха. Кусты то и дело вздрагивали, из них доносилось сдавленное шипение и бормотание: «Бее, букашка! Иди прочь! Ой, мышка! А нет, это шарик от пинг-понга… Фу, собачья какашка. Поразбрасывали тут фекалий, ни пройти ни проехать честным охотникам». В какой-то момент, когда Тэхён замер, прислушиваясь к ночным звукам, из-за мусорного бака высунулась рука в полосатом рукаве, сжимающая рогатку. В сторону пробегавшей крысы полетел камушек. Он, конечно, пролетел мимо и звякнул о стену, а из кустов раздалось паническое: «Мяу! То есть… рррр! А ну, стой, гадское животное. Не понимаешь, что ли, — ты сегодня дичь». Тэхён лишь покачал головой и не заметил, как его губы растянулись в улыбке. Из этого недотёпы был такой же охотник, как из канарейки орёл. Всё достигло пика абсурда в то самое полнолуние. Стая устроила ритуальный пробег по крышам низких гаражей. Серебристый свет луны освещал путь, ветер свистел в ушах, оборотни, чувствуя древнее единство, только собрались остановиться, чтобы дружненько повыть на луну, как внезапно раздался дикий, душераздирающий и слегка нецензурный вопль «ебаааать», полный чистой паники, а затем грохот, словно кто-то промазал в прыжке и наебнулся вниз. Собственно, так и было. Чонгук, как всегда, втихаря присоединившись к «своей» стае, надев для солидности на голову шапку с волчьими ушами поверх своих кошачьих, пытаясь одновременно подражать вою волков и прыгать с крыши на крышу, недопрыгнул, шлёпнулся на край жестяного козырька и вмиг ухнул прямиком в мусорные баки с оглушительным грохотом. Тэхён остановил пробежку. С негромким раздражённым рычанием он перекинулся в человека и спрыгнул вниз, и его обнажённое мускулистое тело двигалось с грацией крупного хищника даже в такой момент. Подойдя к шевелящейся куче полиэтилена и картонных коробок, он заглянул внутрь. Оттуда, опрокинув крышку, вылез испачканный йогуртом и рыбьими кишками Чонгук. Его нечёсаные волосы были всклокочены ещё сильнее, на ухе болтался лист салата, но его большие глаза, устремлённые на альфу, сияли, а длинный кошачий хвост торчал трубой от восторга. — У меня почти получилось перепрыгнуть! — выдохнул он, пытаясь вытереть с лица грязь, но только ещё сильнее размазал. — Ты видел? Я почти как волк, да? Ты видел? Тэхён, скрестив на широкой груди руки, смерил его долгим, тяжёлым взглядом, в котором бушевала целая буря из раздражения и, чёрт возьми, умиления. Потом он вздохнул, закатив глаза так, будто пытался разглядеть среди звёзд собственное, иссякающее терпение. — Ты… — начал он, и его низкий, бархатный голос звучал глухо от усталости, — …испортил самый важный момент месяца. Ты воняешь помойкой. И ты — ходячая катастрофа. Хрен с тобой, — махнул он рукой, — оставайся. Но прекращай строить из себя волка, а то убьёшься нахрен, а меня потом совесть сожрёт. Котом, — добавил он, уже отворачиваясь, и голос его стал мягче, — ты намного милее. Особенно если когда-нибудь причешешься. Наступила тишина, нарушаемая только далёким гулом машин. Вся стая стояла в изумлении от того, что их вожак назвал милым гибрида. Это было так же невероятно, как если бы кто-нибудь мог посмотреть в телескоп на солнце и не ослепнуть. Чонгук тоже замер, но ненадолго. — Значит… значит, я тебе нравлюсь? Правда? Я поймаю в знак нашей любви для тебя самую лучшую и самую особенную мышь. Обещаю! И, прежде чем вожак успел начать отрицать, к нему мгновенно прилипло это грязное, липкое, но невероятно тёплое существо. Чонгук обнял его, прижавшись испачканной щекой к голой мощной груди, и заурчал. Это урчание было громким, беззастенчивым, вибрирующим и таким искренним, что по телу Тэхёна против его воли пустился табун приятных мурашек. И осознание, полное и безоговорочное, наконец к нему пришло: мучиться и любить одновременно это косячное и прилипучее чучело-мяучело ему теперь до конца своих дней. *** На следующий вечер Тэхён возвращался домой после неудачной охоты, мечтая лишь о тишине, горячем душе и покое. У его двери, прямо на холодных бетонных ступеньках, уже сидел Чонгук. Сегодня, на удивление альфы, он выглядел чистым: его чёрные пушистые волосы были причёсаны и приглажены, а уши настороженно подёргивались, ловя каждый звук в подъезде. Он сменил свой заношенный до дыр жёлтый свитер на новый тёмно-синий в оранжевую полоску. Рядом стоял небольшой, потрёпанный чемодан. И прямо перед порогом, аккуратно на носовом платке, лежала сломанная компьютерная мышь, обвязанная розовым бантиком. — Вот, я же обещал, — серьёзно и с невероятно важным видом пояснил гибрид, указывая на мышь. — Это символично, — но, увидев недоумённый и насмешливый взгляд альфы, стушевался. — Ну ладно, признаю, из меня хреновый охотник. Он умолк, а потом добавил, и в его глазах вспыхнула та самая решимость, которая заставляла его прыгать по крышам и забираться в пыльную вытяжку: — Я тут подумал. Раз я тебе нравлюсь, — он произнёс это так, словно это был абсолютно неоспоримый факт, — то и жить буду у тебя. Потому что чердак мне не очень нравится. Там холодно, сквозняки и пауки размером с меня. Ненавижу пауков. Тэхён замер. Он посмотрел на «символичную» мышь. На сияющие, полные безграничной преданности и какой-то дикой надежды глаза омеги. Потом медленно поднял взгляд к потолку коридора, словно искал там хоть каплю божественного вмешательства и ответ на вечный вопрос: «За что?». Но нашёл только треснутую лампу дневного света. Глубокий, многострадальный вздох, в котором утонули все его альфьи амбиции и мечты о спокойной жизни, вырвался из его груди. Он наклонился, его рубашка натянулась на плечах, и взял чемодан. — Заходи, — буркнул он, отпирая дверь и отстраняясь, чтобы пропустить того внутрь. — И выбрось эту хрень в мусорку. Сейчас же. И если ты на радостях пометишь мои тапки, — он обернулся, и в его тёмных глазах мелькнула знакомая, но теперь уже беззлобная угроза, — я сделаю из тебя коврик для прихожей. Понял, чучело-мяучело? Но Чонгук уже не слушал. Он, не веря своему счастью, проскочил внутрь, а его хвост буквально закрутился пропеллером. Взгляд упал на огромный, блестящий холодильник Тэхёна. — Ого! — воскликнул он, и в его тоне зазвучали нотки исследователя. — А у тебя тут…! Какой он огромный! Можно? Не дожидаясь ответа, он уже тянулся к ручке, и его уши радостно дёрнулись вперёд. Видимо, питаться чем пошлёт природа-матушка, а точнее, остатками суши из доставки, где он подрабатывал, ему давно надоело. Тэхён, поставив чемодан и закрыв дверь, наблюдал, как этот черноволосый ураган осторожно открывает его холодильник, замирая от восторга при виде упаковок с молоком и сосисками. — Понял, альфа! — бросил Чонгук через плечо, уже залезая на полку в поисках ещё чего-нибудь вкусного. — Я буду самым послушным и любимым твоим ковриком! Самым-самым лучшим! Обещаю. И в этот самый момент, когда Чонгук, наклонившись, пытался достать сырок с нижней полки, его длинный хвост, вертящийся от возбуждения, нечаянно задел и смахнул на пол кружку, оставленную Тэхёном утром, самую любимую, между прочим, кружку. Звон разбитой керамики заставил Чонгука замереть. Он медленно выпрямился, его уши прижались к голове в немом ужасе, а хвост перестал крутиться и обвился вокруг ноги. Он боязливо обернулся, ожидая взрыва от альфы с застывшей на лице маской вины. Тэхён посмотрел на осколки своей кружки. Потом на испуганное, виноватое лицо нового жильца, которое казалось теперь совсем детским, и что-то внутри него дрогнуло и растаяло окончательно. Он медленно подошёл, не обращая внимания на хруст под ботинками. — Не двигайся, ладно? — строго сказал он, но на лице читалась озабоченность и даже тревога. — Порежешься. Чонгук лишь кивнул, широко раскрыв глаза, в которых уже блестели слёзы. Вожак оборотней аккуратно обхватил гибрида за узкую, по сравнению с его ладонями, талию и отнёс в сторону, на чистый пол, как что-то хрупкое и бесценное. Потом вернулся, чтобы убрать осколки. — Прости… — услышал он виноватый всхлипывающий голос за своей спиной. — Я опять что-то испортил. Ты прав, я — ходячая катастрофа! Может, мне уйти, пока я тебе весь дом не разнёс? Тэхён встал, выпрямился во весь свой внушительный рост и подошёл к Чонгуку. — Запомни раз и навсегда, — сказал он низко, почти шёпотом, глядя в наполненные слезами глаза. — Ты никуда не уйдёшь. Потому что ты — мой. Моя катастрофа. Моё чучело-мяучило. И мой будущий коврик для прихожей, который вечно будет путаться под моими ногами. Он коснулся рукой щеки гибрида, проводя большим пальцем по линии скулы, стирая одиноко скатившуюся слезинку. Потом наклонился, и его губы коснулись основания кошачьего ушка. Ушко дёрнулось от неожиданности. — Ты мне нравишься, котёнок, — прошептал Тэхён уже прямо в губы, которые тут же, дрожа, потянулись ему навстречу. Поцелуй был таким же неизбежным, как нелепое падение в мусорный бак в полнолуние. Он был солёным от слёз облегчения на щеках Чонгука, горьковатым от кофе на губах Тэхёна и бесконечно тёплым от взаимных чувств. Рука оборотня запуталась в мягких чёрных волосах омеги, а рука гибрида вцепилась в рубашку, притягивая ещё ближе. — Я всё равно принесу тебе самую лучшую мышь, — прошептал омега, уткнувшись носом в шею альфе, вдыхая его запах. — Но теперь настоящую. Честно-честно! — Хорошо, — улыбнулся он, и его рука сама собой легла на пушистую, но уже причёсанную макушку, запуская пальцы в чёрные волосы и поглаживая основание мягких, чутких ушей. Чонгук ответил громким, победным урчанием, которое теперь, Тэхён знал точно, будет звучать в его доме всегда. Оно заглушало шум города, разливаясь по сердцу самым настоящим теплом любви и преданности. И с тех пор жизнь Ким Тэхёна окончательно перестала быть адом. Она превратилась в нечто среднее между цирком, зоопарком и очень милым, хоть и хаотичным, романтическим фильмом. *** Их совместная жизнь с Чонгуком складывалась из мягких, почти незаметных уступок. Тэхён довольно быстро понял, что всё тёплое и пахнущее им в доме автоматически переходит в безраздельную собственность омеги и со временем смирился с этим окончательно. Он мог проснуться посреди ночи от тяжести на груди и тихого урчания, пока Чонгук блаженно дрых, закинув на него все свои конечности, а длинный хвост обвивал его ногу, не давая возможности двигаться. Самого альфу омега, само собой, тоже считал своей собственностью. Любимый чёрный свитер однажды бесследно исчез, чтобы позже обнаружиться под подушкой гибрида. — Он пахнет тобой, — заявил Чонгук, когда Тэхён попытался было забрать своё, — а значит, он мой. Не отдам. И Тэхён, до этого не терпевший, когда кто-то трогал его вещи, к собственному удивлению, просто отправился за новым свитером, официально уступив старый этому кошачьему чуду. Ритуалы стаи теперь уже официально обрели своего благоговейного зрителя. После строгого запрета своего альфы на прыжки по крышам Чонгук ограничился балконом. В полнолуние он устраивался там с кружкой какао и биноклем, тихо восхищаясь грацией и силой стаи и особенно одного грозного, но такого любимого вожака. Однажды он даже приготовил для них термосы с тёплым вкусным грибным супчиком на перекус после пробежки, после чего вся стая не слезала с унитаза неделю, отмахиваясь от летающих розовых фей и радужных единорогов. Грибник из гибрида тоже оказался не очень. Впрочем, как и сборщик ягод. Напоить волков киселём из волчьих ягод — идея, как оказалось, тоже так себе. Но зато теперь у каждого из стаи в аптечке была куча препаратов для ЖКТ и антидотов при отравлениях. Но главным, негласным законом их общего мира стало табу на тоску по утраченному лесному дому. Любую попытку Тэхёна погрузиться в альфью меланхолию Чонгук пресекал с кошачьей настойчивостью. То он, выпачкавшись в муке, пёк «зайчиков» в виде печенья, то тащил в квартиру огромную, пахнущую дождём ветку и, воткнув её в ведро с землёй, говорил, что это дерево теперь будет расти тут. А однажды, когда Тэхён особенно хмуро смотрел на ливень за окном, к его ногам подкатился мячик, а следом появились сияющие глаза. — Не грусти! — потребовал Чонгук. — Давай мутить ролевуху! Я — шустрая мышь, а ты — грозный волк! Попробуй догнать! Если догонишь, то… И через пять минут солидный вожак, в надежде на жаркую ночь, обещанную ему омегой, притворно рыча и нарочито медленно бегая, гонялся за хихикающим гибридом по всей квартире, пока они оба не свалились на диван, запыхавшиеся и смеющиеся. Их романтика тоже была особенной. Стандартные подарки для своего альфы типа галстука, часов или новых носков, Чонгук считал унылыми. Зато на подушке Тэхёна внезапно мог оказаться самый блестящий камушек с тротуара, пёрышко или однажды — USB-накопитель в форме косточки, как потом ему пояснили, необходим для его важных альфьих файлов. Однажды, вернувшись после очередной сложной охоты на одного регистратора из паспортного стола, который никак не желал продлевать оборотням регистрацию, Тэхён замер на пороге. В квартире царила непривычная тишина. Ни топота, ни урчания, ни звука падения чего-либо. Насторожившись, он прошёл в гостиную. Посреди комнаты, в мягком свете гирлянды, стоял форт из одеял и подушек, как в детстве. Из него выглянуло знакомое лицо. — Тссс, — прошептал Чонгук. — Это наше логово. Самое безопасное место в мире. Залезай. Внутри пахло какао и печеньем. На покрывале стояли бутерброды, две кружки с зефирками, а на планшете был готов к просмотру голливудский фильм про волков-оборотней, страшно далёкий от реальности, но Чонгук смотрел его с полной серьёзностью, постоянно громко возмущаясь: — Да ты, вонючка, а не вожак! Отвратительная актёрская игра. Мой альфа в тысячу раз круче! И в тот вечер, в тесном, уютном пространстве, Тэхён понял, что нашёл нечто большее, чем лес. Он, вожак городских волков, а ныне ещё и счастливый обладатель самого навязчивого и хаотичного омеги в мире, знал, что не променяет этот город с его выхлопными газами, суетой и счетами за коммуналку ни на какие просторы. Потому что здесь, в этой самой «неволе», он был по-настоящему свободен. А запах дома, состоящий из смеси кофе, кипячёного молока, жареных сосисок и шерсти с хвоста одного вечно нечёсаного гибрида мейн-куна, был ему теперь милее любого лесного ветра. Он наконец обрёл дом и настоящее счастье. Счастье, которое мурлыкало у его бока и воровало зефирки из его кружки.