стыдно.

Глаза ощутимо щиплет, но он не плачет. Пока. Нам-гю кусает его губы, старается целоваться хоть чуть-чуть по-человечески — не выходит. Но справедливости ради, кусает он по-своему нежно, зализывает кровоточащие ранки, словно лепит пластыри с немыми "прости". Су-бон сжимает простынь и честно-честно не хочет плакать, а с Нам-гю по-другому совсем не может — он не лезет глубже, куда-то в утробу, не оставляет ожоги на слизистой языком, которым недавно кличил его паскудой. Только остаётся там, поверхностно, где-то в предсердии. Там, где и не преисподняя, и не рай — ребро чего-то хрупкого. На язык колок, по правде же — ранимая размазня. Он сцеловывает вздохи, корочку с пересохших губ — искренне пытается быть аккуратным, не пачкать Таноса ещё, хотя, казалось, больше некуда. Они ширнулись мефом час назад. Полчаса — въебали друг другу по щедрой затрещине. Нам-гю в целом не приучен с размаху вколачиваться в тощее тело, душить до посинения, шипеть мерзкое и склизкое, пока локоть вжимает в решетку матраса. Ему эта грязь не понятна в корне, а покуда Чхве под ним потряхивает мелкой дрожью — хочется и вовсе рот зашить, Су-бона отмыть с хлоркой, а потом себе руки выкрутить. Касания скользят ниже, куда-то на грань между святым и пошлым. Танос хватается за загривок, шею, плечи, лепечет на ухо нечто обязательно глупое. Нам-гю мажет губами по румяным щекам, стирает засохшие дорожки слез, оставляет тепло на лбу, висках, кончике носа — везде, где Чхве дозволяет. Нам-гю знает, что сам не ангел, а святость ему чужда. Колотые на сгибе локтя расплываются бутонами сильнее, а стыд за свое само по себе существование селится глубже — туда, откуда позже ни белизной не вымоешь, ни ножичком не соскребешь. Ему стыдно сейчас гладить большим пальцем впадинки ключиц, стыдно целовать впалый живот, стыдно тянуть ворот кофты вниз — рассчитывает это за эгоизм, накручивает себя с нихуя. —ты слишком громко думаешь, —Су-бон прерывает, перехватывая кисти у своих оголённых бедер. Нам-гю невольно поджимает губы. —прости. прости. прости. прости. прости. прости. прости. Если бы Нам-гю мог, он бы свернул в бантик и отдал Таносу все самое ценное, что имеет. Но и здесь промах: единственное еле-еле уцелевшее — истерзанное сердце. Су-бон же на сантименты лишь шумно вздыхает и наконец сводит бегающий взгляд к фигуре напротив — слишком дрожащей и зажатой. —за что ты извиняешься? —сухо, шершаво, и Нам-гю искренне верит, что у Таноса просто-напросто во рту сушняк и его никак не отчитывают. Секунда. Вторая. Десяток. Он вглядывается в некогда лазурный океан в глазах Чхве, ныне — пустырь с иголочками. Молчит. Поперек горла штабелем встал ком, сколько не глотай, сколько не смаргивай слезы — толку то. Нам-гю снова хлопает лбом об чужое плечо — играть в гляделки невыносимо. Он чувствует, как вот-вот сорвётся, зарыдает в голос, хуже — скажет лишнего. "Ты лживая паскуда. Вот ты кто, Танос." Так вот почему так злится. —за себя, за все,—Нам-гю все-таки выдавливает, поглаживая острую коленку, —ты прав, надо было сразу эту хуйню заканчивать. Голос звонко ломается, и Нам-гю молится, чтоб Су-бон точно так же проломил ему челюсть. Нести такую ахинею ещё надо уметь, а если уж он и облажался, то явно не плакаться Таносу о прощении. Вроде сам пришел, сам затащил в кровать, сам залез под белье, а на деле — слезливый акт самоанализа. Просто пиздец. Нам-гю тупо не верит, что Чхве все ещё его терпит. Со всеми тараканами в полой башке, гематомами на руках, биполяркой в прописке и вечно хмурыми бровями. —Нам-гю, —вновь перебивает, обхватывая лицо, поднимает к себе горящими ладонями — опять-таки, слишком тёплыми для него, —посмотри на меня. Ты не хочешь назвать меня паскудой? Его перетряхивает почти лихорадочно, сердце сжимается в размер горошины — Нам-гю рывком вырывается из родных ладоней, вскакивает, словно ошпаренный. Тело — импульс, короткое замыкание, и мозг явно ушел в отключку. Он разом дергает рукав свитшота вверх — оголяет всего себя, нутро, боль, сокровенное. То, чего так боялись оба. —а ты не хочешь ответить за это? —срывается на крик, заставляя вглядеться в шрамы. Что-ты-несешь. Нам-гю сам не осознает, что говорит, как Чхве вообще причастен к его героиновым трипам. Ему страшно и стыдно, холодно и ужасно жарко — его кидает с амплитуды в цельсия, виски раскалываются поминутно. Ощущение, будто содрали всю кожу на живую, оставили куском мясо прямо тут, перед Таносом. Он прекрасно понимает, что своим поведением роет яму для них обоих, зарывает доверие ещё глубже. Он сильный. Не должен быть слабым, не должен сидеть и утирать рукавом сопли со злости на себя. Просто не умеет. Но когда на его плечо мягко ложится рука с облупленным лаком — Нам-гю бесстыдно всхлипывает. Конечная. Не касание — жест: ты здесь. —это пройдет. Как факт. И никак иначе. И звучит это так убедительно, так доверчиво, что Нам-гю не может не поверить. Он не смотрит, не требует, остаётся взглядом в чужих обнаженных бедрах. Это никак не вульгарно, скорее напоминание, что он ещё живой, ещё способен разумно думать. Су-бон виснет на его шее, целует робко — остатки влаги и криков. На этот раз поцелуй выходит со вкусом отнятого детства, мяты и протухшего шампуня. Чьей-то печали, мыслей и разбитого внутри. Грудь судорожно потряхивает от глухих всхлипов, её накрывает воздушное прикосновение. Боль утихает, но не исчезает. И Танос осторожно откидывается назад, рукой выводя замысловатые узоры на сгибах Нам-гю.