Я остаюсь

Ночь в Кастро пахнет горьким биттером и влажным асфальтом, разливается в воздухе электрическим напряжением, отражается в лужах дрожащим отсветом вывесок. Я спускаюсь вниз от Маркет стрит, уверенно следую знакомыми прямыми улочками в глубину квартала. Мне даже не нужно следить за дорогой — ноги знают её сами. «Затмение» светится тёмно-фиолетовым неоновым синяком на теле Кастро. Моё же тело откликается на зрительный раздражитель едва ощутимой дрожью возбуждения, и я усмехаюсь — оно хочет простых вещей. А я умею их ему давать. Внутри полумрак. Барная стойка изгибается длинным красным языком, лижет круглый подиум-стол с металлически блестящим в центре пятаком для танцев гоу-гоу. Сейчас подиум пуст. Судя по ритмичному отзвуку басов, приглушённому тяжёлыми бархатными портьерами, шоу в стрип-зале уже началось, а значит большая часть посетителей перебралась туда. На высоких стульях у бара всего несколько парней — потягивают напитки, негромко переговариваются. За столиками почти никого: две томно шепчущиеся парочки и здоровенный, затянутый в кожу мужик. Уже через пару минут негрони в моём стакане мерцает мокро-красным, горчит полынью на языке, мягко стекает по горлу, оставляя травяной привкус во рту. Музыка не бьёт по рецепторам, она давит мне на затылок, с нажимом ощупывает тело сквозь одежду как ладонь очередного случайного любовника — приглашающе-настойчиво. Мне нравится это место. Оно мне подходит. Здесь никто не спрашивает имён. Здесь не строят планы. Здесь всё предельно ясно: взгляд, жест, короткий кивок в знак согласия. И никаких обязательств, никаких обещаний — есть только сейчас, а завтра будет уже совсем другая ночь, другие лица. То что надо для такого как я — не собираю осколки чужих сердец и не хочу, чтобы кто-то собирал мои. Я прихожу сюда за чужим телом, а взамен отдаю своё — по-моему, честный обмен. Ухожу с пустотой внизу живота и в груди, но эта пустота обычно меня устраивает. Я вижу его не сразу. Он всегда появляется так, будто возникает из ниоткуда. Он высокий, узкобёдрый, с резко очерченным ртом. Его взгляд из-под тёмной чёлки не обещает ничего, кроме настоящего момента. Мы никогда не говорим. Коротко переглядываемся, словно прикуриваем друг другу сигареты. Он проходит мимо и вскользь касается моего локтя прохладными пальцами — этого хватает. Приглашение принято. Пробиваемся через танцующую, целующуюся, пьющую коктейли толпу в стрип-зале, где у пилонов уже извиваются блестящими от масла телами двое танцовщиков. Идём сразу в приват. В небольших закрытых кабинках разлит красноватый сумрак, слишком слабый, чтобы чётко разглядеть черты лица, но достаточно яркий, чтобы видеть напряжение мышц под кожей. Идеально. Но он тянет меня в самую дальнюю комнату. Он всегда выбирает её. Здесь нет красной подсветки и почти темно, почти космос. Световой диффузор медленно крутится где-то наверху, и проекция несуществующих галактик плывёт по стенам, потолку, широкому дивану с низкой спинкой. Я хорошо знаю его тело, возможно даже лучше, чем допускает мой личный кодекс безопасности: не встречаться ни с кем больше двух раз. Сегодня наш шестой. Я начал считать встречи с ним и этот факт нравится мне всё меньше. Но я почему-то не могу от них отказаться. Пока не могу. Мне хочется снова видеть, как он замирает, когда я подхожу ближе. Как резко выдыхает, когда расстояние между нами исчезает. Как ткань его всегда чёрной рубашки сползает с плеч, обнажая светлую гладкую кожу. Между нами нет слов, только чистая физика: теплообмен, давление, трение. А если говорить и о химии, то сила соприкосновения реагентов такова, что скорость реакции мгновенна. Всё остальное растворяется. Мир сужается до локальной галактики в отдельно взятой комнате и басов музыки за стеной. На его обнажённое тело будто брызнули каплями неоновых звёзд, стекающих с потолка. Я позволяю себе быть жёстким. Он отвечает тем же. Внутри и вокруг нас пульсирует, нарастает, наливается силой чистая энергия. Мы совпадаем так точно, что кажется ещё немного и между нами вспыхнет сверхновая. Но я не думаю об астрофизике. Я не думаю вообще. После — всегда одинаково. Мы не смотрим друг другу в глаза. Он исчезает первым. Я возвращаюсь к жизни, натягиваю одежду, смешиваюсь с толпой в стрип-зале, возвращаюсь в бар. Ухожу сразу. Я никогда не остаюсь. Мне не нужно продолжение. Утром я вспоминаю его как сон: без имени, без прошлого, без будущего. Так продолжается недели. Месяцы. Я уже не считаю. Проблема начинается незаметно, но совершенно объяснимо — так бывает, если нарушаешь кодекс безопасности. Сначала я ловлю себя на том, что прихожу в «Затмение» раньше обычного, как будто боюсь опоздать туда, где никто никого не ждёт. Что смотрю в сторону входа чаще, чем на смазливого бармена и мужчин вокруг, ищущих того же, чего когда-то искал я сам. Потом больше: я раздражаюсь, когда кто-то оказывается слишком близко, нарушает то интимное личное пространство, в которое теперь есть доступ лишь у него. Это смешно. Это против правил. Мы договорились молча: только здесь, только тело, только на короткое время. Без продолжений. Без последствий. Но реальность просачивается как дым под неплотно закрытую дверь. Я начинаю думать о том, как он пахнет — не потом, не алкоголем, а чем-то своим, тёплым, почти неуловимым. О том, что в красноватом свете его черты кажутся резкими, почти колючими, а в темноте, под медленно плывущими звёздами, становятся мягче. Я не знаю, как он выглядит в обычном дневном свете, конечно же не знаю. Он всегда существовал для меня только здесь, в этом спектре полутонов. Он другой, когда улыбается? Этого я тоже не знаю. Он никогда так не делает. Но иногда — почти незаметно — его губы будто собираются совершить это движение, но он словно успевает вовремя себя остановить. Что могло бы заставить его улыбнуться? Что ему нравится? Чего он не любит? Тут же мысленно закрываю для себя эту глупую бесполезную анкету. Мне не нужны подробности. Мне не нужны истории. Я не за этим сюда прихожу. В одну из ночей где-то посредине февраля музыка кажется громче обычного. Людей больше, чем всегда. Воздух плотный, липкий от тел и желания. Я жду. Это слово я ненавижу, но сегодня вычеркнуть его из моего вечернего эссе не получается. Я жду, чувствуя, как внутри нарастает тупое, тянущее напряжение. Минуты растягиваются прилипшей к подошве жвачкой. Я злюсь на него и почти сразу понимаю, что на самом деле злюсь на себя. Как это вообще вышло? Сначала я думаю, что он всего лишь задерживается. Потом — что-то случилось. Потом — что сегодня он просто не в настроении или решил сменить надоевшее место для мимолётного развлечения. И, наконец, мне приходит в голову мысль, от которой внутри всё неприятно сжимается: возможно, я знаю причину. Я не должен был этого делать в нашу последнюю встречу. Когда он собирался исчезнуть первым как обычно, я вдруг протянул руку, чтобы задержать его. Я не дотронулся, нет, я успел себя остановить. Но это движение было уже обозначено, как будто тело само попыталось сказать то, что я запрещал себе формулировать. Но он понял сразу, угадал мой незавершённый порыв. Я увидел, как изменился его взгляд: в нём мелькнуло что-то резкое, почти испуганное. Он отступил на шаг — не от меня, а будто от самой вероятности того, что могло бы случится дальше. Мгновение — и его уже не было в комнате. Оказалось, у него тоже есть кодекс безопасности. И эта мысль режет неожиданно глубоко. Я и не знал, что во мне есть какая-то часть — тела ли, или чего-то другого, менее приземлённого, — которая может так болеть без всяких видимых на то причин. Так или иначе, но этим вечером он не приходит. Я иду в приват с кем-то другим, пытаясь снять напряжение, вернуть всё на привычные рельсы. Но тело не отвечает. Всё не так: не тот ритм, не тот вес, не то давление. Пятна светодиодных звёзд на смуглом теле случайного партнёра раздражают. Их хочется стереть, как неудачную копию оригинала. Это не его звёзды. Я отстраняю парня, выхожу раньше, чем допускают правила элементарной любезности, и чувствую пустоту острее, чем обычно — это уже не вакуум отсутствия, это зияющая дыра в груди. В баре заказываю ещё одну порцию негрони, но не допиваю. Во рту и без того слишком горько. Музыка превращается в раздражающий шум, неон режет глаза. И где-то между глотками и вспышками света я вдруг понимаю, что больше никого не хочу. Не сегодня. А может быть, вообще никого, кроме него. По крайней мере не так, не здесь и не вместо. Я выхожу на улицу. Холодный воздух ударяет в лицо, почти отрезвляя. Кастро живёт своей жизнью: смеётся, целуется на углах, не замечает меня. А я стою и чувствую, как во мне ломается что-то, что я долго считал нерушимым. Я думал, что умею уходить. Оказывается, мне просто никогда не хотелось остаться. Я задираю голову. Небо усыпано мелкими звёздами — настоящими, холодными, чужими. Совсем не такими, как те, что скользили по его коже. К чёрту! Я больше сюда не вернусь. Но на следующую ночь я снова в «Затмении». Потом ещё. И ещё. Я не ищу замену — я ищу силуэт, знакомую тень в толпе. Иногда мне кажется, что я вижу его, и сердце дёргается, как от удара током. Но это не он. Это никогда не он. Моё затмение становится полным. И всё же надежда — странная штука. Она иногда появляется там, где плотно закрыты все двери и тщательно проверены замки. Я ловлю себя на том, что прокручиваю один и тот же сюжет снова и снова. Он вдруг войдёт. И мы оба аннулируем тот молчаливый контракт, который никогда не подписывали, вычеркнем все до единого пункты наших кодексов. Наши взгляды пересекутся и задержатся друг на друге — не оценивая, не раздевая, а делая выбор. Не тела. Не места. Не случая. А точки, в которой хочется остановиться и больше никуда не идти. Я не знаю, что будет дальше, и это меня пугает. Но впервые за долгое время мне не страшно чего-то бояться. Неон мигает. Музыка снова давит знакомой ладонью на затылок. Но теперь я знаю, чья это ладонь. Я остаюсь.