Пепел в бархатной оправе

«Правильный человек – это не тот, кто спасает от скуки. Это тот, кто учит тебя дышать в её тишине, потому что его присутствие превращает пустоту в покой.»

Утро пробилось сквозь плотные шторы тонкими, пыльными лучами. Чонгук проснулся первым, как всегда – его внутренние часы были неумолимы. Первая мысль была не о вчерашнем кошмаре в резиденции Намджуна, а о весе в изголовье кровати. Тэхен спал, отвернувшись к стене, согнувшись калачиком, как будто пытался занять как можно меньше места. На спине, под тонкой тканью футболки, угадывалась та самая «изящная линия», о которой вчера говорил… Чонгук резко отогнал мысль. Не сейчас. Он не позволит этому отравлять утро. Он лежал неподвижно, наблюдая, как свет медленно ползёт по стене, пока Тэхен не пошевелился, не крякнул и не открыл глаза. Мгновение растерянности, затем – воспоминание. Тэхен медленно перевернулся. Их взгляды встретились. В глазах Тэхена не было вчерашнего ужаса. Была усталость, глубокая, костная, и вопрос. Огромный, немой вопрос. — Доброе утро, — тихо сказал Чонгук. Его голос был хриплым от сна, но мягким. Несообразно мягким для человека, чьи руки вчера вечером превращали чьё-то лицо в фарш. Тэхен промолчал, просто смотря на него. Потом сел, обхватив колени. — Он… жив? — спросил он наконец, уставившись в одеяло. — Жив, — ответил Чонгук без колебаний. — Под наблюдением. В безопасном месте. Больше он тебя не побеспокоит. Никогда. Тэхен кивнул, как будто ожидал именно этого ответа. Он не спрашивал подробностей. И Чонгук не предлагал. — А ты? — Тэхен поднял на него глаза. — Ты… в порядке? Этот вопрос, заданный тем, кого он напугал до полусмерти, заставил что-то дрогнуть внутри Чонгука. — Я… — он запнулся, искажая правду. — Я там, где нужно быть. Рядом с тобой. Всё остальное не имеет значения. Тэхен покачал головой, но не в отрицание. Скорее, от невозможности всё это осмыслить. — Я не знаю, что с этим делать, — признался он шёпотом. — Со всем этим. С тем, что ты… что из-за меня… — Не «из-за», — мягко, но твёрдо поправил Чонгук. Он приподнялся на локте, глядя на него. — Ради. И не проси прощения за то, что я сделал по своей воле. Это мой выбор. Мой грех, если угодно. А твоя задача – просто… жить. В этой тишине, которую я для тебя… — он искал слово, — отвоевал. Он сказал «отвоевал» с такой простой, страшной прямотой, что Тэхен вздрогнул. Но в голосе Чонгука не было бравады. Была констатация факта. Страшного, но факта. Они помолчали. Напряжение постепенно таяло, сменяясь тяжёлой, но привычной усталостью друг от друга. Внезапно Чонгук фыркнул. Звук был таким неожиданным, что Тэхен поднял бровь. — Что? — Ничего. Просто… вчера, перед тем как поехать к нашему общему другу, — начал Чонгук, и в его голосе прозвучала та самая, лёгкая, почти флиртующая нотка, — я застал одну занимательную сцену. У Юнги в кабинете. Тэхен нахмурился, не понимая. — Какую ещё сцену? — Ну, знаешь, — Чонгук откинулся на подушки, складывая руки за головой, с явным удовольствием наблюдая за его реакцией. — Сцену, где наш бесстрастный Мин Юнги, эталон дисциплины, прижимал к своему столу некоего шумного, яркого художника. И, судя по всему, проводил очень… тщательный личный досмотр. Без отрыва от производства. Тэхен замер. Его лицо выражало полное, абсолютное непонимание. — …Что? Юнги? К… какого художника? Ты о чём? — О Пак Чимине, — невозмутимо выдал Чонгук, и наслаждался тем, как глаза Тэхена становятся размером с блюдца. — Твоём Пак Чимине. Который, кажется, нашёл общий язык с нашей системой безопасности. Очень, очень личный язык. — ЧТО?! — Тэхен аж подпрыгнул на кровати. — Чимин? И… Юнги? Это… это бред. Чимин, он… он никогда… он даже не говорил о… о такой ориентации! Он бы никогда! Это невозможно! Чонгук приподнял бровь, и на его губах расцвела та самая, язвительно-нежная улыбка. — А ты вроде тоже говорил «я не гей», — напомнил он, и его голос стал тише, гуще, обволакивающим. Он приподнялся на локте, сокращая дистанцию между ними на кровати. — Но я прекрасно помню, как эти губы… — его взгляд прилип к губам Тэхена, — отвечали на мои поцелуи. Как они размякали, открывались… Как ты тихо стонал, когда я касался здесь… — Чонгук не дотронулся до него, просто провёл пальцем по воздуху в дюйме от его шеи, по той линии, что ведёт к ключице. Тэхен покраснел так, что, казалось, его уши вот-вот задымятся. Они никогда не говорили об этом. Никогда. Их близость существовала в зоне молчаливого соглашения, её не называли, не анализировали. Тэхен замер. Вся кровь отхлынула от лица, а затем хлынула обратно, заливая щёки и уши густым румянцем. Он опустил глаза, но было видно, как дрожат его ресницы. Он сглотнул. — Мы… мы не обсуждали это, — выдавил он, и его голос прозвучал чуть выше обычного. — А нужно обсуждать? — Чонгук прошептал, наклонившись ещё ближе. Его дыхание коснулось уха Тэхена – тёплое, с едва уловимым запахом сна и чего-то острого, только ему свойственного. — Разве слова так уж важны? Когда язык… — он намеренно сделал паузу, позволив двусмысленности повиснуть в воздухе, — когда всё и так ясно по твоей реакции. По тому, как ты сейчас краснеешь. Как дыхание сбивается. Вот здесь. Он снова не прикоснулся, но его палец указал на основание горла Тэхена, где пульс неровно бился под тонкой кожей. Тэхен закрыл глаза, словно пытаясь скрыться от этого пронизывающего внимания. Из его груди вырвался сдавленный, почти незаметный выдох – не возражение, а капитуляция перед этим нарастающим, сладким давлением. Он был возбуждён. Просто от его близости, от этого голоса, от этих намёков. И это знание, это бессилие контролировать собственную реакцию заставляло гореть изнутри. — Ты не играешь по правилам, — прошептал Тэхен, не открывая глаз. — Каким правилам? — Чонгук прошептал ему прямо в ухо, и его губы почти коснулись раковины. Его голос был низким, вибрирующим, как струна. — Правилам «не гей»? Они сгорели в ту ночь на твоём полу. Остались только мои правила. А по моим правилам… — он отодвинулся ровно настолько, чтобы Тэхен открыл глаза и встретился с его взглядом, — позволено всё. Особенно то, что заставляет тебя смотреть на меня вот так. Смущённо. Беззащитно. И так, будто ты хочешь, чтобы я продолжал. Тэхен не смог выдержать этот взгляд. Он снова опустил глаза, но теперь его взгляд упал на грудь Чонгука, на расстёгнутый ворот рубашки, на линию ключиц, на то место, где пульсировала жизнь. Он снова сглотнул, и его пальцы вцепились в простыню. Чонгук наблюдал за этой немой борьбой, и его собственное дыхание стало чуть глубже. Ему хотелось закрыть оставшееся расстояние, прижать его к матрасу и стереть это смущение с его губ своим поцелуем, доказать, что правила больше не имеют значения. Но он сдержался. Наслаждение было в самом ожидании, в этой игре. И затем, резко нарушив созданное им же напряжение, Чонгук откинулся назад и встал с кровати одним лёгким движением. Он потянулся, и ткань рубашки натянулась на его плечах и спине. — Ладно, — сказал он уже обычным, почти деловым тоном, хотя в уголках глаз ещё играли искорки. — Голод берёт своё. Иду штурмовать кухню. Присоединяйся, когда справишься с… последствиями моей болтливости. Он кивнул в сторону Тэхена, всё ещё сидящего с опущенной головой и пылающими щеками, развернулся и вышел из спальни, намеренно оставив дверь приоткрытой. Тэхен остался сидеть, как парализованный. В ушах гудело от низкого шёпота, а внизу живота стояло тёплое, тяжёлое напряжение. Его щёки горели огнём, мысли путались. Он смотрел на пустое место на кровати, где только что лежал Чонгук, и ощущал на своей коже призрачное тепло его дыхания. «Последствия моей болтливости». Чёрт возьми. Это была не болтливость. Это была охота. И он, как полный профан, попался в самые первые сети, даже не успев понять, что является добычей. Сдавленно выдохнув, он упал на подушки, закрыв лицо руками. В голове стоял туман, а тело отказывалось слушаться, помня каждый звук, каждый намёк. И где-то в глубине, под стыдом и смущением, пробивалась одна ясная, непреложная мысль: он проиграл. Проиграл в этой тихой, интимной войне, которую Чонгук только что объявил без единого выстрела. И, что самое ужасное, ему даже не хотелось побеждать. Ему хотелось, чтобы эта игра продолжалась. Тэхен пролежал с закрытыми глазами ещё несколько минут, пытаясь унять сумасшедшую гонку мыслей. Одна картина накладывалась на другую: окровавленная рука Чонгука в полумраке спальни и его же голос, низкий и соблазняющий, всего несколько минут назад. Монстр и искуситель в одном лице. Как это совмещалось в одном человеке? И как он, Тэхен, мог одновременно бояться и… хотеть этого? Он с силой потёр лицо, встал и направился в ванную. Холодная вода немного привела его в чувство, но отражение в зеркале всё равно выдавало внутреннее смятение – слишком яркий взгляд, не до конца остывшие щёки. Он натянул чистую футболку и вышел на кухню, уже приготовившись к новой атаке сарказма или, что хуже, к той же тягучей, сладкой пытке недоговорённостями. Но кухня встретила его обыденной картиной. Чонгук стоял у плиты, на нём были простые тёмные тренировочные штаны и футболка, и он… жарил яичницу. Запах кофе и масла висел в воздухе. Он работал лопаткой с сосредоточенным видом, будто выполнял важнейшую стратегическую задачу. — Садись, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Скоро будет готово. Если, конечно, ты не передумал и не решил сбежать от меня и моего криминального завтрака. Голос его был спокойным, почти домашним. Никаких намёков, никакого давления. Тэхен неуверенно присел на барный стул у острова, чувствуя себя глупо из-за своего напряжения. Чонгук переложил яичницу на тарелку, долил кофе из турки в свою кружку и в другую, которую поставил перед Тэхеном. Он сел напротив, отодвинув свою тарелку, и просто стал пить кофе, глядя в окно на просыпающийся город. Его лицо было усталым, но спокойным. Ни тени вчерашней пустоты или утренней игривости. Тишина была неловкой, но не враждебной. Тэхен взял свою вилку, ковырнул яичницу. Она оказалась идеальной – с хрустящими краями и жидким желтком. — Спасибо, — тихо сказал он, сам удивившись этому автоматическому «спасибо» после всего. Чонгук кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Не за что. Надо же как-то компенсировать ночные кошмары и утренние… провокации. Он произнёс это так просто, как будто говорил о погоде. Признал. Без оправданий. И в этой простоте было что-то разоружающее. Тэхен отпил кофе. Он был крепким и горьким, как и всё в этом человеке. — Ты… часто так? — не удержался он, глядя на его профиль. — Переключаешься? Чонгук медленно повернул к нему голову. — Часто? Нет. Никогда. До тебя. — Он поставил кружку. — Со мной всегда было просто. Я был одной версией: Чонгук. Архитектор. Холодный, расчётливый, эффективный. А теперь… – он развёл руками, указывая на себя, на кухню, на него, — теперь у меня в голове живёт целый зоопарк. Тот, кто хочет тебя защитить любой ценой. Тот, кто хочет дотронуться до тебя, просто чтобы убедиться, что ты реален. Тот, кто сходит с ума от ревности при одной мысли, что кто-то другой может на тебя посмотреть. И тот, кто готовится завтрак, потому что понимает, что даже монстры должны есть. И их… сокровища тоже. Он назвал его «сокровищем» без пафоса, как констатацию. Тэхен почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки, но на этот раз не от страха. — Это звучит ужасно утомительно, — выдавил он. — Невероятно, — согласился Чонгук, и уголки его губ дрогнули. — Но, кажется, другого выхода нет. Потому что альтернатива – вернуться к тому, кем я был, – теперь кажется невозможной. Это было бы как… вырезать часть собственного мозга. Ту, что начала чувствовать. Он говорил о своих чувствах так, как другие говорят о диагнозе. Как о болезни, от которой нет лекарства, но которую приходится принять. — А я? — Тэхен отложил вилку. — Я для тебя что? Симптом? Объект одержимости? Чонгук внимательно посмотрел на него, его взгляд стал острым, аналитическим. — Ты – причина, — поправил он. — Первопричина. Триггер, который запустил весь этот хаос. Без тебя мой зоопарк был бы пуст. Или в нём жил бы только один, самый старый и самый скучный зверь – тот самый архитектор. — Он помолчал. — Ты спрашиваешь, как я переключаюсь. Я не переключаюсь. Я просто позволяю в данный момент говорить тому, кто громче. Утром, глядя на тебя спящего, громче говорит тот, кто хочет… дотронуться. Днём, думая о Намджуне, громче говорит тот, кто хочет убить. А сейчас… — он взглянул на почти пустые тарелки, — сейчас говорит тот, кто понимает, что даже у монстров и их причин должен быть нормальный обмен веществ. Он встал, взял тарелки и отнёс к раковине. Его движения были плавными, лишёнными обычной стремительности. Тэхен наблюдал за ним, за этой новой, странно бытовой версией Чонгука, и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается, притирается к этой новой реальности. Было страшно. Было непонятно. Но было и… неизбежно. Как гравитация. — А что насчёт Чимина? — вдруг спросил он, возвращаясь к утренней бомбе. — Это правда? Он и… Юнги? Чонгук, включив воду, обернулся, и на его лице снова вспыхнула та самая, язвительно-весёлая искорка. — Абсолютная правда. В красках. В прямом и переносном смысле. На столе, среди отчётов. Очень… экспрессивно. — Он выключил воду и вытер руки. — Твой друг, кажется, нашёл способ взломать самую защищённую систему в городе. И, судя по всему, система не особо сопротивлялась. Тэхен покачал головой, всё ещё не веря. — Но… они же ненавидят друг друга. Или, по крайней мере, Чимин его боится. — Страх – отличный афродизиак, когда смешивается с любопытством и яростью, — философски заметил Чонгук, подходя ближе и облокачиваясь о столешницу напротив Тэхена. — А ненависть… ненависть очень близка к страсти. Особенно когда нет других способов выразить то, что накипело. Я, кстати, могу это подтвердить на личном опыте. Он смотрел на Тэхена, и в его глазах снова заиграл тот самый, опасный блеск. Но сейчас он был приглушён усталостью и чем-то вроде… солидарности. Солидарности двух людей, которые оказались втянуты в одно и то же безумие, пусть и с разных сторон. — Мир сошёл с ума, — тихо констатировал Тэхен, отводя взгляд. — Мир всегда был сумасшедшим, — поправил Чонгук. — Просто мы с тобой… нашли друг друга в самом его эпицентре. И теперь нам придётся как-то тут устроиться. С нашими монстрами, нашими художниками, нашими охранниками и нашей… — он сделал паузу, подбирая слово, — нашей хрупкой, дурацкой, совершенно необходимой друг другу тишиной. Он протянул руку через стол, не чтобы коснуться, а чтобы взять пустую кружку Тэхена. Их пальцы не соприкоснулись, но Тэхен почувствовал исходящее от него тепло и это странное, новое спокойствие. Не мир. Перемирие. Хрупкое, купленное кровью и страхом, но перемирие. И, возможно, для начала этого было достаточно. Он посмотрел в окно, на поднимающееся солнце, окрашивающее стеклянные башни города в розовый и золотой. Где-то там лежал сломанный Намджун. Где-то метался Чимин, пытаясь осмыслить свой поцелуй с ледяной грозой в костюме. А здесь, на этой кухне, пахнущей кофе и грехом, сидели они. Двое сломленных людей, которые только что начали учиться строить что-то новое на обломках всех своих прежних жизней. Не дом. Не крепость. Просто… место. Где можно есть яичницу, пить горький кофе и молча договариваться о правилах совместного выживания в их общем, личном апокалипсисе. Чонгук поставил чистые кружки на полку, и его взгляд скользнул по Тэхену, сидящему у окна. — Сегодня я здесь, — сказал он, опираясь руками о столешницу. Голос был ровным, но в нём висела недоговорённость. — но дела не ждут. Нужно закончить с Намджуном. Оформить всё юридически, пока он не очнулся и не попытался контратаковать через своих адвокатов. Утром я уеду. Тэхен кивнул, не оборачиваясь. Он понимал. Война не закончилась одним избиением. Она перешла в другую фазу – бумажную, безличную, но не менее важную. — А я? — спросил он, наконец повернувшись к нему. — Ты останешься здесь, — ответил Чонгук. Его взгляд стал твёрже, профессиональнее. — С охраной. Но не той, что давит. Юнги подберёт людей, которые будут незаметны. Ты сможешь работать. В студии наверху. Или просто лежать на диване. Но выходить – нельзя. Пока я не скажу, что чисто. «Пока я не скажу». Это звучало как приговор, но произнесено оно было не как приказ, а как условие их общего перемирия. Ты даёшь мне тишину и безопасность, я даю тебе… всё остальное. Даже свою свободу передвижения. — Надолго? — тихо спросил Тэхен. — Насколько потребуется, — честно ответил Чонгук. — Чтобы даже тень его угрозы не коснулась этого порога. Думаю, пару недель. Может, месяц. Пока его империя не рассыплется в пыль, а он сам не смирится с тем, что проиграл навсегда. Месяц в четырёх стенах. Даже в таких роскошных. Раньше эта мысль вызвала бы в нём бурю протеста. Сейчас он чувствовал лишь усталую покорность. И странное облегчение. Не нужно принимать решений. Не нужно бояться, что за углом. Можно просто… быть. И пытаться разобраться в том, что творится у него внутри. — Хорошо, — просто сказал Тэхен. Чонгук смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то сложное – благодарность за это покорное «хорошо», смешанная с болью от того, что ему приходится её принимать. — Я буду звонить, — пообещал он. — Не часто. Чтобы не привлекать внимания. Но буду. — А если… если мне станет страшно? — вырвалось у Тэхена, и он сам удивился этой детской, уязвимой фразе. Чонгук замер. Потом медленно, очень медленно обошёл остров и остановился перед ним. Он не сел. Просто стоял, глядя сверху вниз, и его тень накрыла Тэхена. — Тогда ты позвонишь мне, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — В любое время дня и ночи. И я брошу всё. И приеду. Неважно, где я буду и что буду делать. Я приеду. Это не обсуждается. Это – правило номер один. Он протянул руку и, дав Тэхену время отпрянуть, положил её ему на голову. Не погладил. Просто положил, как бы ощупывая тёплую макушку, убеждаясь, что она на месте. — Ты не один, — добавил он ещё тише. — Даже когда тебе кажется, что один. Пока я жив, ты не один. Запомни это. Он убрал руку, развернулся и направился к выходу из кухни, к своему кабинету, к миру действий, расчётов и крови. На пороге обернулся. — И, Тэхен? — его голос снова приобрёл лёгкую, знакомую язвительность. — Попробуй сегодня нарисовать что-нибудь, кроме моей зловещей тени на стене. А то я начинаю комплексовать. И с этими словами он исчез в коридоре, оставив Тэхена одного с недопитым кофе, эхом его голоса в ушах и странным, тёплым пятном на макушке, которое, казалось, всё ещё горело от его прикосновения. Тэхен сидел ещё несколько минут, потом поднялся, убрал за собой и медленно поднялся наверх, в ту самую студию, что Чонгук обустроил для него. Она была просторной, светлой, с огромным столом и всем необходимым. На столе лежали чистые листы, уголь, пастель. Всё лучшее качество. Всё, что могло понадобиться художнику. Кроме, пожалуй, одного – ясности в голове. Тэхен вздохнул, вернулся к столу и взял уголь. Он не стал рисовать трещины или призраков. Он начал с нескольких беспорядочных линий. Потом ещё. И ещё. Линии складывались в очертания – не лица, не предмета, а чего-то абстрактного. Хаоса, который постепенно, под его пальцами, начинал обретать какую-то странную, напряжённую гармонию. Как вихрь, который вдруг замер, застыл в момент своего максимального могущества, но внутри которого уже зрело семя нового порядка. Он рисовал, забывая о времени, и только когда от напряжения заболела спина, он откинулся на спинку стула и посмотрел на получившееся. На листе бушевала чёрная, серая и белая буря. Но в самом её центре была маленькая, почти незаметная точка спокойствия. Не светлая. Не тёмная. Просто… точка. Незыблемая. Как то обещание, что прозвучало на кухне: «Пока я жив, ты не один». Тэхен положил уголь, вытер испачканные пальцы о тряпку. Страх никуда не делся. Путаница осталась. Но под ними, глубже, появилось что-то новое. Не уверенность. Не счастье. Скорее… решимость. Решимость пережить этот месяц. Пережить себя. И посмотреть, что останется на пепелище, когда погаснут все пожары, которые для него разжигал Чонгук. Он вышел из студии, спустился в гостиную и устроился на диване с книгой, которую так и не открыл. За окном шумел город, жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из его самых защищённых квартир молодой человек с углём под ногтями учился самой сложной науке – искусству ждать. И верить, что за стеной из страха и крови может скрываться не новая клетка, а то самое «тихое место», ради которого стоит пройти через ад. Даже если этот ад носил имя человека, который научил его, что такое нежность. И что такое цена, которую за неё иногда приходится платить. ——— Тэхен не выдержал тишины к концу дня. Он нашёл Чонгука в его домашнем кабинете, где тот, сняв пиджак, изучал документы на планшете, нахмурив брови. В дверном проёме Тэхен замялся. — А что с «Хроносом»? — спросил он, нарушая тишину. — Когда можно будет вернуться к работе? Аккустику финальных зон ещё не доделал, а по графику подрядчики должны… Чонгук медленно поднял на него взгляд. Не раздражённый, а откровенно удивлённый, как будто Тэхен спросил о возможности слетать на Марс на выходные. — «Хронос»? — переспросил он, откладывая планшет. — Работа на объекте для тебя приостановлена. На неопределённый срок. — Но у меня контракт, — возразил Тэхен, делая шаг вперёд. В его голосе прозвучала знакомая, упрямая нота. — Я должен закончить проект. Это моя работа. Чонгук откинулся в кресле, скрестив руки на груди. На его лице появилось то самое, язвительно-нежное выражение, которое всегда сбивало Тэхена с толку. — Контракт, — повторил он, растягивая слово. — Правильно. У тебя со мной контракт. И вот моё дополнение к нему, личное и не подлежащее обсуждению. — Он приподнялся, облокотившись локтями на стол, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотизирующим. — Пункт первый: не лезь на рожон. Пункт второй: не ищи проблем на свою… ну, ты понял. Пункт третий: отдыхай. Ешь, спи, дыши этим дорогим, фильтрованным воздухом. И пункт четвёртый, самый главный: рисуй. Всё что угодно. Трещины, призраков, мое недовольное лицо. Но рисуй здесь, внутри этих стен. Пока я не скажу, что можно выходить. Тэхен стоял, сжимая кулаки по швам. Его упрямство столкнулось с непробиваемой стеной. — Это… это абсурд. Я не ребёнок, которого нужно запереть в комнате. И проект не будет ждать. — Проект подождёт, — спокойно парировал Чонгук. — Я заплачу штрафы подрядчикам, перенесу сроки, куплю ещё один ботанический сад, если понадобится. «Хронос» – это бетон, стекло и деньги. Он никуда не денется. А вот ты… — его голос стал тише, но твёрже, — ты можешь «денуться». И если кто-то снова попытается до тебя добраться, используя твой доступ к объекту, твой график, твою «работу по контракту»… — Он не договорил, но в его глазах промелькнула тень той самой, ледяной ярости. — Так что твоя новая и единственная работа сейчас – сидеть тихо и быть живым. Всё остальное – моя забота. Тэхен хотел спорить, но слова застряли в горле. Он видел не просто властного начальника. Он видел человека, который только что избил другого до полусмерти и теперь, со ссадинами на руках, выстраивал вокруг него новую, ещё более неприступную крепость. Из лучших побуждений. Из одержимости. Из любви, которая была страшнее любой ненависти. — А что, если я не выдержу? — вырвалось у Тэхена, и в его голосе прозвучала отчаянная искренность. — Что, если мне станет тесно? Если эти стены начнут давить? Чонгук медленно поднялся из-за стола. Он подошёл к нему, остановившись так близко, что Тэхен почувствовал исходящее от него тепло и запах – кожи, кофе и чего-то неуловимого, только его. — Тогда ты позвонишь мне, — повторил он утренние слова, но теперь они звучали как клятва. — И мы что-нибудь придумаем. Прокатимся ночью по пустым улицам. Взорвём какую-нибудь старую будку. Залезем на крышу и будем орать в звёзды. Что угодно. Но мы сделаем это вместе. И безопасно. По моим правилам. Он поднял руку и, не дотрагиваясь, провёл пальцем по воздуху вдоль щеки Тэхена, повторяя тот утренний жест. — А пока… пока попробуй нарисовать это чувство. Тесноты. Давления. Страха. Преврати его в линии на бумаге. Выпусти наружу. Как ты делал всегда. Это твоя работа сейчас. Самая важная. — Его губы тронула едва заметная улыбка. — А я, как твой новый, чрезмерно заботливый работодатель, обеспечу тебе идеальные условия для творчества. И тишину. И безопасность. Даже от тебя самого. Он отступил, разрывая магию близости, и снова стал тем деловым, недосягаемым архитектором. — Вопросы есть? Или контракт принят? Тэхен посмотрел на него, на этого невозможного, безумного, единственно настоящего человека в своей жизни, и медленно выдохнул. Сопротивляться было бесполезно. Да и… не хотелось. Не сейчас. Слишком много всего случилось за сутки. — Принят, — тихо сказал он. — Но с правом на бунт. В случае крайней тесноты. Уголок рта Чонгука дёрнулся. — Оговорка принята. Но бунт – только по предварительной заявке и в моём присутствии. И без синей краски в непредназначенных для этого местах. У нас тут один художник уже испортил моему начальнику охраны весь дресс-код. Тэхен не смог сдержать короткий, сдавленный смешок. Абсурдность всего – от кровавой расправы до этого дурацкого разговора о контрактах на бунт – навалилась на него, и смех был единственной возможной реакцией. Чонгук наблюдал за ним, и в его глазах, на секунду, промелькнуло что-то вроде глубокого, безмолвного облегчения. Потом он кивнул к двери. — Иди. Рисуй свой бунт. А я… я закончу тут свои тёмные делишки. Чтобы к ужину быть свободным. Для следующего пункта нашего личного контракта. — Какого? — настороженно спросил Тэхен, уже отступая к двери. — Пункт «не умирать от скуки в одиночестве», — с выдохом сказал Чонгук, возвращаясь к своему планшету. — Обеспечивается совместным просмотром какого-нибудь ужасного фильма с плохим переводом. Моя обязанность как работодателя – поддерживать моральный дух ценного актива. Теперь вали. Тэхен вышел, прикрыв за собой дверь. Он стоял в коридоре, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь лёгким шуршанием электроники из-за двери. «Ценный актив». «Личный контракт». «Бунт по заявке». Мир окончательно перевернулся. Но в этом новом, безумном мире были чёткие, пусть и дурацкие, правила. И был человек, который эти правила устанавливал, чтобы защитить его. Даже от работы. Даже от самого себя. Он пошёл обратно в студию, к своему рисунку-вихрю. На этот раз он взял не уголь, а тонкую кисть и тушь. И начал аккуратно, с хирургической точностью, вписывать в центр той бури маленький, но абсолютно чёткий квадрат. Окно. А в окне – два силуэта, сидящие рядом перед мерцающим светом экрана. Глупая, мирная картинка. Самая опасная и самая нужная иллюзия из всех, что он когда-либо создавал. Тэхен закончил рисунок, когда за окном стемнело. Он сидел, разглядывая его – хаос и порядок, сплетённые воедино, и это странное окно спокойствия в самом центре. Чёрно-белая графика казалась ему сейчас честнее любых красок. В ней не было полутонов, только выбор: свет или тьма, линия или пустота. Как и в их с Чонгуком новой реальности. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть и быстро прикрыть лист чистым бумажным листом. Он ещё не был готов показывать это. Не был готов к той пронзительной, всё видящей оценке. Дверь в студию не была заперта. Чонгук вошёл без стука, как хозяин. На нём были те же мягкие тренировочные штаны и футболка, на ногах – просто носки. Он выглядел усталым, но более расслабленным, чем утром. — Голоден? — спросил он, обводя взглядом комнату, останавливая его на Тэхене, потом на прикрытом рисунке. Его взгляд задержался на листе на долю секунды дольше, но он не стал спрашивать. — Я не мастер кулинарии, но рис с курицей сделать могу. — Давай— сказал Тэхен, вставая. Ему внезапно дико захотелось этой простой, корейской еды. Что-то нормальное в этом ненормальном дне. Они спустились на кухню и сел на стул, наблюдая, как тот двигается по кухне – неловко, но уверенно. Это было не то изящество, с которым он вёл переговоры. Это была практичная, мужская уверенность человека, который умеет делать то, что необходимо. — Разобрался? — тихо спросил Тэхен, имея в виду Намджуна, бумаги, весь тот ужас, что висел за дверями этой квартиры. Чонгук, помешивая пельмени в кипящей воде, кивнул, не оборачиваясь. — Юридически – да. Он выведен из игры. Надолго. Его сын… его сын теперь наш долг. И его проблема. Остальное – дело техники и времени. Можно спать спокойно. В переносном смысле. Он разделил рис на две тарелки, поставил на стол соевый соус и кимчи, разлил по стаканам воду из фильтра и сел напротив. Процесс был лишён всякой церемонии. Это был просто ужин. И в этой простоте было что-то невероятно целительное. Они ели молча. Шум поедания курицы, лёгкий стук палочек о фарфор – самые обыденные звуки на свете. Тэхен поймал себя на том, что расслабился. Мышцы спины, зажатые с самого утра, наконец отпустили. — Спасибо, — сказал он вдруг, не поднимая глаз от тарелки. — За курицу? Не стоит. Она из дорогого супермаркета, должна быть съедобными. — Не за курицу. В воздухе повисла пауза. Чонгук отложил вилку. — Не надо благодарности, Тэхен, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ни за что из этого. Ни за стены, ни за кровь, ни за эту… вынужденную изоляцию. Я делал то, что должен был. Что хотел. Потому что другой вариант был для меня невозможен. — Но я всё равно благодарен, — упрямо повторил Тэхен, наконец посмотрев на него. — Даже если ты не хочешь это слышать. Благодарен за… за то, что ты здесь. Что ты не сбежал, увидев, во что это превратилось. Чонгук смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом его губы тронула слабая, уставшая улыбка. — Сбежать? Куда? Ты – моё тихое место, пчелёнок. Даже когда вокруг него бушует ад. Сбежать от него – всё равно что вырвать себе лёгкие и надеяться дышать. — Он отхлебнул воды. — Так что привыкай. Я твой персональный апокалипсис и твой единственный ковчег. В одном лице. Безвозвратно. В гостиной Чонгук, как и обещал, включил телевизор и нашёл тот самый ужастик про мумию и скорпиона. Убогий перевод и деревянная актёрская игра действительно заставили Тэхена расслабиться и даже несколько раз сдержанно фыркнуть. Он устроился на диване, а Чонгук сел рядом, на этот раз ближе. Между ними оставался лишь десяток сантиметров. Когда на экране героиня в панике бежала по явно картонным декорациям храма, а голос за кадром орал: «О нет, он активизировал древний механизм самоуничтожения!», Тэхен не выдержал и рассмеялся по-настоящему, откинув голову на спинку дивана. Его плечо коснулось плеча Чонгука. Тот не отодвинулся. Наоборот, его тело, кажется, слегка расслабилось, приняв этот вес. Фильм лился своим чередом, но внимание Тэхена уже было не на нём. В голове стучало утреннее воспоминание: низкий голос, дыхание у уха, слова о губах и поцелуях. Те самые слова, которые заставили его гореть от стыда и желания одновременно. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом. Страшный фильм стал лишь фоном для куда более пугающего разговора. — Утром… — начал Тэхен, глядя на экран, но не видя его. Его голос прозвучал тише, чем он планировал. — Ты говорил… о моей реакции. О том, как я… краснею. Чонгук не ответил сразу. На экране грохнулся очередной бутафорский камень. Потом он медленно повернул голову. В полумраке его глаза казались ещё темнее. — Говорил, — подтвердил он ровно. Никакого сарказма. Только констатация. — Зачем? — выдохнул Тэхен, наконец поворачиваясь к нему. — Зачем ты это сделал? Чтобы смутить меня? Чтобы… потешить своё эго? Вопрос висел в воздухе, хрупкий и опасный. Чонгук изучал его лицо. — Нет, — наконец сказал он. Его голос был низким, почти шёпотом, чтобы не перекрыть идиотский диалог с экрана. — Чтобы напомнить. Себе и тебе. — О чём? — О том, что это не игра. Не тактика. Что это… — он сделал крошечную паузу, — физиологично. Реально. Что ты не можешь это скрыть. Так же, как я не могу скрыть того, что хочу тебя. Я устал от намёков и недоговорённостей, Тэхен. В нашей жизни их и так слишком много. Здесь, между нами, они мне опротивели. Я видел твой страх. Видел твою ярость. Хочу видеть и это. Всё. Без купюр. Тэхен чувствовал, как кровь снова приливает к лицу. Но теперь это не был чистый стыд. Это было признание. Признание в том, что тот прав. — Это пугает, — прошептал он. — Знаю, — так же тихо ответил Чонгук. Его рука, лежавшая между ними на диване, медленно развернулась ладонью вверх. Не как приглашение, а как признание собственной уязвимости. — Это пугает и меня. Но игнорировать это – всё равно что игнорировать бьющееся сердце. Бессмысленно. И смертельно. Тэхен посмотрел на его ладонь. На ссадины. На шрамы. На линии жизни, которые, казалось, говорили больше любых слов. Он медленно опустил свою руку и положил её поверх его. Не пальцами в ладонь, а просто ладонь на ладонь. Кожа к коже. Чонгук вздрогнул, как от удара током. Его пальцы не сжались, но ладонь стала тёплой, почти горячей под его прикосновением. Так они и просидели до конца фильма – плечом к плечу, ладонь в ладони, глядя на экран, но не видя его. Когда заиграли титры под заунывную музыку, Чонгук выдохнул, как будто сбросил тяжёлый груз. — Ладно, — он осторожно убрал свою руку, но не отодвинулся. — На сегодня хватит откровений. Пора спать. Он выключил телевизор, встал и протянул руку Тэхену, не как повелитель, а скорее как соучастник. Тэхен взял её и позволил поднять себя. — Твоя комната или моя? — спросил Чонгук просто, без подтекста. Просто следующий логичный шаг. Они уже спали в одной постели. Уже делили тишину и кошмары. Формальности были излишни. — Не имеет значения, — честно сказал Тэхен. Они пошли в спальню Чонгука – она была больше, а кровать шире. Ритуал подготовки ко сну был простым и молчаливым. Чонгук приглушил свет, оставив только ночник. Они легли на широкую кровать, каждый на свой край, но расстояние между ними ощущалось уже не как пропасть, а как мост, который можно было перейти одним движением. Тэхен лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя тепло другого тела в полуметре от себя. Мысли текли медленно, устало. Такой вечер… простой, почти нормальный. Ужин, кино, разговор. Рука в руке. Он готовил. Смеялся над ужасным фильмом. Говорил о страхе и желании без злости. Такого вечера, наверное, придётся ждать долго. Он повернул голову. Чонгук лежал на боку, спиной к нему, но Тэхен видел напряжение в его плечах. Он не спал. — Завтра… ты уезжаешь? — тихо спросил Тэхен. Чонгук вздохнул в темноте. — Да. Утром. Нужно навести окончательный порядок. Закрыть несколько дел, которые нельзя доверить никому. — Он помолчал. — На несколько дней. Недельку, может..месяц край. Тэхен почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается в желудок. Неделя в этих стенах без него. Без этого тепла, без этого голоса, даже полного сарказма. Без чувства, что кто-то стоит между ним и всем миром. — Но ты приедешь, — проговорил он не как вопрос, а как напоминание. Себе в первую очередь. — Если я… если станет трудно. По одному звонку. Чонгук перевернулся на спину. В свете ночника его профиль казался вырезанным из тёмного камня. — По одному звонку, — повторил он твёрдо. — Из любой точки. В любое время. Я брошу всё и приеду. Это не обсуждается. Это – закон. Он повернул голову, и их взгляды встретились в полумраке. — Но постарайся не звонить из-за пауков в ванной. Для этого у меня есть целая команда менее занятых людей. Тэхен фыркнул, и напряжение чуть спало. — Обещаю. Только по поводу нашествия зомби-садоводов или крайней тесноты. — Договорились. — Чонгук снова перевернулся на бок, теперь лицом к нему. Его рука легла на одеяло между ними, ладонью вверх. Молчаливое приглашение. Или обещание. Тэхен медленно протянул руку и накрыл его ладонь своей. Пальцы Чонгука слабо сомкнулись вокруг его. — Спи, пчелёнок, — прошептал Чонгук, и его голос был уже полусонным, лишённым всех защитных слоёв. — Я здесь. Пока здесь. Тэхен закрыл глаза, чувствуя тепло и вес его руки. Нужно будет ждать, — промелькнула последняя мысль перед сном. Но это не страшно. Потому что он вернётся. Потому что он обещал. И его обещания – единственная незыблемая вещь в этом рушащемся мире. А пока… пока можно просто спать. Держась за руку. В темноте, под шум их собственного дыхания, слова Чонгука продолжали звучать в голове Тэхена. «Я хочу тебя». Он лежал, чувствуя пульсацию в точке соприкосновения их ладоней, и эта фраза, смешавшись с воспоминанием об утренней пытке, сложилась в один дерзкий, почти немыслимый вопрос. — Хочешь меня? — прошептал он в темноту, не думая, просто выпуская наружу то, что вертелось в голове. — Разве я уже не с тобой? Здесь. В твоей постели. Мгновенная тишина. Затем – низкий, сдавленный звук, похожий на смешок. Чонгук не отнял руку. Его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне запястья Тэхена, по тому месту, где бился учащённый пульс. — Хотеть можно по-разному, пчелёнок, — его голос был бархатным, обволакивающим, полным той самой ухмылки, которую Тэхен слышал в нём, но не видел в темноте. — Находиться в одной постели – это одно. А знать, что каждое твоё дыхание, каждый твой вздох, когда ты засыпаешь, принадлежит мне… — он сделал паузу, давая словам врезаться, – это уже другая категория желания. Не делай вид, что не знаешь о взрослых делах. Тэхен почувствовал, как по всему его телу разливается жгучий румянец, а внизу живота завязывается тугой, тёплый узел. Он попытался отвести взгляд, но в темноте это было бессмысленно. — Я… я не делаю вид, — пробормотал он, и голос его предательски дрогнул. — Просто… всё это так быстро. — Всё, что между нами, было быстрым с того момента, как ты ворвался ко мне в кабинет и потребовал признания, — парировал Чонгук. Его палец теперь скользил по ладони Тэхена, вырисовывая медленные, бессмысленные круги, от которых по спине побежали мурашки. — Просто тогда это была ярость. Страсть. Боль. А теперь… теперь это может быть медленнее. Глубже. Но от этого не менее… всепоглощающим. — Он снова замолчал, и его дыхание стало чуть громче, ближе. — Ты спрашиваешь, хочу ли я тебя. Я хочу знать вкус твоей кожи, когда ты просыпаешься. Хочу слышать, как меняется твой голос, когда я касаюсь тебя там, где ты этого не ждёшь. Хочу видеть, как твои глаза темнеют не от страха, а от чего-то другого. Вот что значит «хотеть» в моём исполнении. Это не просто «быть рядом». Тэхен замер, оглушённый этой лавиной слов. Они были прямыми, откровенными, лишёнными всякой романтической шелухи. Это был не комплимент. Это была карта территории, которую Чонгук намеревался исследовать. И Тэхен, слушая, с ужасом и восторгом понимал, что уже отдал ему право на эту экспедицию. — Ты… ты так говоришь, будто я… объект для изучения, — выдавил он, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Ты – самая сложная и самая ценная система, которую мне когда-либо доводилось взламывать, – без тени смущения согласился Чонгук. Его рука наконец сдвинулась с места. Он не убрал её, а перевернул, чтобы их ладони соприкоснулись полностью, пальцы вплелись в пальцы. Сцепление было твёрдым, почти болезненным в своей определённости. — И я намерен изучить тебя до последней щели, до самого основания. Понять, что заставляет тебя вздрагивать. Что заставляет молчать. Что заставляет… просить. Мне нужно всё. Не потому что я жаден. Потому что иначе это будет неполно. А я, как ты уже понял, не терплю полумер. Он приподнялся на локте, и его тень накрыла Тэхена. В темноте было видно только смутные очертания его лица, но чувствовалось его внимание, жгучее, как луч лазера. — И сейчас я хочу знать только одно, — продолжил Чонгук, его голос стал тише, интимнее. — Тебе страшно от моих слов? Или… интересно? Тэхен не мог дышать. Воздух казался густым, наполненным запахом его кожи, его дыхания, этой невероятной, подавляющей силы, которая сейчас была направлена только на него. — И то, и другое, — честно выдохнул он. — Очень страшно. И… чертовски интересно. В темноте он услышал короткий, довольный выдох. Чонгук опустился обратно на подушку, но их сплетённые руки так и остались лежать между ними, как пакт. — Хорошо, — сказал он просто. — Тогда мы движемся в правильном направлении. А теперь спи. Утром я уезжаю. И тебе понадобятся силы. — На что? — прошептал Тэхен, уже почти тону в сонливости, нахлынувшей после эмоциональной бури. — На то, чтобы скучать по мне, — усмехнулся Чонгук, и в его голосе снова зазвучала знакомая, язвительная нежность. — И на то, чтобы рисовать. Я буду ждать отчёта. Не в виде эскизов. В виде… ощущений. Как изменилась линия твоего вихря после сегодняшнего разговора. Это и будет твоей работой на время моего отсутствия. Тэхен кивнул, его веки уже слипались. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание поглотила тёплая тьма, – это лёгкое, почти невесомое давление губ Чонгука на его суставы сцепленных пальцев. Не поцелуй. Печать. И тихий шёпот уже в полусне: — Спокойной ночи, моя причина. Жди меня.