Пепел в бархатной оправе

«Самая страшная ложь – та, которую шепчешь себе самому: «Я не заслуживаю любви». И самые глубокие раны – те, что наносят не враги, а собственные руки, когда в страхе быть отвергнутым первым наносишь удар»

Три дня. Три бесконечных, выматывающих дня, которые Чонгук прожил в состоянии раздвоения, балансируя на грани двух миров. Первый день начался с раннего подъёма и короткого, рассеянного поцелуя в макушку Тэхена. Чонгук уехал в офис, но пробыл там всего час. Основная работа ждала в другом месте. Встреча с Ли Ён – второй кандидаткой из «Эклипса» – проходила в нейтральном лофте на юге города. Он проверял её навыки: моделирование конфликтной ситуации с «гостем» (роль которого исполнял один из людей Хосока), реакцию на провокацию, умение держать лицо при физическом контакте. София была безупречна. Холодна, эффективна, безэмоциональна. Чонгук чувствовал к ней уважение профессионала и полное, абсолютное безразличие. После собеседования он отправил подробный отчёт Хосоку и поехал домой. Тэхен встретил его улыбкой и вопросами о поставках акустических панелей. Чонгук отвечал, но голос звучал глухо. Он чувствовал себя предателем, прячущим окровавленные руки за спиной. Второй день был хуже. Нара, третья кандидатка, попросила о личной встрече вне официального кастинга. Она пришла в кафе, которое Чонгук иногда использовал для таких дел – тихое место с отдельными кабинетами. Она говорила о своих требованиях: повышенная оплата за «особые задания», гарантии анонимности, отдельный пункт в контракте о праве отказа от миссии по этическим соображениям. Чонгук слушал, подписывал мысленные протоколы, но краем сознания отмечал, как сильно она отличается от Тэхена. Нара была инструментом, отточенным, блестящим. Тэхен был человеком – тёплым, живым, уязвимым. Разница была настолько разительной, что после встречи Чонгук сидел в машине двадцать минут, просто глядя перед собой. Он врал Тэхену, что был на совещании у генподрядчика. Тэхен поверил. Третий день стал кульминацией. Утром Чонгук получил сообщение от Виктора: «Нашёлся ещё один кандидат. Специфический. Нужен личный досмотр. Сегодня в пять». Чонгук согласился, хотя внутри всё сопротивлялось. Он провёл первую половину дня в офисе, пытаясь сосредоточиться на чертежах «Хроноса», но цифры расплывались. Тэхен прислал ему смешную картинку с котом и подпись: «Это ты, когда забываешь покормить меня ужином». Чонгук смотрел на экран и чувствовал, как в груди разрастается ледяная пустота. Он не ответил на сообщение. Просто не смог. В пять он был в том же лофте. Новая кандидатка, Нумен, оказалась молодой, слишком молодой, с большими глазами и нервными пальцами. Она нервничала, путалась в ответах, пыталась угодить и явно не понимала специфики работы. Чонгук задавал вопросы резко, отрывисто. Его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. — Вы понимаете, что это не конкурс красоты? — его голос был ледяным, почти жестоким. — Мне не нужна девушка, которая будет строить глазки. Мне нужна та, кто сможет смотреть на разбитое лицо и не моргнуть. Та, кто сможет улыбаться, держа нож за спиной. Вы на это способны? Девушка побелела, её глаза наполнились слезами. Виктор, присутствовавший при разговоре, деликатно кашлянул, но Чонгук не остановился. — Вы пришли сюда за лёгкими деньгами? Думали, что будете пить шампанское с богатыми мужчинами и получать комплименты? — он подался вперёд, и его тень накрыла её. — Забудьте. Здесь не будет комплиментов. Будут люди, которые попытаются вас использовать, унизить, сломать. Ваша задача — сделать так, чтобы они не смогли. И при этом улыбаться. Если вы заплачете сейчас от пары грубых слов, вы не протянете в этой работе и дня. Уходите. Нумен выбежала, всхлипывая. Виктор проводил её взглядом, потом посмотрел на Чонгука. — Вы перегнули, — тихо сказал он. Чонгук не ответил. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Безупречные, чистые руки. За три дня он не прикоснулся ни к одной из этих женщин. Но чувствовал себя грязнее, чем если бы переспал с каждой. — Отправьте мне досье Ли Ён и Нары, — сказал он, вставая. – Это всё. Он вышел, не попрощавшись. ——— Дорога домой была плавной, но внутри Чонгука бушевал ураган. Он сжимал руль так, что побелели костяшки. Мысли метались, как обезумевшие птицы. «Я никогда не врал. Никогда. За десять лет этого бизнеса я мог быть жестоким, мог быть безжалостным, но я никогда не лгал. Люди знали, на что идут. Партнёры знали, с кем имеют дело. Я называл вещи своими именами. А теперь я вру. Каждый день. Самому важному человеку. И я даже не могу остановиться». Он вспомнил свой разговор с Юнги. «Упрощённая легенда». «Деловые встречи». Это была не ложь, это была полуправда. Но от этого становилось только хуже. Потому что Тэхен верил ему. Полностью, безоговорочно. А Чонгук платил за это доверие словами, которые застревали в горле. Лифт поднимался слишком медленно. Чонгук вышел, открыл дверь и, едва переступив порог, резким движением сбросил пиджак. Тот упал на пол, но он не обратил внимания. Пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы рубашки. Он рванул воротник, снял её через голову и отшвырнул в сторону. Провёл обеими руками по волосам, взъерошивая идеально уложенную причёску, сжимая пряди у корней. Ему не хватало воздуха. Стены давили. Он замер, услышав тишину. Не ту, привычную, домашнюю. Другую. Напряжённую, ожидающую. На кухне горел только свет от вытяжки – тусклый, синеватый. Тэхен сидел за барной стойкой, не на стуле, а на холодной столешнице, обхватив колени руками. В темноте его лицо казалось бледным, почти призрачным. Он не рисовал. Он просто сидел и смотрел на дверь. Ждал. Чонгук остановился на пороге кухни. Он был полураздет, взлохмачен, тяжело дышал. Его сила, его контроль, его маска – всё осталось в лифте. Здесь был только человек, загнанный в угол собственной ложью. — Ты не в офисе был, — тихо сказал Тэхен. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Спокойная, ледяная, убийственная в своей простоте. Чонгук молчал. Его мозг лихорадочно искал пути отступления, но все выходы были заблокированы этим взглядом. Взглядом человека, который больше не верит. — Чимин рассказал, — продолжил Тэхен, и его голос чуть дрогнул. — Он был у Юнги. Услышал ваш разговор. «Расширение сети контактов». «Подбор персонала». — Он усмехнулся, горько и беззвучно. — Красивые слова. А по сути – ты ищешь девушек. Для «Хроноса». Красивых. Гибких. Которые умеют улыбаться и брать в рот, когда нужно отвлечь клиента. Каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного свинца. Чонгук замер на пороге кухни. Он смотрел на Тэхена – на его бледное лицо, на сжатые на коленях пальцы, на эту неестественно прямую спину. И вместо раскаяния, вместо желания объяснить, внутри поднялась тёмная, слепая ярость. Ярость на Чимина, который сунул нос не в своё дело. На Юнги, который недостаточно хорошо звукоизолировал свой кабинет. На Хосока, который втянул его в это дерьмо. На себя. И почему-то – на него. На Тэхена, который смотрит на него сейчас с этим убийственным спокойствием. — И что? — голос Чонгука прозвучал низко, грубо. Он шагнул в кухню, и его тень накрыла Тэхена. — Ты теперь будешь читать мне морали? Сидишь тут, как прокурор на заседании. Дождался. — Я не читаю морали. Я просто спросил. — Тэхен не отвёл взгляда. — Ты врёшь мне три дня. Я имею право знать почему. — Право? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Какое у тебя право? Ты кто мне? Контрактор? Деловой партнёр? Мы даже не встречаемся, Тэхен. Мы просто трахаемся и делаем вид, что это что-то значит. Я не обязан отчитываться перед тобой, где я был и с кем. Тэхен побледнел ещё сильнее. Его пальцы впились в колени, побелели костяшки. Но голос оставался ровным. — Ты сам сказал, что любишь меня. Или это тоже была ложь? — Любовь? — Чонгук рассмеялся — резко, неприятно, с металлическим лязгом. — Ты вообще понимаешь, что это такое? Любовь – это когда у тебя есть что-то своё, настоящее, а не взятое напрокат у отца, который тебя купил в приюте, как щенка в зоомагазине. Тэхен дёрнулся, как от пощёчины. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то – не гнев, не боль, а чистый, абсолютный шок. Словно Чонгук ударил его ножом в спину, и он не мог поверить, что этот нож держат знакомые руки. — Что ты сказал? — прошептал он. — То, что ты слышал, — Чонгук шагнул ближе, нависая над ним. Его голос был ледяным, чеканным, каждое слово – отдельный удар. — Ты думаешь, ты – гений? Думаешь, ты особенный? Твой отец купил тебя, потому что ему нужен был наследник, а своё сделать не получилось. Ты – подделка, Тэхен. Фальшивка. И этот твой «Хронос» – такой же фальшивый, как ты сам. Звук, который ты там проектируешь – это просто шум. Никому не нужный шум, которым ты пытаешься доказать, что ты чего-то стоишь. Но ты ничего не стоишь. Ты был никем и никем останешься. Каждое слово врезалось в Тэхена, оставляя кровавые борозды. Он сидел, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Его лицо превратилось в белую маску, на которой ярко горели только глаза – огромные, чёрные, полные невыплаканных слёз. — А знаешь, почему я тебя выбрал? — продолжал Чонгук, и его голос сочился ядом. — Потому что ты удобный. Ты тихий, покорный, делаешь, что скажут. Ты даже в постели – просто принимаешь, ничего не просишь взамен. Идеальная игрушка. Не надо напрягаться, не надо вкладываться. Дал немного внимания, погладил по головке – и счастлив. Чимин хотя бы характер показывает, а ты… ты даже за свои рисунки боишься просить нормальные условия. Тэхен открыл рот, пытаясь что-то сказать, но звук застрял в горле. Его губы дрожали. — Чимин, — выдохнул он наконец. — Ты сравниваешь меня с Чимином? Думаешь, я не знаю, что ты думаешь о нём? Что он «шумный», «непредсказуемый», «проблемный»? А теперь он вдруг стал образцом? — Он хотя бы живой, — отрезал Чонгук. — А ты – просто тень. Сидишь здесь, рисуешь свои картинки, ждёшь, когда я приду и скажу, что делать. Ты даже ссориться нормально не умеешь. Посмотри на себя – сидишь, трясешься, слова выдавить не можешь. Как ты собираешься управлять проектом, если тебя любое дерьмо выбивает из колеи? — Это не «дерьмо»! — Тэхен наконец нашёл голос. Он соскочил со столешницы, его трясло, слёзы уже текли по щекам, но в глазах горел гнев. — Это моя жизнь! Моя работа! Мои чувства к тебе, которые ты сейчас… ты… — Твои чувства, — передразнил Чонгук. — Что ты знаешь о чувствах, Тэхен? Ты вообще когда-нибудь что-то чувствовал, кроме страха и благодарности? Ты со мной потому, что боялся Намджуна. Потому что я дал тебе крышу над головой. Потому что я – единственный, кто обратил на тебя внимание. Это не любовь. Это синдром утёнка. Ты принял меня за мать, потому что больше никого не было. — Замолчи, — прошептал Тэхен. Его голос сорвался. — Пожалуйста, замолчи. — А что, правда глаза режет? — Чонгук не останавливался. Его несло, как лавину, и он не мог, не хотел тормозить. Внутри бушевало что-то чёрное, древнее, то самое, что помогало ему годами давить конкурентов и рушить судьбы. — Думаешь, я бы на тебя посмотрел, если бы ты не был сыном Ким Сан У? Если бы не этот дурацкий контракт? Ты – побочный продукт сделки, Тэхен. Ошибка в системе, которую я исправляю, пока не надоест. Тэхен сделал шаг назад. Его лицо было мокрым от слёз, губы дрожали, но в глазах появилось что-то новое. Не боль. Не мольба. Решение. — Ты прав, — тихо сказал он. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Ты абсолютно прав. Я – ошибка. Меня купили, как щенка. Я ничего не стою. Моя музыка – просто шум. Он выдохнул, и этот выдох был похож на сбрасывание непосильной ноши. — Но знаешь что, Чонгук? — он поднял на него глаза, красные, опухшие, но в них больше не было мольбы. — Эту ошибку ты создал сам. Ты пришёл в мою жизнь, разрушил её до основания, а потом собрал обратно в ту форму, которая удобна тебе. И теперь, когда я не вписываюсь в твой идеальный чертёж, ты злишься. Но это не моя вина, что я – живой человек, а не твой грёбаный проект. Он обошёл Чонгука, держась за край столешницы, потому что ноги подкашивались. У двери в спальню он остановился, не оборачиваясь. — Знаешь, что самое смешное? — его голос был едва слышен. — Я правда думал, что ты другой. Не после кружки – после того, как ты сказал, что любишь меня. Я поверил. Идиот. — Тэхен… — Чонгук протянул руку, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Извини? Что это меняет? — Иди к чёрту, Чонгук, — тихо сказал Тэхен. — Не подходи ко мне сегодня. Вообще никогда не подходи, если для тебя это просто «синдром утёнка». Дверь спальни закрылась. Не хлопнула – мягко, устало, окончательно. Чонгук остался один в тёмной кухне. Адреналин схлынул, оставляя после себя выжженную пустыню. Он смотрел на свои руки – те самые, что только что швыряли в Тэхена слова, которыми можно убивать. Руки дрожали. «Ты – подделка». «Никому не нужный шум». «Синдром утёнка». Он повторил про себя эти фразы, и каждая отдавалась в груди глухой, тошнотворной болью. Зачем он это сказал? Зачем он ударил в самое больное – в его происхождение, в его искусство, в его право на чувства? Это была не правда. Это была месть. Месть за то, что Тэхен увидел его ложь. Месть за собственную слабость. Месть за то, что этот человек имел наглость быть честным, когда сам Чонгук погряз во лжи. Он медленно сполз по стене, сел на холодный пол, прижавшись спиной к кухонному гарнитуру. В спальне было тихо. Слишком тихо. Тэхен не плакал – по крайней мере, вслух. И это молчание было страшнее любых рыданий. Чонгук закрыл глаза. Перед ним стояло лицо Тэхена в тот момент, когда он сказал про приют. Это был не гнев. Не обида. Это был шок человека, которого ударил тот, от кого он меньше всего ожидал удара. И это выражение будет преследовать Чонгука до самой смерти. Я монстр, — подумал он. — Не потому, что ищу девушек для «Хроноса». Не потому, что разбиваю лица врагам. А потому, что могу смотреть в глаза человеку, который доверил мне свою жизнь, и намеренно, хладнокровно втыкать нож в самые незаживающие раны. И при этом находить оправдания своей жестокости. Он провёл рукой по лицу. Пальцы были сухими. Он не умел плакать. Даже сейчас, когда всё внутри разрывалось на куски, глаза оставались сухими, как пустыня. В гостевой спальне было холодно. Чонгук лёг поверх покрывала, не раздеваясь, глядя в белый потолок. Где-то там, за стеной, в их общей кровати, лежал Тэхен. Один. С разбитым сердцем и словами, которые нельзя забрать обратно. «Ты думал, что я другой». А он и был другим. Был тем, кто заваривал ему кофе по утрам. Тем, кто слушал его бесконечные идеи о звуке, не перебивая. Тем, кто сказал «я тебя люблю» не для того, чтобы получить что-то взамен. Тем, кто нашёл в ящике стола уродливую кружку и не испугался. И Чонгук убил этого человека сегодня вечером. Своими словами. Своей грязью. Своим страхом оказаться недостаточно хорошим для него. Но я и правда недостаточно хорош, — подумал он. — Я монстр, который прикрывается любовью, чтобы оправдывать свою одержимость контролем. Я не заслуживаю его прощения. Я не заслуживаю даже его ненависти. Только презрение. А презрение – это когда от тебя уже ничего не ждут. ——— В спальне Тэхен лежал, свернувшись калачиком, и смотрел на полоску света под дверью. Он не плакал – слёзы кончились. Вместо них была пустота. Та самая, с которой он жил до Чонгука – серая, холодная, бесконечная. Тогда, в резиденции отца, в пустой квартире, в бесконечных командировках, он привык к этой пустоте. Она была его единственным спутником. А потом пришёл Чонгук и заполнил её собой – своим шумным молчанием, своей грубой нежностью, своей невыносимой, удушающей заботой. И Тэхен поверил, что пустота побеждена. Оказалось, она просто ждала своего часа. Спряталась в тени, свернулась клубком под сердцем и ждала, когда Чонгук – единственный, кто мог её призвать обратно – произнесёт нужные слова. «Ты – подделка». «Фальшивка». «Никому не нужный шум». Тэхен закрыл глаза. Эти слова эхом отдавались в голове, и каждое новое повторение делало боль чуть тупее, чуть привычнее. Он думал о своих рисунках, о своей музыке, о «Хроносе». Всё это теперь казалось бессмысленным. Для кого он старался? Для отца, который купил его, чтобы заполнить пустоту в отчёте об идеальной семье? Для Чонгука, который видел в нём удобную игрушку? Для публики, которая придёт в «Хронос» и будет слушать «ничейный шум»? «Синдром утёнка». Он усмехнулся в темноту. Горько, беззвучно. Может быть, Чонгук и прав. Может быть, он просто принял за любовь благодарность человека, которому впервые за долгие годы дали почувствовать себя нужным. Может быть, всё, что было между ними – просто иллюзия. Такая же красивая и фальшивая, как его собственное происхождение. Но тогда почему так больно? Если это всего лишь синдром, иллюзия, ошибка – почему внутри разверзлась такая бездна, что, кажется, туда можно провалиться и падать вечно? Тэхен повернулся на другой бок, прижал колени к груди. В этой позе было что-то детское, беззащитное. Он вдруг остро, до рези в глазах, захотел, чтобы кто-то обнял его. Сказал, что всё будет хорошо. Что он не фальшивка. Что его музыка – не шум. Что он имеет право на любовь, даже если его когда-то купили, как вещь. Но обнимать было некому. Чонгук был за стеной, и между ними теперь лежала не просто коридор, а выжженная земля, на которой ещё вчера цвел их хрупкий сад. ——— Ночь тянулась бесконечно. Чонгук не спал – лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждое сказанное слово. Он пытался найти момент, когда потерял контроль, точку невозврата. Может быть, когда Тэхен сказал «ты врёшь мне три дня». Может быть, когда он сам произнёс «ты кто мне?». А может быть, всё началось гораздо раньше – в тот момент, когда он впервые посмотрел на Тэхена не как на актив, а как на человека, и испугался этого до смерти. Он думал о Чимине. О том, как тот, услышав разговор, сразу позвонил Тэхену. Не стал разбираться, выяснять, обдумывать. Просто взял и сделал то, что считал правильным. И теперь Тэхен знает правду. Грязную, неприглядную, но правду. А Чонгук, который клялся себе, что больше не будет врать, – соврал. И попытался оправдать свою ложь тем, что «защищает» его. Кого я обманываю? — подумал он. — Я защищал не его. Я защищал свой идеальный образ в его глазах. Я боялся, что, узнав меня настоящего, он отвернётся. И в этом страхе я сам сделал то, чего боялся больше всего – показал ему своё истинное лицо. Лицо монстра, который, когда ему страшно, бьёт больнее всех. Он вспомнил кружку. Ту самую, уродливую, кривую, спрятанную в ящике стола. Маленький Чонгук, который выхватил её из огня и прижал к груди, думая, что спасает самое ценное. А на самом деле он всю жизнь спасал не вещи, а память о том, что его когда-то любили. И когда в его жизнь вошёл Тэхен – живой, тёплый, способный любить, – Чонгук перенёс на него эту свою древнюю, больную потребность в сохранении. Он пытался законсервировать его в идеальных условиях, как ту кружку в ящике стола. Чтобы не разбился. Чтобы не ушёл. Чтобы всегда был рядом. Но Тэхен – не глина. Он живой. Он дышит, чувствует, боится, злится. И все попытки запереть его в «безопасной» клетке обречены на провал. Потому что клетка – это всё равно клетка, даже если она из золота и бархата. Я должен извиниться, — подумал Чонгук. — Не завтра. Не потом. Сейчас. Он сел на кровати, посмотрел на дверь. В спальне было тихо. Может быть, Тэхен уснул. Может быть, притворяется. Может быть, просто лежит и смотрит в стену, как сам Чонгук всего час назад. Он встал, подошёл к двери. Поднял руку, чтобы постучать – и замер. Что он скажет? «Прости, я не это имел в виду»? Но он имел это в виду. В тот момент, когда произносил эти слова, он действительно так думал. Думал, что Тэхен – фальшивка. Что его музыка – шум. Что их отношения – просто синдром. И это правда. Грязная, уродливая правда, но которая жила где-то в самых тёмных уголках его сознания, и которую он выпустил наружу в приступе животного страха, боясь самого себя, боясь близости и разочарованных глаз его «пчелёнка». Он убрал руку. Вернулся на кровать. Лёг, глядя в потолок. Я не заслуживаю его прощения, — подумал он. — Но, может быть, когда-нибудь я заслужу право просить о нём. Если смогу стать тем человеком, в которого он поверил. Тем, кто не врёт. Тем, кто не бьёт словами. Тем, кто умеет принимать свою тень, не заставляя других платить за это. За окном начало светать. Город просыпался, равнодушный к их маленькой трагедии. Где-то там, за бетонными стенами и бронированными стеклами, «Хронос» ждал своего часа. Девушки ждали своих собеседований. Юнги ждал Чимина, а Чимин ждал объяснений. Жизнь продолжалась. Только в этой квартире время застыло в точке разлома. Чонгук закрыл глаза. Сна не было. Было только бесконечное, чёрное море сожалений, в котором он тонул без надежды на спасение. В спальне Тэхен тоже не спал. Он лежал, глядя на светлеющее небо за окном, и думал о том, что утро всё равно наступит. И в этом утре ему придётся встать, умыться, сделать кофе и посмотреть в глаза человеку, который вчера разбил его на тысячи осколков. Он не знал, сможет ли простить. Не знал, захочет ли. Но знал одно: он больше не позволит себя собирать. Ни Чонгуку, ни отцу, никому. Если уж он – подделка, фальшивка, ошибка, то пусть будет ошибкой, собранной собственными руками. Даже если эти руки дрожат и всё валится. Даже если из осколков получается что-то кривое, некрасивое, не соответствующее никаким чертежам. Это будет мой чертёж, — подумал он. — И пусть Чонгук подавится своим совершенством. Эта мысль не принесла облегчения. Только усталость. Бесконечную, космическую усталость человека, который только что потерял не просто любовь, а веру в то, что он вообще способен быть любимым. Рассвет окрасил небо в серый цвет. За стеной было тихо. Тэхен закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без сновидений сон – первый раз за всю ночь. Чонгук услышал, как изменилось его дыхание, и позволил себе сделать то же самое. Они спали в разных комнатах, разделённые стеной и пропастью, которую, возможно, уже никогда не преодолеть. Но спали. Потому что утро требовало сил для следующего шага. Даже если этот шаг будет в никуда.

***

Тэхен поспал, наверное, час. Может, полтора. Сон был рваным, тяжёлым, полным обрывков фраз, которые эхом отдавались в голове даже сквозь забытье. «Фальшивка». «Никому не нужный шум». «Синдром утёнка». Он открыл глаза – за окном только начинало сереть небо – и понял: здесь он больше не останется. Не сейчас. Не рядом с человеком, который смотрел на него вчера с такой холодной, расчётливой жестокостью. Он встал бесшумно. Двигался как в тумане – на автомате, механически. Взял рюкзак, сложил в него пару футболок, нижнее белье, зарядку для ноутбука. Блокнот с текущими эскизами. Карандаши. Паспорт. Кошелек. Он не собирался уходить навсегда. Просто… просто не мог здесь находиться. Каждый сантиметр этой квартиры пах Чонгуком, каждое воспоминание било под дых. Ему нужно было пространство. Тишина. Воздух, в котором не будет этих глаз – то любящих, то ледяных, то снова любящих, так что уже не поймешь, где правда, а где игра. Он остановился в прихожей, глядя на дверь спальни, за которой спал Чонгук. Сердце сжалось в привычный, тошнотворный узел. Если я ему не нужен, — подумал Тэхен, — если я для него просто удобная игрушка, то нечего навязываться. Нечего ждать, пока ему надоест окончательно и он скажет это уже без крика – спокойно, устало, как констатируют факт. Он нажал на ручку двери и вышел в безмолвный, холодный коридор. Лифт спустил его на подземный паркинг. Охрана на выезде узнала его, кивнула, открыла шлагбаум. Тэхен поймал такси через приложение и назвал адрес, который помнил наизусть. Он мог бы поехать к Чимину. Но Чимин – это вопросы. Много вопросов, сочувствующие взгляды, попытки помочь. Он не выдержит сейчас чужих эмоций. Он сам едва держался. Мог бы поехать к родителям – в тот огромный, холодный особняк, где отец встретит его взглядом «я же говорил» и даже не скажет этого вслух, просто будет смотреть с этим выражением, от которого хочется провалиться сквозь землю. А мать… мать будет молчать, потому что она всегда молчит, и это молчание скажет больше любых слов. Оставался Хосок. Хосок не задавал вопросов. Хосок был солдатом, и солдаты знали цену тишине. Такси остановилось у знакомого жилого комплекса. Тэхен набрал код домофона, который Чонгук когда-то вбил в его телефон «на всякий случай». Долгий гудок, потом щелчок. — Я, — сказал Тэхен в динамик. Голос сел, звучал хрипло и безжизненно. Молчание. Потом дверь открылась. Хосок стоял на пороге своей квартиры – в домашних штанах, растерзанной футболке, с взлохмаченными волосами. Он смотрел на Тэхена, на его опухшие глаза, на рюкзак за плечами, на эту ссутуленную, сломанную линию спины. В его взгляде не было удивления. Только усталое понимание. — Проходи, — коротко сказал он и посторонился. Тэхен вошел. В прихожей пахло кофе и деревом – у Хосока была старая, добротная мебель без изысков, просто удобная. Из кухни выглянул Джин, открыл рот, чтобы что-то спросить, но Хосок перебил его одним взглядом. — Не лезь, — тихо, но веско сказал он. — Иди спать. Джин посмотрел на Тэхена, на его белое лицо, на сжатые губы, и кивнул. Без слов. Просто исчез в одной из комнат, прикрыв дверь. — Гостевая спальня вторая дверь направо, — Хосок даже не спросил, что случилось. — Полотенца в шкафу. Можешь не выходить, пока не захочешь. Тэхен кивнул, не в силах говорить. Он прошел мимо Хосока, чувствуя на себе его тяжелый, немигающий взгляд. У двери в спальню он остановился, не оборачиваясь. — Спасибо. — Не за что. Он закрыл дверь, сполз по ней спиной и замер так, глядя в пустоту маленькой, незнакомой комнаты. Здесь пахло чужим домом, чужой жизнью. Но не Чонгуком. И этого было достаточно. ——— Чонгук проснулся от тишины. Это было первое, что он осознал, еще не открывая глаз. Не та тишина, к которой он привык за эти недели – наполненная, живая, с легким шорохом карандаша и ровным дыханием за спиной. А другая. Давящая. Пустая. Тишина склепа. — Тэхен? — голос сорвался на хрип. Никто не ответил. Чонгук сел на кровати, провел рукой по лицу. Вчерашний вечер навалился тяжелым, тошнотворным грузом. Он помнил каждое сказанное слово. Помнил лицо Тэхена в тот момент, когда сказал про приют. Помнил, как тот побелел, как расширились его глаза, как задрожали губы. Боже, что я наделал. — Тэхен! — громче. Тишина. Он вскочил, вылетел в коридор. В спальню – пусто, постель смята, но холодна. В студию – никого, эскизы аккуратно сложены стопкой, карандаши на месте. В ванную – открытая дверь, пустота, влажное полотенце еще висит на крючке. На кухню чашка с недопитым чаем, остывшая, одинокая. Чонгук заметался по квартире, как зверь в клетке. Открывал шкафы, проверял ящики – его вещи? Футболки? Блокнот? Рюкзак? Рюкзака не было. Ноутбука тоже. Зарядка от ноутбука исчезла с тумбочки. Ушел. Это слово ударило под дых, выбило воздух из легких. Чонгук прислонился к стене, пытаясь дышать. Он ушел. Тэхен ушел. Потому что Чонгук своими руками, своими словами вышвырнул его из этой квартиры, из этой жизни, из этого проклятого «тихого места», которое сам же для них построил. — Черт, — выдохнул он. — Черт, черт, черт… Он достал телефон. Пальцы дрожали, экран прыгал перед глазами, он трижды промахнулся мимо контакта. Гудок. Еще один. Еще. Потом механический голос: «Абонент временно недоступен». Чонгук набрал снова. Недоступен. Снова. Недоступен. Снова. Недоступен. — БЛЯТЬ! — заорал он, и звук его голоса в пустой квартире прозвучал дико, неестественно. Он отшвырнул телефон – тот ударился о стену, экран пошел трещинами, упал на пол. Чонгук даже не посмотрел в ту сторону. Он подошел к стене, уперся в нее руками, лбом. Дышал тяжело, рвано. Он ушел. Он правда ушел. Я заставил его уйти. Я, своими словами, своими грязными, подлыми словами, которые даже не думал, просто выплевывал, как яд, как желчь, как дерьмо, которое копилось во мне годами… — Идиот, — прошептал он в стену. — Гребаный, тупой, конченый идиот. Он оттолкнулся, развернулся и с размаху ударил кулаком в гипсокартон. Хруст, резкая боль в костяшках – и никакого облегчения. Только дыра в стене, кривая, уродливая, и кровь, выступающая на разбитой коже. — Зачем я это сказал? — спросил он у пустоты. — Зачем, зачем, зачем… Потому что испугался. Потому что он всегда, когда страшно, бьет первым. Потому что не умеет иначе. Потому что он сломанный, пустой, выжженный изнутри человек, которому дали в руки сокровище, а он умудрился разбить его вдребезги и теперь стоит, смотрит на осколки и не знает, можно ли их склеить. Он поднял телефон с треснутым экраном. Тот чудом работал. Чонгук нашел контакт Хосока, нажал вызов. — Скажи мне, что он у тебя, — без приветствия, голос хриплый, сбитый. Пауза. — У меня, — коротко ответил Хосок. Чонгук выдохнул. Воздух вышел из легких с таким облегчением, что на секунду подкосились колени. Он у Хосока. Жив. Цел. В безопасности. Не на улице, не в петле. — Я сейчас приеду. — Нет. — Что значит «нет»? — Чонгук сжал трубку так, что трещины на экране разошлись дальше. — Хосок, мне нужно с ним поговорить. Объяснить. Я должен… — Ты должен оставить его в покое, — перебил Хосок. Голос его был ровным, усталым, но в нем звучала сталь. — Он не в лучшем состоянии, Чон. Я его таким никогда не видел. Он не плачет, не кричит, не ругается. Он просто… сидит. Смотрит в стену. И молчит. Чонгук закрыл глаза. Картина, нарисованная Хосоком, была страшнее любых криков. — Ты сделаешь только хуже, если приедешь, — продолжил Хосок. — Ему нужно время. Ему нужно пространство. Ему нужно все, кроме тебя. Прямо сейчас. — Я не могу, — Чонгук сглотнул. — Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока он… пока он не решит, что я… — Можешь, — отрезал Хосок. — И будешь. Потому что если ты сейчас ворвешься сюда с повинной и слезливыми извинениями, ты его только добьешь. Он не готов тебя видеть. И если ты его правда… если он тебе правда нужен, ты дашь ему эту возможность – не видеть тебя столько, сколько потребуется. Молчание. Чонгук смотрел на свою разбитую руку, на кровь, капающую на светлый паркет. Он не чувствовал боли. Только эту пустоту, разрастающуюся внутри. — Хосок, — тихо сказал он. — Если он не вернется… — Вернется, — перебил Хосок. — Если захочет. Но это его выбор, Чон. Не твой. Ты не можешь его запереть. Ни в квартире, ни в своих чувствах. Ты уже пробовал – и знаешь, чем это кончилось. Чонгук молчал. — Я запрещаю тебе приезжать, — сказал Хосок. — Если ты появишься на моем пороге, я не впущу тебя. И если ты попытаешься ворваться, я вызову охрану. Мне плевать, что ты мой друг и босс. Он сейчас важнее. — Ты не посмеешь, — беззлобно, устало сказал Чонгук. — Посмею. И ты это знаешь. Чонгук знал. Хосок был единственным человеком, который мог бросить ему вызов и не дрогнуть. И в этом, как ни странно, было облегчение. Тэхен в надежных руках. Тэхен в безопасности. Тэхен – не с ним, но хотя бы не один. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Я не приеду. Сегодня. — И завтра. И послезавтра. Пока он сам не скажет, что готов. Чонгук стиснул челюсть. Каждое слово Хосока было ножом, но ножом хирурга – резало больно, но по делу. — Передай ему… — начал он. — Ничего не передам, — отрезал Хосок. — Не втягивай меня в ваши разборки. Хочешь что-то сказать – скажешь лично. Когда он будет готов слушать. Он положил трубку. Чонгук стоял посреди разгромленной прихожей, с разбитой рукой и треснутым телефоном, и смотрел на дыру в стене. В ушах все еще звучали слова Хосока: «Он не плачет, не кричит, не ругается. Он просто сидит и смотрит в стену». Таким он видел Тэхена только однажды – в первые дни их знакомства, когда тот еще жил в резиденции отца и казался сломанной куклой в витрине дорогого магазина. Чонгук думал, что вытащил его оттуда. Думал, что подарил ему жизнь, краски, свободу. А оказалось – просто переселил из одной клетки в другую, более комфортную, и назвал это любовью. Он прошел в гостиную, сел на диван, где еще вчера вечером они лежали вместе. Подушка Тэхена все еще хранила его запах. Чонгук взял ее, прижал к лицу и замер так, вдыхая последние остатки тепла. В какой-то момент он понял, что больше не может находиться в этой тишине. Не может смотреть на эти стены, на эту мебель, на эту идеальную, стерильную, мертвую красоту, которую сам создавал годами. Ему нужно было что-то, что заглушит голос в голове. Что-то, что убьет эту пульсирующую, невыносимую боль. Он вспомнил о баре в кабинете. Дорогой виски, коллекционный, выдержанный. Он открыл бутылку, плеснул на три пальца, выпил залпом. Обожгло горло, желудок. Он плеснул еще. А потом его взгляд упал на ящик стола, где лежала та самая кружка. Кружка, которую он всю жизнь прятал от всех, а показал только Тэхену. И Тэхен не испугался. Не отшатнулся. Просто посмотрел на этот уродливый осколок его прошлого и сказал: «Я принимаю тебя таким». А Чонгук в ответ ударил его самым больным, самым незажившим шрамом. Он открыл ящик, достал кружку, повертел в руках. Такая тяжелая. Такая хрупкая. Как и всё, что ему дорого. — Прости, — прошептал он, обращаясь не к кружке. К тому, кто был за много километров отсюда, в чужой квартире, с разбитым сердцем и чужими словами, эхом звучащими в голове. Кружка молчала. Чонгук аккуратно, почти благоговейно поставил ее на стол. Взял бутылку виски и вышел на балкон. Он не курил месяца два. Бросил, когда понял, что Тэхен ненавидит запах сигарет – морщит нос, отворачивается, старается дышать ртом, когда чувствует табачный дым. Чонгук тогда закуривал в машине перед встречами, чтобы успокоить нервы, и однажды Тэхен, сидя рядом, кашлянул и тихо сказал: «Пахнет пеплом». И всё. Чонгук выбросил пачку в ближайшую урну и больше не покупал. Не для кого было. Только для него. А теперь его нет рядом. Не для кого подавлять зависимость. Не для кого быть хорошим. Не для кого дышать иначе, чем полной грудью табачного дыма. Он нашел в баре нераспечатанную пачку «Мальборо», оставленную Хосоком бог знает когда. Вскрыл, достал сигарету, прикурил зажигалкой, дрожащей рукой. Первая затяжка ударила в голову, закружила. Горько, терпко, привычно. Он выдохнул дым в ночное небо и почувствовал, как вместе с ним выходит часть боли. Совсем чуть-чуть. Капля в море. Чонгук стоял на балконе, опираясь на перила, и смотрел на огни города. Где-то там, за сотнями окон, в чужой квартире, сидел Тэхен и смотрел в стену. А Чонгук стоял здесь и курил, потому что не знал, что еще делать. Потому что не умел ждать. Потому что всю жизнь он был тем, кто действует, а не тем, кто терпит. И сейчас, впервые за долгие годы, у него не было ни плана, ни стратегии, ни чертежа. Только пепел, падающий в темноту, и виски, обжигающий пустой желудок. Он выкурил полпачки, прежде чем почувствовал, что его тошнит. Вернулся в квартиру, рухнул на диван лицом в подушку Тэхена и провалился в тяжелый, без сновидений сон – первый раз за трое суток. Ему снилась кружка. Кривая, уродливая, с отбитым краем. Она стояла на столе в пустой комнате, и Чонгук смотрел на нее, боясь прикоснуться. А потом вошел Тэхен, взял ее в руки, улыбнулся той самой, смущенной, теплой улыбкой и сказал: «Я починю. Обещаю». Чонгук проснулся от собственного всхлипа. За окном серело утро. Подушка Тэхена все еще пахла им. Чонгук сжал ее в объятиях и позволил себе наконец то, что не позволял никогда – разрыдаться. Беззвучно, в темноту, в пустоту, в это бесконечное, выжженное одиночество, которое он сам себе создал. Он вернет его. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Он будет ждать столько, сколько потребуется. Он докажет, что достоин. Он станет тем человеком, в которого Тэхен однажды поверил. Но сегодня он позволит себе быть слабым. Сегодня он позволит себе горевать о том, что потерял, по собственной глупости. Сегодня он будет курить и пить и смотреть на огни города, пока не кончатся сигареты и не рассосется тупая, ноющая боль в груди. Сегодня он будет просто Чонгуком — сломанным, пустым, одиноким. Без масок, без чертежей, без планов. Завтра он снова станет архитектором. А сегодня – он просто человек, который разбил то, что любил больше жизни, и не знает, можно ли это склеить. Он достал следующую сигарету, прикурил и выдохнул дым в утреннее небо. Тэхен ненавидел запах сигарет. Чонгук курил и думал: Может быть, когда он вернется, я снова брошу. Ради него. Потому что для него я готов бросить всё. Даже то, что помогает мне дышать. А пока – он дышал дымом и горечью. И ждал рассвета.

***

Хосок знал, что это случится. Он знал это с того самого момента, как впервые увидел их вместе – не на деловых встречах, не в переписках, а вживую, в той самой квартире, где Чонгук смотрел на Тэхена взглядом, которым обычно смотрят на рассвет после долгой полярной ночи. Тогда Хосок подумал: Это слишком красиво, чтобы быть правдой. И слишком хрупко, чтобы выдержать вес двух сломанных людей. Два дня. Два дня Тэхен не выходил из комнаты. Два дня Хосок, стиснув зубы, ставил на тумбочку у двери поднос с едой, а через час-другой забирал его – почти нетронутым. Два дня он смотрел на эту закрытую дверь и чувствовал, как внутри разрастается глухая, бессильная злость на Чонгука, на Тэхена, на себя, на весь этот проклятый мир, который не дает людям просто быть счастливыми. Он не стучал. Не спрашивал. Просто оставлял еду и уходил, потому что знал: слова сейчас бесполезны. Тэхену нужно было переболеть. Переварить. Пережить. В офисе было не легче. Чонгук приходил рано, уходил поздно, и между этими двумя точками существовал в режиме автономного функционирования, как сложная машина, у которой отключили все сенсоры, отвечающие за эмоции. Он не спрашивал о Тэхене. Он вообще почти не говорил – только по делу, короткими, рублеными фразами. Но Хосок видел его руки – пальцы, безостановочно выстукивающие дробь по столешнице, сцепленные в замок до белых костяшек, сжимающие ручку так, что она грозилась переломиться пополам. Видел его глаза – пустые, обведенные темными кругами, смотрящие сквозь чертежи, сквозь собеседников, сквозь реальность. Видел, как он замирал на полуслове, уставившись в одну точку, и нужно было окликнуть его дважды, трижды, чтобы вернуть обратно. Хосок не позволял себе говорить о Тэхене. Не потому, что был жесток. А потому, что знал: если Чонгук даст волю этому хоть на секунду, он сорвется. Поедет к нему. Ворвется, разнесет дверь, упадет на колени и сделает только хуже. Поэтому Хосок молчал. Отвечал односложно, уходил от вопросов, не встречался взглядом дольше необходимого. И ненавидел себя за это. Юнги чуял неладное с первого же утра. Его радар, отточенный годами анализа угроз, улавливал диссонанс в привычной системе. Чонгук двигался не так, говорил не так, дышал не так. Юнги несколько раз открывал рот, чтобы спросить, и каждый раз закрывал, натыкаясь на ледяной взгляд Хосока, говорящий: не сейчас, не здесь, не при мне. Он не спрашивал. Просто работал. Просто делал свою работу – четко, эффективно, безошибочно. Потому что это было единственное, что он умел, когда мир вокруг начинал рушиться. «Хронос» тем временем не стоял на месте. Проект, как огромный, равнодушный механизм, продолжал свое движение независимо от того, рушились ли чьи-то жизни за его бетонными стенами. Подрядчики отчитывались о поставках, инженеры согласовывали чертежи, Джин виртуозно разруливал конфликты с субподрядчиками. Тэхен успел оставить достаточно гениальных идей, чтобы работа над акустикой продолжалась и без его физического присутствия. Его заметки – подробные, выверенные, с точными расчетами и неожиданными интуитивными прозрениями – стали библией для звукорежиссеров, которым теперь предстояло воплощать их в жизнь. Юнги курировал этот процесс с педантичностью маньяка, но даже он признавал: без Тэхена это всего лишь копия. Технически безупречная, но лишенная души. — Проверять будет он, — коротко сказал Чонгук на одном из совещаний, когда зашла речь о сроках тестирования акустики. — Как только сможет. Он не уточнил, что значит «сможет». Никто не спросил. Персонал для «Хроноса» Хосок взял на себя. Это было не обсуждаемо. Когда он заикнулся Чонгуку, что продолжит поиски самостоятельно, тот дернулся было возразить, но Хосок просто посмотрел на него – долгим, тяжелым взглядом. — Ты сейчас вселяешь страх даже в меня. А я привычный. Что говорить о девушках, которые увидят этот взгляд? Чонгук промолчал. Сцепил руки в замок, отвел глаза. Капитулировал. Хосок вздохнул. Взял список контактов, папку с досье и ушел разбираться с тем, что Чонгук едва не разрушил своей ледяной жестокостью. Ли Ён и Нара все еще были в short-листе. Нумен, которую Чонгук довел до слез, выбыла – и слава богу, ей действительно не место в этом бизнесе. Хосок проводил собеседования в другом формате. Не давил, не уничтожал. Просто говорил по факту, сухо, но уважительно. Объяснял риски, спрашивал о мотивации, давал время подумать. К концу второго дня у него было три твердых кандидата и еще двое на рассмотрении. Он не чувствовал гордости. Только усталость. --- Вечером второго дня Хосок вернулся домой – вымотанный, злой, с тяжестью в затылке, которая грозила перерасти в мигрень. Он толкнул дверь, ожидая привычной тишины, привычного запаха пустой квартиры, привычного одиночества. И замер на пороге. На кухне горел свет. Джин сидел за столом, подперев щеку рукой, и что-то увлеченно рассказывал. А напротив него, ссутулившись над кружкой чая, сидел Тэхен. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, пальцы нервно теребили край рукава. Но он был здесь. Не в комнате. Не под одеялом, лицом к стене. Он слушал Джина, и в его глазах – впервые за два дня теплилось что-то похожее на жизнь. Они не смеялись. Джин рассказывал что-то рабочее, судя по жестам о проблемах с вентиляцией в западном крыле. Тэхен кивал, иногда вставлял короткие фразы, его голос звучал тихо, хрипло, но ровно. Без надрыва. Без истерики. Хосок стоял в прихожей, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, невесомую нормальность. Джин заметил его первым – поднял взгляд, коротко кивнул и продолжил рассказ, не меняя интонации. Тэхен даже не обернулся. Хосок прошел на кухню, поставил чайник, достал кружку. Его движения были нарочито медленными, спокойными – он не хотел нарушать эту тишину, это подобие покоя. Чайник закипел, Хосок налил себе воды, сел за стол напротив них. Ничего не сказал. Просто сидел, пил обжигающий чай и слушал, как Джин объясняет Тэхену, почему подрядчики из Пусана – безнадежные жулики, но жулики талантливые, так что приходится мириться. Тэхен слушал. Кивал. Иногда его губы подергивались в подобии улыбки – слабой, натянутой, но настоящей. Этого было достаточно. ——— Хосок зашел к нему через час, чтобы забрать пустую кружку. Тэхен сидел на краю кровати в гостевой спальне, сжимая в руках блокнот, и смотрел в одну точку на стене. Услышав шаги, он поднял голову. — Хосок, — сказал он. Голос сел окончательно, звучал хрипло, почти безжизненно. — Я хочу увидеть его. Хосок замер в дверях. — Я не могу больше, — продолжил Тэхен, и его пальцы сильнее впились в обложку блокнота. — Я думал, что смогу. Думал, что если дать себе время, станет легче. Что я перестану… — Он сглотнул, отвел взгляд. — Что перестану хотеть быть рядом с ним. Даже после всего, что он сказал. Даже если я для него просто… удобная игрушка. Даже если это не любовь, а просто синдром. Я не могу без него дышать, Хосок. Не могу. Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что у Хосока свело скулы. — Я знаю, что он, возможно, не захочет меня видеть, — тихо сказал Тэхен. — Знаю, что, может быть, я приеду, а он посмотрит на меня и скажет: «Зачем ты пришел? Мы всё уже выяснили». Но я должен попробовать. Даже если он снова скажет, что я никто. Даже если он вышвырнет меня за дверь. Я должен. Он поднял глаза на Хосока. В них стояли слезы, но голос не дрожал. — Просто… отвези меня туда. Пожалуйста. Хосок смотрел на него долгую, тяжелую минуту. Внутри боролись противоречия: обещание, данное Чонгуку, – «не впущу, пока сам не скажет» – и этот взгляд, эта мольба, этот сломленный человек, который просил всего лишь права увидеть того, кого любил. — Я обещал ему, — наконец сказал Хосок. Голос его звучал глухо. — Что не позволю тебе приехать, пока ты не будешь готов. — Я готов, — перебил Тэхен. — Я никогда не буду готов больше, чем сейчас. Я боюсь, Хосок. Боюсь, что если я не поеду сегодня, завтра будет уже поздно. Что он решит, что я не вернусь, и закроется в своей раковине навсегда. Хосок выдохнул. Долго, шумно, сдаваясь. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Я отвезу тебя. Тэхен кивнул. Его руки дрожали, когда он собирал вещи – те же самые, с которыми приехал два дня назад. Рюкзак, блокнот, карандаши. Ничего лишнего. В прихожей Джин смотрел на них, не задавая вопросов. Хосок перехватил его взгляд и покачал головой: не лезь. Джин кивнул, отступил. Они вышли в ночь. Хосок вел машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Тэхен сидел на пассажирском сиденье, прижав рюкзак к груди, и смотрел, как проплывают за окном огни города – холодные, равнодушные, бесконечные. — Он очень плох, — вдруг сказал Хосок, не глядя на него. — Эти два дня. Не ел, не спал. Курит снова. Разбил стену кулаком. — Он помолчал. — Я не говорю это, чтобы ты его пожалел. Я говорю, чтобы ты знал: ты ему не безразличен. Что бы он там ни наговорил в приступе ярости. Тэхен молчал. Его пальцы сжимали лямку рюкзака. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я всегда это знал. Просто иногда слова ранят сильнее, чем правда. Машина свернула в знакомый квартал. Въехала в подземный паркинг. Остановилась напротив лифта, ведущего в пентхаус. Хосок заглушил двигатель. Повернулся к Тэхену. — Дальше ты сам, — сказал он. — Я не пойду с тобой. Это не моя битва. Тэхен кивнул. Отстегнул ремень безопасности. Его рука замерла на ручке двери. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. Хосок ничего не ответил. Просто смотрел, как Тэхен выходит из машины, как идет к лифту, как исчезает за зеркальными дверями. Он остался в темноте паркинга, глядя на горящие кнопки этажей. Лифт поднимался медленно, останавливаясь на каждом уровне, как будто давая Тэхену время передумать, развернуться, уйти. Хосок откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Я сделал всё, что мог, — подумал он. — Дальше пусть разбираются сами. ——— Тэхен стоял перед дверью. Он смотрел на знакомую деревянную поверхность, на кодовый замок, который помнил наизусть, на узкую полоску света под дверью – Чонгук не спал. Никогда не спал в последнее время. Его сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, в висках пульсировала кровь. Он поднял руку, чтобы постучать, и замер. Что я ему скажу? — пронеслось в голове. «Прости, что ушел»? Но я не виноват, что ушел. Он сам выгнал меня своими словами. «Я скучал»? Слишком мелко. «Я люблю тебя»? А если он снова скажет, что это просто синдром? Он опустил руку. Сжал ее в кулак. Снова поднял. За дверью было тихо. Слишком тихо для человека, который не спит. Может быть, Чонгук просто сидит в темноте, как сидел Тэхен эти два дня, и смотрит на стену. Может быть, он тоже думает о том, можно ли склеить то, что разбилось. Тэхен глубоко вдохнул. Выдохнул. Он не постучал. Он просто стоял перед этой дверью, отделяющей его от человека, которого он любил больше жизни, и не мог сделать последний шаг. Страх парализовал, сковал по рукам и ногам. Страх услышать в ответ тишину. Страх увидеть в любимых глазах равнодушие. Страх понять, что всё, что между ними было – только его иллюзия, его фальшивка, его никому не нужный шум. Я подделка, — думал Тэхен, глядя на дверь. — Я фальшивка. Меня купили, как щенка в зоомагазине. Моя музыка – просто шум, которым я пытаюсь доказать, что я существую. Моя любовь – синдром утёнка, благодарность за то, что меня не выбросили на улицу. Он прислонился лбом к холодной древесине. Закрыл глаза. Но даже фальшивки имеют право чувствовать боль. Даже подделки могут разбиваться о правду. Даже никому не нужный шум эхом отдается в пустоте. За дверью было тихо. Тэхен стоял так долго, что пальцы, сжимающие лямку рюкзака, затекли, а спина начала ныть от напряжения. Он слышал, как где-то внизу гудит лифт, как шуршат шины по мокрому асфальту, как далеко-далеко лает собака. Обычные, живые звуки города, которому не было дела до его маленькой, личной трагедии. Он не постучал. Он не мог. Вместо этого он медленно, очень медленно сполз по двери вниз, пока не оказался сидящим на холодном полу, прижавшись спиной к единственному барьеру между ним и Чонгуком. Он обхватил колени руками, уткнулся в них лицом и замер. Я подожду, — подумал он. — Просто подожду. Если я ему нужен, он откроет. Если нет… Он не знал, что будет, если нет. За дверью было тихо. Чонгук сидел в темноте гостиной, прижимая к груди подушку Тэхена, и смотрел на дверь. Он не спал трое суток. Глаза слипались, но стоило закрыть их – перед внутренним взором вставало бледное, заплаканное лицо и слова: «Я думал, ты другой». Он не знал, что за дверью, в нескольких сантиметрах от него, сидит Тэхен. Не знал, что они разделены только тонкой деревянной плитой и собственной гордостью. Не знал, что достаточно сделать три шага, повернуть ручку – и всё могло бы измениться. Он просто сидел в темноте, вдыхал запах подушки и ждал рассвета. А между ними, в холодном коридоре элитного пентхауса, сидел человек, который боялся постучать. И ждал, что дверь откроется сама. Дверь молчала. Ночь тянулась бесконечно.