Кошмар

      В комнату, с горем пополам, пробивается тонкий отблеск лунного света; вокруг царит полутьма, но глаза Осаму привыкшие к ней, хорошо различают силуэт человека лежащего рядом. Ещё пару часов назад, когда они отходили ко сну, спальню окутывала безмятежная прохлада, и даже хозяину апартаментов, окружающее пространство больше не казалось хладно-серым, а приобрело просто мягкий уют.       Книжные полки богатые разномастными учебниками и заумными трудами по геммологии давно уже перестали быть единственным интересным объектом спальни. К цветастым переплётам энциклопедий, не прикасались уже, по меньшей мере год, за который на них образовался небольшой слой прозрачной пыли. Чуя знал каждую буковку, что была отпечатана на пожелтевших страницах. Он обжил эту квартиру, а Осаму находился здесь настолько часто, что сам стал то-ли специфичным предметом декора, то-ли вторым, полноправным жителем.       Время, проведённое в сегодняшних сумерках, выдалось спокойным. Им обоим было этого более чем необходимо: провести хотя-бы один вечер без перепалок, драк и секса. Просто совместный отдых, а потом и сон после выматывающей недели. Иногда работа становится такой. Тяжёлой, монотонной, высасывающей все соки даже из молодых сильных людей. У них нет чёткого режима сна и бодрствования, Чуя всегда на телефоне, готов сорваться по первому зову, да и Дазай – как бы не отпирался – тоже. Они спят урывками в машинах, кабинете, дремлют на мягком диванчике в кафе пока ждут свой завтрак, обед или ужин.       У Чуи от таких будней начинаются ноющие головные боли, и иногда перед глазами плывёт. У Дазая проявление более отвратное: гудящие ноги, заклинивающая шея. Они молоды и активно этим пользуются, но у любого организма есть предел. Трое суток без сна на операции, чтобы потом расползтись по углам не чувствуя себя более людьми. Дазай тогда проспал более пятнадцати часов за раз.       Невозможно? Общая усталость, перегруженная нервная система, и алкоголь в крови думают иначе. Да, Дазай часто прикладывался к бутылке, когда было тяжело. Когда тело просто переставало справляться со стрессом.       Пока рано судить, что причиняет больший дискомфорт: бумаги, которые никогда не заканчиваются, или работа в поле которая всегда сопряжена с риском поймать шальную пулю лбом.       Чуе не страшно пасть на благо организации, Дазай утверждал, что не страшится смерти вовсе. Но только есть загвоздка. В к себе он безразличен, за свою шкуру не трясётся нисколько, а вот стоит вопросу коснуться безопасности Чуи, пустота внутри оживляется, вьётся клубами снежной бури, пенится и пузырится, шипит ядовитыми змеями. Дазай не переживает за него, куда уж там, просто если Чуя бестолково суётся под пули – это вызывает раздражение.       Они никогда ничего полноценно не обсуждали, и их отношения никогда не были простыми. Но каждый находил в том, что происходит отдушину и странное, больное равновесие.       Первая мысль, которая посетила Чую в первую их встречу: какой-то отбитый идиот, с которым лучше не иметь никаких дел.       После битвы с Рандо, появилась не просто мысль, а знание: Дазай неплох в своём деле. Продолжает быть кромешным идиотом, самым раздражающим человеком на земле, который не умеет вовремя закрывать свой поганый рот, но он определённо умение, сообразительнее и интереснее подавляющего большинства людей, которых Чуя встречал на своём пути. А ещё Дазая не нужно защищать от внешнего мира, его нужно спасать от одиночества и внутренних демонов, но это дохлый номер.       У Дазая внутри абсолютно уникальный пазл из сломанных деталей. Как именно работает его психика судить сложно, но некоторые черты и повторяющиеся паттерны за несколько лет удалось рассмотреть. Перепады настроения происходящие только в его оболочке, верхнем слое, которое и выставлено на обозрение широкой публики, но не внутри.       Чудовищная склонность к зависимостям. У Чуи всегда в затылке скребёт, когда они каким либо боком сталкиваются с веществами, то как Дазай заинтересованно облизывается на белый порошок, или как из глаз, затуманенных скукой разом пропадает вся серость, стоит кому-то из командиров на собрании отчитаться об удачном разгроме нарколаборатории оппонентов Порта.       Дазай не торчёк, валяющийся со шприцом в вене в задрипанном переулке, но такие интересы ничем хорошим не заканчиваются.       Но даже при всей это коллекции раздражающих черт, поступков и слов, к нему было довольно легко привыкнуть. Дазай только думает, что самый умный и харизматичный сукин сын, на деле же некоторые его повадки очевиднее некуда. Даже взять это дурацкое, ужасно сладкое кофе, который он порой хлестал литрами вместо нормальной еды. Чуя не секретарша, чтобы на обеде бегать за этой приторной бурдой, но ничего не мешало закинуть пару жестяных банок в холодильник в их кабинете, ещё пару в бар рабочей машины, на которой они чаще всего возвращались с заданий и предусмотрительно купить целый паллет в свою квартиру, где бинтованный оказывался частым гостем.       Такая мелочь как сладкое кофе, но каждый раз, как Дазай находил заначку, вскрывал банку и делал глоток, на его лице расплывалась гримаса тихого довольства, и что-то Чуе подсказывает, что эмоция была правда настоящая.       Ещё одна мелочь, которую Чуя подметил почти сразу – нелюбовь к физическому контакту. Дазай не переносил чужих прикосновений. Не любил жать руки, шарахался даже от Мори-сама. Но это правило на самого Чую почему-то не распространялось.       Долгая и утомительная подготовка к заданию, и выйдя на воздух Дазай вставал чуть ближе, тихо но верно вторгался в личное пространство задевая плечом. Ночной ветер приятно обдувал лицо принося с собой соленый привкус волн. Многочасовая работа по зачистке, перестрелка или захват объекта, и вот в короткие пару мгновений передышки за укрывающей от пуль кирпичной стеной, Дазай зачем то тянулся невзначай провести по плечу или спине. Секундные прикосновения, существование которых даже не докажешь как только они заканчивались, вызывали в Чуе смесь недоумения, интереса и какого-то затаённого ожидания.       Они едут с дела, и Дазай отрубался на его плече, привалившись поближе к горячему телу.       Коллекция воспоминаний, которые Чуя любовно хранит на подкорке.       Холеный приемник Босса не всегда стойкий, но видеть это позволяли только одному человеку.       Первый раз, когда Дазай попытался улечься головой на колени Чуи, когда тот намеревался отдохнуть в их кабинете хотя бы пару часов между обязательствами, Осаму получил кажется пару синяков и звон в ушах от раздражённого крика. У Чуи тогда вообще были небольшие проблемы с проявлением заинтересованности и всё получалось шиворот навыворот. Но Дазай почему-то свои попытки примоститься на чужих коленках никак не оставлял, и Чуя просто принял это. Сначала не дышал даже, а после обнаружил, что перебирать мягкие каштановые волосы дремлющего напарника даже приятно. Всегда есть подозрение, что Осаму не спал.       Это было до того, как обычные эсемески пришедшие с хорошо знакомого номера начали невольно вызывать улыбку на лице Чуи.       Между ними не любовь, потому что иногда хорошенько зарядить бинтованному по гадкой роже бывает приятнее, чем целовать недовольно поджатые губу. Чуя не любит его, но одна мысль о том, что этот напыщенный высокомерный кретин будет кокетничать с работницей клуба игровых автоматов, или сделает комплимент официантке в кафе вызывает раздражение. Если он вдруг начнёт с кем-то сближаться, – хотя такого за два года знакомства ещё не было – или найдёт новое развлечение, что будет поинтереснее их внутренних игр? Что есть кто-то попытаться сделать Дазаю больно?       Последняя мысль вообще бред. Все видели Дазая, ему невозможно сделать больно, а смерти от покушение он будет только рад. Чуя никогда не был фанатом пыток, но если до его напарника кто-то дотронуться, он сдерёт с этого человека шкуру заживо.       Когда абсолютно не тактильный Дазай прикасается при любой возможности к плечам, спине уже на постоянной основе и в любой обстановке, не боясь мимолётных косых взглядов и шепотков, рябью идущих по низам мафии, когда вцепляется в пламенные волосы на затылке и вгрызается в губы до боли, когда не выпускает из алого кокона объятий сутками на пролёт, это заставляет задуматься. Начать предполагать, что эта зависимость не односторонняя.       Им скоро исполнится по восемнадцать, гормоны играют на нервах. На фоне коктейля из адреналина, кортизола и дофамина нервная система иногда выбрасывает финты.       Но в конечном итоге, когда моральные и физические силы на исходе или в край исчерпаны, они были друг у друга. Несмотря на поведение в стенах мафии, при посторонних людях, подчинённых или начальстве, каждый из них знал, что раны можно зализывать вместе. Оба жили с этим пониманием, и несли его в себе.       Милости и привязанность не покрывает ни одного из них, что порой творили грязные, аморальные и нечестные вещи в порывах раздражения, собственничества и ревности.       До первой активации Порчи, до Верлена, Чуе не снились кошмары, ему не снилось ничего. Раньше, его мучила бессонница или неясные мутные образы уже на утро. Бессонница нравилась Чуе больше кошмаров. Когда долго не спишь, все вокруг кажется таким далеким, размазанным. Бессонница вставала вокруг как стена: ты не можешь ни до чего дотронуться, и ничто не может дотронуться до тебя.       Иногда, скрывать заторможенность из-за недосыпа становилось тяжело, а от зоркого глаза Дазая вообще невозможно было что либо скрывать. Взамен, бинтованный никогда не скрывал своё искренне раздражение по поводу чужого замученного вида.       Сколько же Чуя выслушал, пока они ещё делили один кабинет…       Спальня из всех углов пылает красным, а Дазаю чудится фантомный запах пороха и крови, не имеющий ничего общего с развлечением. Обозримое пространство будто изолированно от всего мира, за окнами глубокая ночь, огни никогда не спящего города не помогают осветить пучину, в которую так упорно засасывает Чую.       Всё вокруг – ни холодное, ни горячие. Никакое. Абсолютно неважное, не имеющее значения. Дазай подрывается, садится в кровати, дёргает переключатель прикроватного светильника. Лампочка под строгим абажуром загорается, обдавая подушки и одеяло мягким, тёплым светом.       У Накахары тревожный, чуткий сон, но сейчас Дазай не может его растормошить, как бы не старался. Некоторые предметы, парившие в комнате, с грохотом обвалились обратно, после прикосновения холодных длинных пальцев к горячему лицу, искажённому в муке. Кажется, новенькая пепельница, которую ещё не пустили в оборот, звякнула где-то в самом углу у шкафа, и в лучшем случае толстое стекло раскололось напополам. Под лёгкий голубоватый отсвет, Исповедь высасывает неконтролируемые вспышки энергии. Дазай надеется, что это приносит облегчение, а не усугубляет хаос.       – Чуя проснись! – даже сквозь футболку плечо Чуи пылает жаром. У него всегда была повышенная температура тела по сравнению с простыми смертными, но настолько горячим Осаму помнит его только после Порчи.       Сама сингулярность была чем-то прекрасным, и каждое открытие “врат” было чем-то за гранью. Дазай чувствовал себя одержимым этой красотой, но после, когда обессиленное, переломанное тело ложилось в его руки, сердце непроизвольно замирало. И каждый поверхностный вдох Чуи, который просто не мог вдохнуть глубже из-за повреждённых рёбер, отдавался стократным удушьем в теле самого Осаму.       То что с ним происходит сейчас… Даже не в сентиментальности дело, а в банальной безопасности, хоть она никогда не интересовала Дазая по настоящему. Бомба замедленного действия в самом центре мегаполиса. Неприятно представлять, какой опасности могла быть подвержена Йокогама, если бы они когда-то не встретили друг друга.       Когда в пятнадцать лет Чуя раз в пару недель шатался как живой мертвец по штабу, теряя всю свою прыть, огонь и резкость Дазай злился. Забавляет только то, что тогда он сам был глупыми ребёнком, и не мог понять причину настолько острых реакций. Но сейчас всё немного понятнее, и Осаму сам следит, чтобы его личный огонь не гас.       По крайней мере пытается.       Испарина на лице, слегка влажные волосы у висков. Но хуже только задушенное мычание и редкие хрипы, которые вырываются из глубины лёгких. Этот человек – сильнейший боец Порта, ни одна драка не вызывает на его коже соленую влагу, но то, что творится у него внутри – совершенно другое дело. На внутренних демонов управы нет, и эта проблема у них с Чуей одна на двоих. В этом они одинаковы. Штука в том, – и Дазай об этом не знает – что Чуя Накахара более стойкий, разумный и собранный молодой человек с железной дисциплиной. Чуя хотя-бы пытается что-то делать с кромешным адом своей изнанки.       Впрочем, толку от этих попыток столько же, сколько покоя находит Дазай в тайне обдалбываясь веществами. Если эффект и есть – то кратковременный.       Когда Осаму стал свидетелем кошмара в первый раз, он даже немного напугался. Страх – совсем несвойственная для него эмоция, но во-первых попробуй спокойно реагировать, когда древний Бог пытается вырваться из человеческой оболочки, пока эта самая оболочка спит, а во-вторых… Дазай всегда знал, что иметь что-то личное с их работой очень опасно, и так получилось, что Чуя стол личным.       Дурацкий секундный испуг подарил новый вкус. Дазай глотнул реальной эмоции, за которыми безуспешно гоняется с начала осознанного возраста. Да, то что он испытал было не приятным. Но. Он всё же что-то почувствовал.       После того как стало понятно, что подобные эпизоды цикличны, алгоритм действий был разработан и почти не давал сбоев. Сначала разбудить, оценить состояние, если пробуждение не помогает и Чуя всё ещё испытывает ужас, не трогать руками, только аккуратно протянуть раскрытую ладонь – обычно в неё тут же вцеплялись. Нельзя сразу спрашивать, что он видел, заставить дышать или перечислять предметы в комнате. Когда начнёт отпускать принести воды. Со стороны, наверное кажется, что эти последовательные действия, высшее проявление заботы, на которую он способен.       Чую мотало из стороны в сторону, руки непроизвольно скользили по простыне, а способность продолжала пытаться выбраться наружу. Пот облепил плечи и шею подобно растаявшему свечному воску. Впитывая всю энергию, что рождается в глубине чужого тела, Дазай заражался нетерпеливостью и дёрганность.       – Чуя, посмотри на меня! – эффекта мало, но заломы на лбу начали медленно смягчатся. Чуя потихоньку приходил в себя, и Дазай спешно убирает руку с плеча и немного отодвигается на кровати. Слава несуществующему богу, взгляд распахнувшихся голубых глаз был осмысленным. Но от этого легче не становилось.       – Это просто сон, – невероятно серьёзно говорит Дазай. – дыши.       Протягивает раскрытую ладонь, на случай если Чуе нужно заземлиться, почувствовать опору и связь с реальным миром. Не один он проходит через подобное. Когда пепельный ветер кошмаров пытается вскрыть глотку самому Дазаю, унести его душу в метафорическую пустоту и растворить остатки ещё что-то чувствующей части там, первое чего ему хочется после пробуждения быть придавленным к земле, да покрепче. Неважно чем: тяжёлым одеялом, громоздким пальто Мори-сана или человеческой конечностью, что обвивает за талию. Дазаю нужно заземление.       Чуя не знает, что ему тоже снится всякая дрянь. У Дазая проявления другие, незаметные для глаза. Ему часто снится смерть и пытки. Вот только смерть идёт не за ним, а за окружающими его людьми, а пытают как раз его. Долго и со вкусом.       Смотреть за истекающим кровью Мори-саном намного приятнее, чем пол ночи пытаться выбраться из морока подземелья Порта, где безликий дознаватель с острой улыбкой выдёргивает ногти, выламывает суставы, а после оставляет столько мелких порезов, что Дазай возвращается в реальность, хотя во сне должен был отключиться от потери крови. Детские воспоминания самые неприятные. Образы его детской, маленький столик для письма, за которым он часто рисовал, большие окна с бежевыми портьерами сделанные на европейский лад. Запах дома, разрезающий сердце без ножа.       Так больше не пахло ни одно помещение в мире. Маленький рай, в котором он больше никогда не окажется.       Ему так тошно было после этих снов, некоторые просто оставляли липкий ужас в горле, который Осаму глотал спустя пару секунд пробуждения.       Он знал, что Чуе нужно заземление, потому-то это помогало ему самому.       Как и предполагалось, Чуя особо не думая потянулся к протянутой руке. Обвил ладонь собственными пальцами и стиснул так, что сухая кожа болезненно натянулась, спасибо хоть суставы не щёлкнули. Пульсация под кожей прощупывалась безошибочно: сердце долбится так, будто Чуя последние сорок минут боролся за жизнь.       Дыхание из поверхностного перетекло в глубокое но всё такое же быстрое.       – Вот так, дыши.       Чуя морщится как от кислоты, смотря куда то сквозь Дазая, но продолжает к нему тянуться. Держится и мостится ближе.       Быть напарниками на поле боя – значит понимать мысли друг друга по взглядам, мимике, коротким жестам. Кивок головы или поджатые губы. Они отлично работали вместе, в экстренных ситуациях не нуждаясь в словах. Вот и сейчас Дазаю не нужно что-то спрашивать, чтобы угадать потребность.       Он придвигается по постели ближе, свободной рукой придерживая за поясницу и прижимая к себе.       Тепло. Нет, даже горячо.       Чуя утыкается куда то в изгиб шеи и жадно вдыхает чужой запах. Замирает в руках, всё больше и больше приходя в себя. Дазай кожей чувствует как он морщится, как мимические мускулы попеременно напрягаются и расслабляются.       – Ты как? – глухо спрашивает даже не думая отстраняться.       Промычав что-то нечленораздельное, Чуя отстраняется полноценно садясь в кровати. Всё это движение пропитано каким-то нежеланием разделяться, тягостным притяжением, которое он насильно преодолевает.       – Блять… Прости, – лёгкий стыд считывается без проблем. Он склоняет голову, прячет усталые глаза, проезжаясь щекой по плечу.       Если бы Накахара мог отследить внешние события, приводящие к ночным кошмарам, он избавил бы Осаму от этого зрелища. Уехал бы в любое доступное место, чтобы переночевать в одиночку. Благо, выбор был достаточно большим. Чуя уверен, такому человеку, как его напарник в тягость поддержка и забота. Не хотелось лишний раз принимать его помощь. Если Дазаю надоест – он просто уйдёт; Чуя слишком часто думает об этом. От Дазая за три километра разит социопатией, он чёртов антисоциальный, нетерпеливый и раздражительный психопат. Явно не лучший вариант в клуб поддержки Чуи, с систематическими ночными кошмарами и всем тем, что иногда выплывает из пучин его далёких воспоминаний.       Дышится уже свободнее, но образы всё не отпускают. Он даже не хочет пытаться как-то идентифицировать те кровавые кляксы, что подкинуло ему сознание на этот раз. Наверняка очередная комбинация из применения Порчи, гибели близких, дерганного лица Верлена, воспоминаний из лабораторий доктора Н. И смерти Дазая. Пёстрая, липкая каша из всего самого худшего.       Хочется завыть. Завыть и вцепиться в этого человека стальными тисками. Чтобы не отпустить, чтобы спасти и сохранить его на этом месте рядом с собой.       Дазаю не нужно это видеть. Не нужно испытывать его терпение, но даже представлять не хочется, насколько тяжело будет справляться с этим в одиночку. Он-то справится, он сильный, стойкий, но комфорта поубавится.       Подумав ещё: лучше лишиться части комфорта и сна, чем остаться без Осаму вовсе.       – Почему ты возишься с этим? – голос был слабым, если прислушаться, с нотками хрипоты.       – А почему ты год за годом задаёшь мне идиотские вопросы? – быстро отвечает Дазай. – Порадовался лучше, если бы меня здесь не было, пол этажа точно разнёс.       Очевидно, поддерживать диалог Чуя не намерен, он горбится сидя на постели, зарывается пальцами в растрёпанные волосы, которые скоро уже начнут доставать до лопаток. Они сейчас не горят огнём, а больше напоминают доживающие последние секунды угольки в углу камина. Массирует кожу головы, пытаясь физически раздавить беспорядочный рой мыслей. Тёплый, слишком жёлтый свет лампы на прикроватной тумбе режет по глазам, выхватывая из полумрака беспорядок комнаты.       Дазай долго гипнотизирует скрюченную фигуру, часть его лица скрывают слегка вьющиеся каштановые пряди, и весь он излучает странноватую задумчивость. Какая-то его часть хочет приобнять вновь, попытаться выказать хоть какую-то поддержку.       По комнате будто ураган прошелся и этого тяжело не заметить: сдвинутая мебель, сброшенные на пол вещи.       – Я опять разнёс спальню, – утомлённо, больше утверждает чем спрашивает Чуя.       – Есть момент, – тихо хмыкая, соглашается Дазай, всё норовя заглянуть в глаза, и будто пытается найти в них что-то новое. Такой нетипично мягкий и приветливый. Обеспокоенный. Совсем на себя не похож.       Усталость и сонливость давит на плечи, хочется съехать по глянцевой спинке кровати, утонуть в подушках, и желательно – жилистое тело под бок.       Не сводящий с него глаз Дазай наконец получает приглашающий сигнал. Взмах аккуратных пальцев и лёгкий, почти незаметный кивок, и вот уже Чую аккуратно сгребают в спасительные объятья, укладывая как драгоценность. Забавно, ведь чаще всего таким занимается он сам.       Дазаю ведь нужна поддержка намного чаще. Ему нехорошо большую часть жизни, а когда кровавый морок боли, поисков и сомнений спадает, у него остаётся только серое "ничего".              Слышать редко, но из раза в раз похожие друг на друга слова признания, о том, что Чуя способен подарить хоть каплю удовольствия, веселья и покоя, невероятно ценно. Так выглядит их личное откровение.       – Чуе не стоит думать так много, – шепчет Дазай ему в макушку, его дыхание тёплое и ровное.       Чуя начинает возиться в объятьях, позыркивает и недовольно морщит лоб.       – И так громко, – посмеиваясь, добавляет Дазай, чувствуя, как напряжение в мышцах под его руками наконец-то начинает растворяться, сменяясь тяжёлой, доверчивой расслабленностью. Его слова, словно последние капли дождя, стекают с натянутой поверхности ночи. Тишина после них – густая, бархатная, исцеляющая. И в этой вновь обретённой тишине, будто на очищенном от бури небе, загорается одна-единственная, немерцающая звезда – шаткое спокойствие.       Но нужно отдать должное: спать с Дазаем было чертовски приятно. Это первый раз, когда Накахара по собственному желанию подпускает кого-то настолько близко. Этот же человек, делавший столько раз больно, отдававший такие приказы, после которых не то что жизнь делить, с ним знаться не хотелось. Но всё же, они тут.       Живое тело, прижимавшееся со спины, сладкое, тёплое дыхания в затылок, лёгкие почти невесомые поцелуи в шею перед сном. Мимолетная, хрупкая, но от того не менее ценная безопасность, появляющаяся с этим человеком в короткие минуты, когда они оставались наедине вне стен Мафии. Наверное, всё это в совокупности давало ещё один весомый повод не прерывать то безумие, которое происходило между ними все эти пару лет.       – Спасибо, – нерешительно выдыхает Чуя на грани слышимости, уткнувшись лицом в подушку. Но по тому, как Осаму ещё теснее прижал свою раскрытую ладонь к его груди, почувствовав под пальцами учащённый стук сердца, и легонько погладил кожу большим пальцем, стало очевидно – благодарность была услышана.       Они делили постель, слаженно работали вместе, вызывали друг в друге бурю эмоций. Но в какой момент Дазаю стало не наплевать, мучается ли его напарник от кошмаров или нет, Чуя, вообще-то, пропустил. Это случилось как-то тихо и незаметно, как смена сезонов за окном. И теперь это просто было. Как факт. Как эта рука на его груди, удерживающая на плаву в тихой ночи.