люстра

Его отпускает после второй кружки. Ноги больше не гудят, а в груди нет привычной тревоги, которая будто злая голодная собака, гонится за Калебом из угла в угол, пока судьба не прибьет его к камням и не заставит осесть на отмель. Люстра над головой покачивается, хотя… кажется, она все-таки стоит на месте. Пальцы оттягивают грязный шарф, а Нотт, совсем близко, под боком, неожиданно понижая тон до заговорщического, интересуется: — Может спиздим ее? Люстра продолжает покачиваться, а может прокачивает самого Калеба от выпитого на почти пустой желудок. Джестер радостно пищит в ладони и стреляет взглядом на черную витиеватую уродливую загогулину со свечами по бокам. Воровать такую, совсем не хочется… — Nein, — слово рождается на кончике языка со второй попытки, а хмель бьет разум наотмашь, топит все разумное вместе с сытостью и заставляет рот растянуться в улыбке. — Нам еще нужно переночевать здесь. Он чует вибрацию защитного заклятья на черных завитках. Тут не так много работы, но память играет в прятки, скрывая в недрах самое простое заклятье способное снять такой простецкий замок. Калеб вертит слова, пытается распробовать их на вкус, пока пальцы слепо тянутся к кружке. — То есть завтра стащить ее можно? И зачем им люстра? Форд пытается стать голосом разума и… А куда делась Бо? Взгляд не может наткнуться на знакомый разворот плеч и туго завязанные волосы. Он не видит смуглых жилистых рук и привычного одеяния. Беспокойство сворачивается нехорошим предчувствием, и вот уже солод чудится прогорклым. Сердце отчаянно бьется о ребра, выламывая грудную клетку, он… — Наша славная монахиня нашла себе подругу на вечер, — ладонь согревает коленную чашечку, а Моллимок наваливается откуда-то слева, мягко утыкаясь носом в угол челюсти. Теплый выдох обжигает кожу, снова тянет затянуть шарф потуже, спрятавшись от всего мира и себя в первую очередь. — Маг? — Да… ja… я так и подумал, — пика хвоста щелкает по носу. Конечно, да. Так он и подумал. Может на нем красными чернилами, горело: мы все умрем, — а догадливый тифлинг просто прочел это. Или разглядел меж карт. Никогда не угадаешь, какие фокусы в рукавах скрывает Моллимок Тилиф. Смех льется рекой, в кружке пенится новая порция… чего-то? Медовухи, а может быть и нет, это может быть пиво. На вкус разобрать не получается, прогорклость беспокойства — неприятное послевкусие на дне собственной бедовой башки. Нотт продолжает разглядывать уродливую люстру. Надо… надо будет потом затронуть тему, вернее, поговорить о том, что они не воруют у счастливых людей. А хозяин таверны выглядит достаточно счастливым, для того чтобы не трогать люстру покрытую тонкой пленкой защитных чар. — А что насчет тебя, Калеб? — рука с колена никуда не девается, а Молли оказывается даже ближе чем до этого, хотя физически это должно быть невозможно. Горящая алым рябина взгляда и таинственная полуулыбка. Так смотрят на кого-то… значимого. Калеб видел брата-близнеца этого взгляда очень давно, настолько что это можно назвать неправдой. Так смотрели на Брена. Потом целовали Брена. А потом… Кадык тревожно прыгает вверх-вниз, медовуха стекает по ткани шарфа оставляя на нем некрасивое пахучее пятно с разводами. Часть жидкости оказывается на груди. — Mist, — он морщится. Попытка стряхнуть капли оборачивается еще большей катастрофой, на этот раз кружка под общий гомон остальных посетителей оказывается опрокинутой уже на штаны. Что ж. Лучшего показателя того, что на сегодня с него хватит и придумать сложно. — По яйцам не прилетело? — кто это спросил? Магия просачивается сквозь пальцы, уплывая в небытие и порыв просушить вещи, как и стереть с них запах солода, проваливается в глубокую бездну, что кишит древними вечно голодными тварями. Голодными до его позора, очевидно. — Калеб? — Mir geht es gut, — его будто откатило в те времена, когда пользоваться общим языком было не обязательно. Сбоку какая-то суета из-за стола его буквально вытаскивают, как тряпичную куклу. — Все хорошо, я заплачу… я… изви… — Чщ-щ-щ, — за плечи придерживают уверенно и нежно. Росчерк лилового, аляповатый плащ, будто сшитый из лоскутов многоликой истории. Упругий хвост обвивается поперек живота. Упасть ему не дадут. Калеб смотрит на пол, а тот предательски плывет… как и убогая люстра до этого. — Я доведу его до комнаты. Острые уши Нотт и тревога в огромных глазах напротив. — Хей, картежник! В штаны к пьяным волшебникам не лезть. — Как я могу? — притворный ужас, все так наигранно, что пробивает на смех. Калеб икает, прикрывая рот и пытается не смеяться. К кому Молли полезет в штаны? К нему? Умора. — Пойдем, маг, — он уверенно тянет вслед за собой, сквозь шумное море. Лицо обдает жаром от камина. — И что же тебя так рассмешило, Калеб? О. Он расскажет позже. Наверное, когда все слова прекратят вертеться на земнийском языке. // — Это не… моя спальня. — Слишком уверенное заявление для того, кто не осматривал комнаты, когда оплачивал их, — кровать под лопатками неприлично мягкая. В голове шумит прибой моря. Он так чертовски давно не видел море. — Волшебников не учат, что нужно закусывать перед выпивкой? У них не так много средств. Основное ушло на оплату комнат, а еще… он… не смог. Нотт сказала, что не наелась одной порцией. Там было все так непонятно и итог… к губам прижимают стеклянный флакон. — Не думаю, что ты будешь рад эффекту, но голова завтра точно болеть не будет. Сладкий привкус зелья. Много корицы чтобы перебить запах. Он знает, как такие штуки маскируют и отчасти находит это очаровательным… он делал тоже самое, только еще добавлял трав для большего эффекта отвлечения. Зелья… Он даже знает, что это за зелье и… — Черт, Молли, — потолок останавливает карусель, остается только в одной точке, да шум прибоя больше не стучит в ушах. Эффект опьянения снят, как рукой. Часть Калеба и правда находит это слегка нечестным. Пружины жалобно поскуливают, когда тифлинг разваливается на пустующей половине. Тилиф упирает палец в щеку Калеба и задумчиво играет словами: — Черт будет все-таки не совсем верным по отношению ко мне, — лукавство, помноженное на вековой флирт. — И ты так и не ответил на мой вопрос, милый волшебник. — Милый волшебник облит пивом и не мылся две недели, — попытка уйти от темы, он знает этот тон и что случается, когда двое остаются в одной кровати имея между собой только два слоя одежды и неприкрытую заинтересованность друг в друге. — Лучше не стоит. — Не стоит «что»? — вопрос загоняющий в тупик. — Не стоит оставаться в пропахшей пивом одежде? Или просить принести в одну из комнат купель? Коготь цепляет ткань шарфа. Не стоит. Не стоит. Не… — Не думаю, что у нас есть достаточно чтобы оплатить купель? — это осторожное предложение. Неловкое, совсем на грани, маневр уйти от прямого ответа. Это не «нет». Потому что вот он — Молли. Горячий, осязаемый, рядом, протяни только ладонь и утони в сладости благовоний, что тянутся от него сладким шлейфом. — О, маг, — на пике гибкого хвоста покачивается мешочек с золотыми. Звон монет отдает возможностью ляпнуть, мол, дело не в деньгах или что-то жалкое и лживое в таком роде. Нет. — Ты даже не представляешь сколько у нас есть. Хватит на то, чтобы докупить еды в дорогу и оплатить несчастную люстру. И почему, вообще, люстра? // Деревянная, здоровая в высоту, но на двоих… будет немного тесно. Калеб смотрит как от воды поднимается пар. И все-таки, купель больше похожа на несуразную бочку, даже сесть нормально не получится. Нет мыльного корня, а еще в душе черными кошками скребется неуверенное: это ошибка. Может злая шутка, но не в духе Молли подшучивать, особенно когда дело касается флирта и постельных утех. Плащ остается висеть на спинке хлипкого стула, аляповатый, мерцающий золотыми нитями то тут, то там, в скудном освещении свечей. Снизу доносится чья-то песнь и перелив струн лютни заезжего барда. Шорох одежды, вроде и не так много, но Калеб больше засматривается на сам процесс, потому что перед ним будто разыгрывают целое представление. Как игра с эффектной перетасовкой карт и обаятельная улыбка вдогонку. Подсмотренное из окна зрелище в публичном доме, где экзотическую синюю кожу натирали маслами, чтобы та призывно блестела. Остается только смаргивать воспоминания надеясь, что те песком времени рассыплются по полу. Рубашка, корсет, штаны и… — Не уверен, что это хорошая идея, — игривая подначка. Кончик хвоста указывает на Калеба, будто он сам по себе плохая идея. О да. Лучше озвучить это раньше, чем позже. — Купаться в одежде не самый лучший вариант, я больше «за» разграничение стирки и омовения. Смешок горчит остатками солода. — Или не любишь когда смотрят, как раздеваешься ты? — будто мысли читает, тифлинг стягивает с себя ботинки и демонстративно потягивается на манер огромного кота из какого-нибудь поместья. Любимец хозяев. Холеный, непокорный и породистый. — Может быть, — это уклончивый ответ, но лучше чем абсолютное ничего. — Если не сложно ты мог бы… не смотреть? Это в меньшей степени вопрос. И уж точно не про смущение касательно собственной физической формы. Выставлять шрамы напоказ, даже в полумраке — кощунство, будто вытаскивать на поверхность кого-то другого. Того, кого давно нет в живых. Не надо было оставаться в одной комнате. — Что ж, — теплое дыхание щекочет щеку, а Молли невесомо касается сальных прядей, бережно заправляя их за уши и ловит лицо Калеба в ладони, потому что ему так хочется и, кажется, так должно быть. Он неожиданно ниже. Без платформы сапог, без одежды. Но все такой же притягательный и манящий. Только руку протяни, устрой на горячий бочине и почувствуй как движутся мышцы под кожей. — Обещаю отвернуться, когда ты будешь раздеваться. Но не обещаю, что не буду подглядывать. Поцелуй в уголок губ печет не высказанным обещанием. // Колени упираются в колени, а вода грозится выплеснуться за борт если делать чересчур много резких движений. Убаюкивающее тепло и тьма, скрывающая искалеченные руки, если зажмуриться, то можно представить, что нет никакого вечного бега от самого себя. И он просто человек, решивший разделить ночь с тифлингом. — Как же ужасно много ты думаешь, Калеб, — рога упираются в ключицы, а когти едва царапают спину. Чересчур близко, никакого намека на личное пространство. Купель наспех выструганная, но при этом прочная и ладно… удачно поместиться в ней можно, и даже сесть получается. — Ты бы предпочел больше действий? — пальцы очерчивают копчик, обводя полукружье участка рядом с основанием хвоста. Небольшой фокус, очевидные слабые местечки чужой анатомии. Молли прижимается ближе чуть приподнимая таз навстречу скупой ласке. — Таких? Пламя свечей покачивается в такт сменяющейся внизу музыке. Жар целует кожу, а острые зубы игриво прикусывают кожу на стыке шеи и плеча. — Трогать можно и ниже, — тон сладкое обещание томной ночи, смех рассыпается звездами. — Мы не в церкви, а я не монашка. Хотя оба они знают одну монахиню, которая может быть громче и наглее их двоих. — Насколько ниже? — он так давно не играл в эту игру. Так давно не флиртовал в ответ, без желания накинуть вещи и пуститься в бега. Но из купели, а еще голым объективно никуда не денешься, особенно, когда сверху на тебе почти лежат. Хвост обвивает запястье. — Не знаю, маг, — у Молли от влаги едва-едва вьются волосы, а кончики промокли и крупные капли воды стекают по ним, разбиваясь о грудь Калеба. Татуировка на его коже будто живет отдельной жизнью. Тянет обвести контур и вобрать в себя каждый изгиб, тонкие линии, выжечь на внутренней стороне век вспоминая этот момент. Хвост тянет его руку пониже, устраивая на правой ягодице. — Может тут, а может еще в другом месте. Он нарочито показательно поддается бедрами вперед позволяя небольшой волне перелиться за бортик и расплескаться по полу. Возбужденный и жадный. До ласки, внимания и эмоций. Калеб умеет такое считывать, Калеб видел такое в зеркале слишком давно, что можно забыть. И теперь видит в рубине глаз. Пальцы осторожно тянутся к расселине между ягодицами. Неловкий, стертый памятью жест. Из воды такая себе смазка, но в данной ситуации хватает и ее. Подушечка упирается в сжатый упругий валик мышц. — Не думал, что ты тот, кто… — слова ломаются, как сухие ветви, а мысль ускользает сквозь пальцы. — Не тот, кто, что? — провокация на провокации. — Позиция не играет роль для меня. Сверху, снизу. Такая условность. Секс — не акт доминирования и не показатель власти. Не у всех. Но Калеб расскажет об этом когда-нибудь позже. // Горячий как печка и довольно громкий, кажется в промежутке между несчастной купелью и кроватью к ним в комнату кто-то ломится. Калеб запоминает только запах цветов от какого-то масла попавшегося под руку. Он запоминает тяжесть тела сверху и как маняще во тьме двигались упругие бедра. — У тебя такой счастливый вид, волшебник, — в этом томном взгляде сверху-вниз, можно утопиться. И Калеб позволяет себе это сделать, погружаясь в яркую разрядку тягучего удовольствия. Молли блаженно замирает, принимая его по самое основание… // Лаванда. Под фатой благовоний, терпких восточных вин скрывался цветочный аромат. Он хитро спрятался в густых волосах, и позволить распробовать его могут только тому, кто подошел слишком близко. Калеб утыкается носом в чужой загривок, утопая в этом крохотном, по своей сути, открытии. Молли под ладонями разнеженный, купается в пробивающихся сквозь неплотные шторы слабых лучах утреннего света и греется в объятьях. Тонкая грань сна и пробуждения. Такой расслабленный. И выглядит моложе, чем когда бодрствует. Кровать, явно не рассчитанная на двоих, тихо скрипит от каждого движения и неудачного вздоха. Ленивое утро, тишина трактира, только за окном можно расслышать, как по двору гуляют говорливые куры. Джестер они бы понравились. — Снова громко думаешь, — слова впитываются в подушку, а Тилиф ловко разворачивается в кольце рук и на этот раз прячет лицо на груди Калеба, утыкаясь носом в то местечко, которое вчера поддразнил клыками оставив спелый налитый кровью синяк. Укус не пройдет еще неделю. — Думаю над тем, висит ли люстра в зале таверны или нам стоит поторопиться со сборами пока ее не хватились. Тихий неясный звук служит отголоском солнечных бликов по стенам.