Cure.

Их былой мир захватили инопланетяне, а затем превратили всех людей в своих марионеток. Жестокость — слабое слово, которое могло хоть как-то приблизить описание тех действий, что происходили с ними все это время. Насилие — ближе к истине. Эти противные существа играли с ними, мучали, избивали и держали в мерзких лапах прямо у своих ног. Словно питомцев, поглаживая по голове за покорность, — но это не про Сынмина. Они находили любые способы развлекаться с людьми, доводя до худшего физического состояния, и морального, впрочем. Одним из последних таких развлечений стал конкурс. Их мир, теперь окутанный тьмой и бездушным наблюдением, стал ареной, где человеческая жизнь — лишь забава для инопланетных зрителей. Это было не просто музыкальное соревнование, нет, это слишком скучно для них. В каждом раунде проигравшего убивали, стреляя пулями прямо в шею, без возможности спасения. Так Сынмин лишался друзей одного за другим, которых он едва успел найти за столь короткое время. Так он потерял того, кто был для него всем, того, кто заставлял его дышать все это время своего жалкого существования. Его не оставляли надежды, вдруг тому удалость спастись, просто он пока не знает, ведь мертвое тело, он так и не увидел собственными глазами. От одной мысли и воспоминаний у него останавливалось сердце. Чонин… тот кто заставлял его сердце биться, не смотря на все избиения от своих мерзких хозяев, не смотря на такое несправедливое отношение к людям и свой бунтующий характер. Чонин был его вдохновением, первой любовью, его смыслом жизни в этом проклятом мире. Но и он исчез… И сейчас, всё, что ему остается — ждать начала своего последнего раунда, последнего часа жалкой жизни. Ведь… он не видит смысла в продолжении, не видит смысла тратить эту возможность и выживать, когда у него такой достойный соперник, у которого определенно впереди лучшее будущее. Сынмин стоит за кулисами, в окружении противных существ с клыками и рогами, и смотрит лишь на гитару, оставленную рядом. Он должен был сыграть на ней, ведь это действенный способ выиграть. С ней он прошел до полуфинала, но… Против его нынешнего соперника он не пойдет на это. Да и нет смысла бороться, верно? Он покинет этот черствый мир уже сегодня. Сынмин поднимает безразличный взгляд и встречается с чужим силуэтом. Хенджин действительно хорош и покорен во всем, отчего не удивительно, что он считается любимчиком инопланетян. Сынмин одет во что-то темное и тусклое, а Хенджин же наоборот, в белоснежный костюм, который отражается в этой бесконечной тьме, делая его заметнее и выразительнее. Сенсорный ошейник на шее у Сынмина никогда не покидает его, всегда имея контроль над ним. Тот сжимается и душит, когда он не повинуется хозяину, а после натягивается на рот, пока он отбывает наказание в пыльном подвале. Только на следующий день, просыпаясь на сыром полу разбитым, он видел, как пластик слабо висел на шее разблокированным. И явно не от желания монстров. Переносясь в реальный момент, Сынмин не смотрит в его глаза, лишь мысленно просит прощения за их совместное детство и его ошибки. Но в ответ он чувствует, как его сжигают глазами, как его рассматривают и впитывают, но это неудивительно, Хенджин всегда был странными. С самого их детства, вообще-то. Сынмин опускает голову, не позволяя занимать свою голову этим и чувствует, как его толкают грубые руки вперед, заставляя выйти на сцену и начать первым. Мурашки бегут по телу, умирать действительно страшно, но ему будет совсем не жаль. Хенджин достоин жизни и ему совершенно все равно будет на смерть своего бывшего лучшего друга, верно? После того, как Сынмин его бросил, по-другому быть не может. Тук- Тук- Сердце бьется медленно, словно с каждым ударом останавливаясь и принимая неминуемую гибель. Перед глазами вспышками мелькают рыжие волосы Чонина, удары и следы от когтей хозяина, хитрый взгляд Чонина и заразительная улыбка до ушей, мерзкие касания по телу… Сынмин шагает к микрофону и хватаясь за него, как за спасение, ждет вступления. Взгляды инопланетян впиваются в него с ожиданием, чтобы оценить каждую ноту, эмоцию, движение, пытаясь найти то, за что можно осудить и убить. Тысяча, а то и более взглядов не дают Сынмину слабину, он привык. Писк в ушах прерывает мелодия барабанов, а глаза ослепляет сценический луч, обращающий внимание всех зрителей только на него. Пока над головой, на большом экране, высвечивается табличка с его именем и количество баллов от зрителей. Сынмин: 00 Он пропевает свои строки совершенно разбитым голосом, смотря лишь в пол и представляя олицетворение своего вдохновения, что неведомо спасал его от жестокой судьбы. Голос почти срывается не на ноте — на вдохе. Сынмин смотрит в пол, потому что если поднимет глаза, то не увидит его. «Я думал, что если сделаю ещё один шаг вперёд, то этого будет достаточно.» (I thought if I took just one more step forward, it might be enough) «Но я не знаю, сколько шагов я сделал напрасно.» (But I don't know how many steps I've taken in vain) Вспышками проносятся момент его насильного вступления в конкурс. Когда-то его уже ставили перед микрофоном силой. Руки — грубые, чужие. Приказ — короткий. Он тогда не смолчал, а потом ему ткнули в лицо газетой. «Имя. Фотография. Пропавший? Мертвый?» Тогда грубые руки его хозяина, покрытые шерстью, подтолкнули его к микрофону в центре какого-то клуба и приказали петь. Ради Чонина. Он тогда пытался выдавить из себя хоть что-то, смотря так зло и ненавистно на толпу, а затем и вовсе замолчал, не поддаваясь влиянию. Его тыкали носом каждый раз в объявления о пропаже или смерти Чонина, чтобы манипулировать. В какой-то момент, не выдержав, Сынмин ударил своего хозяина прямо в его противную зубастую морду. Он помнит только события после: лежа в чужих ногах и ощущая «заботливые» похлопывания по его волосам пропитавшим кровь от ударов. Даже в тот миг он видел Чонина, что с лисьей улыбкой протягивал ему руку помощи. Сынмин моргает, вновь переносясь в реальность и продолжает петь: «Я просто не могу оставить всё как есть.» (I simply can't leave any of this behind) «Поэтому я топчусь на месте, вспоминая наше начало и конец.» (So, I linger around our beginning and end) Сынмин согласился участвовать в конкурсе не в тот момент, когда ему объявили правила, и не тогда, когда перед ним впервые загорелся экран с обратным отсчётом. Он согласился раньше — в секунду, когда услышал имя Чонина. Это не было решением. Скорее — чем-то похожим на падение, которое уже невозможно остановить. Если Чонин здесь, значит, Сынмин тоже должен быть. Другого варианта он для себя просто не оставлял. А потом согласился и Хенджин. Хотя ему не нужно было выживать таким путём. Не нужно было выходить на сцену, петь под взглядами существ, которые не умели чувствовать, и ждать, когда цифры решат, достоин ли он жить дальше. Монстры смотрели на него иначе — с любопытством, с одобрением, почти с благосклонностью. У него было их благословение на жизнь. Иногда Сынмин позволял себе думать, что всё это — временно. Что однажды кто-то придёт и спасет их. И они выйдут отсюда вместе. Он шёл от раунда к раунду, держась за эту мысль, как за воздух. За Чонина. За того, кто заставлял его дышать даже здесь. До того, как… Голос дрожит, когда он заканчивает свою партию: «Я не могу ни потерять тебя, ни забыть.» (I can't lose you, nor can I forget you) «Блуждая по бесчисленным тропам, я снова теряюсь.» (Wandering through countless paths, I am lost again) Сынмин закрывает глаза, избавляя себя от таких вселяющих надежду воспоминаний и мыслей. «Всё как тогда, я всё ещё здесь.» (Just the way it was back then I'm still here) Допевает последние сроки он и замолкает, ожидая вступление его другого близкого человека, пока играет проигрыш. А затем, сцена погружается в тишину, такую мертвую, что он не ощущает ничего и будто бы весь мир лишается абсолютно всех чувств. Писк в ушах проносится внезапно, когда сквозь прикрытые глаза недалеко от него он видит луч света. Сердце бьется все так же медленно. На экране появляется табличка его соперника, который не был таковым для него в действительности. Хенджин: 00 Сынмин не смотрит на него. Нет. Он слушает. Приятный голос и мелодия пианино погружает зал в точно такую же обреченную атмосферу, открывая сердце всем безразличным слушателям. «Я бы согласился с тобой без причины.» (I would consent to you with no other reason) «Я просто растворюсь в тебе, погружусь в твоё сердце.» (I'll just fall into you, dive into your heart) Хенджин погружается в воспоминания, совсем ранние, те, в которых он любит, пусть и по-своему. В их совместных моментах, он садился рядом на холодный пол подвала, — в котором держали его Сынмина в качестве наказания, — осторожно, будто боялся потревожить чужую боль, и тянулся к ошейнику, разблокируя его медленнее, чем нужно, стараясь продлить их близость. Хенджин любил этот момент. Тот краткий миг, когда Сынмин переставал быть чьей-то собственностью и становился просто телом — избитым, сломанным, но всё ещё живым. Он обнимал его, не надеясь на ответ. Прижимал к себе так, словно мог удержать дыхание, словно мог забрать часть боли на себя. «Да, несмотря ни на что, я отдам тебе своё сердце.» (Yeah, no matter what, I will give you my heart) Раз ты живёшь в ветре, которым я дышу.» (Since you're living in the breeze that I breathe) Сынмин никогда не просил. И никогда не благодарил. Обычно он даже не открывал глаза и не смотрел в его. Но Хенджин всё равно приходил. Он делал всё, чтобы его заметили — оставался рядом дольше положенного, рисковал, нарушал правила, улыбался там, где не следовало. Не ради взаимной любви. Ради взгляда. Хотя бы одного. Однажды, Хенджин нашёл выход. Настоящий, не просто вселяющий надежду, а действительно выход из этой тюрьмы! Он повёл к нему Сынмина, держа его за руку, как будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Впервые позволил себе подумать, что это может быть конец и одновременно начало. Но Сынмин остановился. Произнес имя Чонина… тихо, ровно, ставя точку в его плане. И ушел обратно в логово, не оглядываясь на него. Даже тогда. И в тот момент Хенджин понял: его никогда не выберут, ведь его не видят рядом в своей жизни. И потому, когда настал этот раунд, он уже знал, что сделает. Сынмин не будет вспоминать его после этого, а значит и сожалеть будет не о ком. Все будут в порядке. Его смерть совсем не повлияет на Сынмина. Возможно, впервые тот всё-таки увидит его. Хотя бы в последний раз. Он надеятся в последний раз. «Ничего страшного, если ты причинишь мне боль, люби меня.» (It's okay to sell me some pain, love me) Барабаны отбивают удары, в такт биения их сердец, пока Хенджин заканчивает свою партию, а затем ожидает совместного бриджа. Рев гитары сжимает органы внутри от напряжения, от ожидания гибели. Платформа сцены, на которой они стоят медленно поднимается вверх, словно в небеса, взгляды зрителей — монстров и их питомцев-людей — следуют за ними, а Сынмин отчаянно вступает дрожащим голосом, после расслабляясь, когда его партию подхватывает Хенджин, так мелодично тянув ноты. «Эта бесконечная песня.» (Сынмин) «Танец, что ведёт нас друг к другу.» (Хенджин) Числа над ними остаются прежними, показывая нули, до тех пор пока песня не подойдет к своему трагическому концу. Хенджин допевает свою фразу, бросая боковой взгляд на Сынмина, оценивая его состояние и, вероятно, запоминая его образ. Но. Начинает лить прохладный дождь, а партия Сынмина, которая должна звучать следом после его остается проигнорированной. Он не поет. Сдается. «Наша история…» — остается недопетым. Хенджин злится на его слабость и понимает, что время пришло. Он принимает каждую каплю с неба, чувствуя, как оно плачет по ним, а его сердце обливается кровью. Отбрасывая свой микрофон в сторону и совершенно не слыша ударного стука о мокрый пол, он решительными шагами направляется к нему. К Сынмину, что стоит опустив голову, пока по его лицу стекают холодные капли дождя. «Останется погребённой вечности.» — последняя строчка звучит в их живых сердцах. Хенджин подходит совсем близко, хватая Сынмина за ледяные и впалые щеки, наконец обращая внимание на себя, но видя в глазах все то же отрешение. Они смотрят меньше секунды друг на друга, но лишь один видит. А затем, Хенджин перемещает руки на шею, обрамленную все тем же ошейником, и притягивает чужое лицо к своим губам. Замечая раскрытые от шока глаза, Хенджин прикрывает свои, пытаясь впитать в себя самые желанные губы и вкус его вечной любви. Запуская руку в волосы, он крепко вжимает в себя, пытаясь слиться воедино. Напиться досыта. Запомнить каждую трещину на губах, запомнить ощущения их единства. Сынмин лишается воздуха и отталкивает друга за плечи, совершенно не желая и не ожидая подобного, но его снова тянут к себе, с силой накрывая рот своим. Он моргает, пытаясь понять, что происходит. А затем прикрывает глаза, на секунду смирившись. Чувствуя снова чужие губы на своих, что вбирают его губы поочередно, а после короткого прощального чмока, отстранившись совсем ненамного, они встречаются взглядами. Сынмин теряет возможность дышать, когда руки Хенджина обхватывают шею и сжимают, в попытке удушения. Пока Сынмин раскрывает глаза в ужасе, Хенджин смотрит на него в ответ внимательно. Слишком внимательно. Так смотрят на того, кого хотят запомнить навсегда. Мир сужается, оставляя их наедине с недопониманием. От кого действительно избавляются сейчас? «Даже если рухнут звёзды, Даже если вечность померкнет - На холодном крае твоих губ Прочитай меня, да, меня.» Хенджин косится на табло с их баллами, замечая, как стремительно они поднимаются у Сынмина и удовлетворяясь своим действиям. В его взгляде нет злости. Нет паники. Только странное, пугающее спокойствие, когда он вновь переводит его на Сынмина. Тот прикрывает глаза и откидывает шею, снова смирившись со своей судьбой и снова сдаваясь, словно принимая свою смерть! Сцена взрывается сигналами предупреждений. Цифры на экранах дрожат, резко падают у Хенджина. Закрепляясь окончательно в итоге: 89:70 Кто-то кричит. Кто-то требует прекратить. Но Хенджин глух и слеп, лишь отчаянно сосредоточен на лице своего возлюбленного, который даже сейчас не видит его. И даже когда его шатает, когда боль возвращается в него самого, — пулями в знак предупреждения, — Хенджин продолжает держать руки на шее, не скрывая в них дрожь. Он сжимает не сильно, ровно настолько, чтобы всё шло по плану. В него продолжают стрелять до тех пор, пока кровь не хлещет со рта, наполняя вкусом железа. Губы Хенджина, мокрые от дождя и все ещё сохранившие ощущения чужих, растягиваются в улыбке, а из них бесшумно вырываются хрипы. Музыка продолжает отчаянно рваться по всей сцене. Барабаны, гитара, стук сердца, что замедляется с каждой последней секундой. Он убеждается до конца, что Сынмина не тронут, и только тогда отпускает шею. И себя. Стремительно темнеющий взгляд падает на свои же руки, хранившие и впитавшие ощущения любимой кожи. Пол принимает его, и он прикрывает глаза навеки в последний раз с улыбкой на лице. «На этих ночах, что рисует судьба, В усталости отпадающей тишины — В твоих глазах, что смотрят на меня, Выпей меня, да, меня.» Он спас его. Хенджин спас жизнь Сынмина, ценой своей никчемной жизни, будучи уверенным, в том, что по нему не будут тосковать. Так и не узнав, что Сынмин увидел его осознанно. В последний миг. Слишком поздно. Когда тело уже лежало в лужах, а дождь смешивал кровь с водой, а белая ткань костюма впитывала в себя разводами розоватый цвет. Только тогда Сынмин обратил внимание прямо на него. На Хенджина. Широко раскрытыми глазами осознания, замерев над ним. Но слишком поздно. Работники не спеша походят к лежащему телу, которое сами же довели до нынешнего состояния и принимаются измерять пульс. Убедиться жив ли, или есть необходимость добить. Сынмин падает на колени, слыша в ушах звонкую, пробирающую до ужаса сирену, пока руки обхватывают бездыханное те… Нет, Хенджина! Слезы катятся по щекам, смешиваясь с дождем, а рыдания рвутся из самой души, из самого сердца. Он пытается прижать Хенджина, его друга, его самого близкого человека к себе, пытается снова почувствовать то, что тот заставил его чувствовать пару мгновений назад. — Хенджин! — кричит он, но его не слышно. Толпа заглушает его унизительными аплодисментами, получая удовольствие от увиденного зрелища, а ливень шумит все громче. Работники переключают внимание уже на него, когда он проводит руками по прекрасному лицу Хенджина. «Он спит» — проносится в голове Сынмина, а затем жестоко заменяется на «он мертв». Сынмина хватают за плечи и с силой грубо оттаскивают, словно вещь. Он борется, пытается вырваться, и вернутся к стальному телу Хенджина, но в итоге лишь тащат по мокрому полу от него… от Хенджина, что остался лежать там.. совсем один. «Полуфиналист!» — объявляют они, но в ушах звенит, а ком в горле мешает сделать вдох. Его уводят за кулисы, чтобы подготовить к финальному раунду. Совсем бездушно забыв о том, что произошло здесь и сейчас. Он тянет руку в воздухе, пытаясь косвенно дотянуться до Хенджина, но все тщетно. Поздно… Сынмин больше никогда не сможет держать его за руку, которая всегда уводила его от всех проблем, не услышит и не почувствует тяжелого дыхания, когда тот лез к нему с утешительными объятиями. Он осознает все слишком поздно. Сынмин остаётся один в этом мире, с пустотой, которая не дышит в груди, с той самой рукой Хенджина, которой уже не достичь, и с тем осознанием, что всё кончено с ощущением, тех отчаянных губ на своих. Никто и ничто не сможет вернуть его назад. Их любовь так и не смогла найти свой путь.