Опасный партнёр

Аластор резко поднял голову. И в этот миг в нём что-то вспыхнуло. Не холодная усмешка. Не ленивое любопытство. Злость. Чистая. Ослепительная. Яростная — как пламя, которое вдруг прорвало бархатную оболочку. Он метнулся к ней. Доски пола заскрипели под тяжёлым шагом. Лампа качнулась, отбрасывая по стенам бешено пляшущие тени. В следующее мгновение его рука сомкнулась вокруг её горла. Сильно. Пальцы были холодные — и безошибочно точные. Верджиния судорожно втянула воздух. Верёвки впились в запястья, тело дёрнулось вперёд, но он уже нависал над ней, удерживая её голову прижатой к стене. Лицо оказалось слишком близко. Глаза — потемневшие, лишённые прежней игривой искры. — Да что вы можете знать обо мне… — прошипел он сквозь зубы. Голос сорвался с привычного бархатного регистра. Он был ниже. Грубее. — Что вы можете знать… — повторил, сжимая сильнее, — о том, что заставляет человека дышать… существовать… выживать в этом гнилом, лицемерном городе? Вены проступили у него на висках. — Думаете, пара умных слов — и вы разглядели мою душу? Он склонился ещё ближе. — Думаете, вы особенная? Верджиния кашлянула, судорожно пытаясь вдохнуть. В глазах потемнело, но она не отвела взгляд. Это его разозлило сильнее. — Смотрите на меня, — приказал он. Большим пальцем приподнял её подбородок — грубо, почти болезненно. — Смотрите, когда говорите со мной. Она смотрела. Слёзы стояли в глазах — от нехватки воздуха. Но взгляд оставался упрямо прямым. Холодным. Он замер на долю секунды. И в этом замирании снова мелькнуло то самое. Сбой. Будто под кожей что-то дернулось. Он резко выдохнул. — Вы не понимаете… — процедил он. — Вы даже близко не подходили к настоящей тьме. И добавил, почти зло: — И не воображайте лишнего. Я ни к кому не привязываюсь. Слова были жёсткими. Слишком поспешными. Верджиния судорожно втянула воздух, который не хотел входить в лёгкие. Горло горело под его пальцами, перед глазами плясали чёрные пятна — но губы дрогнули. Она… усмехнулась. Хрипло. Рвано. Так, будто смех был единственным оружием, которое ещё слушалось. — Правда?.. — выдавила она сквозь сжатое горло. Каждый звук давался с усилием. — Тогда… — пауза, болезненный вдох, — объясните… Его пальцы напряглись. — …почему… — продолжила она, глядя прямо ему в глаза, — вы… всё ещё… осторожны. Он замер. — Почему… не ломаете… — она закашлялась, — по-настоящему. Взгляд её стал стеклянным. Но голос — ядовито спокойным. — Я вижу… как вы… считаете… каждый дюйм. — Замолчите. — Я вижу… — повторила она, едва шевеля губами, — как вы… дорожите… мной. Слово упало между ними. Тяжёлое. Неприличное. В его глазах что-то дёрнулось. — Вы… не режете… глубже. — Не давите… сильнее. — Всё время… проверяете… Она судорожно вдохнула. — …живу ли. Пальцы на её шее дрогнули. Едва заметно. Но она почувствовала. И улыбнулась ещё шире. — Вот что… смешно… — прошептала она. — Вы… хотите… чтобы я… осталась. Его пальцы разжались. Резко. Будто кожа под ними внезапно стала горячей. Верджиния пошатнулась, жадно втянула воздух. В груди резало, мир плыл. Аластор отступил на шаг. Потом ещё на один. Внутри него что-то дернулось. Он отвернулся — всего на полшага — но этого хватило, чтобы она заметила: его плечи напряжены, челюсть сведена. Пальцы медленно сжались в кулак. Разжались. Снова сжались. Перед глазами мелькнуло что-то постороннее. Не здесь. Не сейчас. Он чувствовал, как воспоминание поднимается изнутри — вязкое, липкое, с зазубринами.

***

Он вышел из библиотеки медленно, будто не спешил — Аластор остановился сразу за дверями, в полосе тумана, где газовый фонарь разливал по тротуару мутное янтарное пятно. Снег падал лениво, хлопья таяли на лацканах пальто. Через высокое окно он видел внутренний зал. Ряды полок. Лестницу. Стол регистрации. И её. Верджиния стояла возле стойки. Напротив неё — Томас. Слишком близко. Слишком оживлённо. Парень наклонился, что-то говорил — Аластор не слышал слов, но видел, как меняется её лицо: сдержанная вежливость, едва заметный изгиб губ, холодная учтивость, которая другим казалась теплом. Томас сделал шаг ближе. И — положил руки ей на талию. Не грубо. Легкомысленно. Как позволяют себе мужчины, уверенные, что им разрешили. Он подхватил её — на секунду, неуклюже — и закружил между столами. Она ахнула — скорее от неожиданности, чем от восторга. Аластор почувствовал, как у него внутри что-то сдвинулось. Неправильно. Резко. Как если бы зубы стиснули металл. Улыбка, до этого безупречно лежавшая на его губах, дрогнула. Совсем чуть-чуть. Но он заметил. Сердце — если это вообще можно было так назвать — дало глухой толчок. Не страх. Не раздражение. Что-то хуже. Тяжёлое. Собственническое. Непрошеное. Взгляд стал острее. Он смотрел, как пальцы Томаса задержались дольше, чем следовало. Аластор не моргнул. В груди возникло неприятное ощущение — будто в рёбра вдавливали тупой крюк. До этого он такого не испытывал. Никогда. Ему было всё равно, кто стоит рядом с его интересом. Всегда было. Люди — расходный материал. Фигуры на доске. Но сейчас… Что-то в этом жесте — в чужих руках на её талии — выглядело… недопустимым. Он развернулся резко, так, что под подошвами хрустнул снег. Пальцы в перчатках сжались. Неосознанно. Как перед ударом. Внутри него уже выстраивался сценарий. Медленно. С тщательностью хирурга. Где. Когда. Как долго Томас будет понимать, что произошло. Мысль не вызывала удовольствия. Именно это было самым тревожным. Она казалась… необходимой. Аластор пошёл прочь от библиотеки, не оглядываясь. Он пришёл на работу после полудня. Пальто аккуратно снято. Шляпа повешена на крючок. Перчатки сложены на столе. Секретарша улыбнулась — он ответил тем же. Редактор пожал ему руку — Аластор изобразил лёгкое удивление и удовольствие от встречи. Кто-то бросил неуклюжую шутку — он рассмеялся в нужном месте. Голос звучал ровно. Учтиво. Почти тепло. Радиостудия гудела приглушённым электрическим шумом, пахла озоном, горячими лампами, чернилами и дешёвым кофе. За стеклом аппаратной бегали стрелки приборов, катушки лениво вращались, кто-то проверял микрофон. — Великолепный эфир вчера, мистер Аластор, — заметил техник. — Вы слишком добры, — ответил он мягко. — Надеюсь, сегодня мне удастся не разочаровать публику. Улыбка. Полуклон головы. Безупречно. Но внутри. Мысли не слушались. Они возвращались. Снова. И снова. К её силуэту между книжных стеллажей. Он сел за стол. Открыл блокнот. Закрыл. Пальцы задержались на обложке дольше, чем следовало. Чёрт. Он поймал себя на том, что смотрит в одну точку уже несколько секунд. Губы всё ещё сохраняли вежливую линию. Глаза — нет. В голове всплывали фразы, которых он не слышал. Движения, которые видел слишком отчётливо. Тепло её талии — даже в воображении это ощущение было… раздражающе конкретным. Почему. Вопрос возник неожиданно. Не как мысль — как укол. Почему он вообще об этом думает? Он никогда не прокручивал подобное дольше пары секунд. Никогда не позволял чужим жестам занимать место в голове. Никогда не возвращался к одной и той же женщине, как к заевшей пластинке. А теперь. Верджиния. Имя прозвучало внутри слишком отчётливо. Он нахмурился едва заметно. — Всё в порядке, сэр? — спросил кто-то, проходя мимо. — Разумеется, — ответил он мгновенно. — Просто подбираю интонацию для следующего блока. Ложь вышла гладкой. Как всегда. Но раздражение не уходило. Он откинулся в кресле. Сцепил пальцы. Это было… непрактично. Опасно. Отвлекающе. Интерес — допустим. Игра — да. Но это… Это ощущалось иначе. Как нарушение внутреннего механизма. Как если бы тщательно отлаженный прибор вдруг начал издавать лишний звук. Он не любил лишние звуки. Аластор закрыл глаза на секунду. Вдох. Медленный. Контролируемый. Выдох. Ничего. Пустяк. Временное. Он скажет себе это ещё раз. И ещё. Пока слово не станет правдой. Но мысль уже пустила корни. И именно это его бесило сильнее всего. Сумерки опускались на город, как плотный занавес. Газовые фонари загорались один за другим, из открытых окон доносились фрагменты джазовых мелодий, приглушённые стенами и расстоянием. Туман стелился между домами, цеплялся за карнизы, за решётки балконов, за чужие шаги. Томас двигался быстро — слишком быстро для человека, который просто прогуливается. Пальто застёгнуто до горла, воротник поднят. Он то и дело оглядывался, словно проверял, не идет ли кто за ним. Аластор держался в тени. У витрин. У арок. В провалах между домами, где фонари не доставали. Он уже всё просчитал. Поворот к набережной. Узкий переулок за складом табака. Выход во двор с мусорными баками и облупившейся кирпичной стеной. Место, где шаги звучат гулко. Где крики тонут в шуме реки. Где люди не задерживаются. Он ускорился ровно настолько, чтобы расстояние между ними сократилось — будто случайно. Томас свернул. И Аластор вышел из темноты, как из-за кулисы. — Прошу прощения. Голос — лёгкий. Вежливый. Почти рассеянный. Они будто столкнулись плечами. — Ах… вы ведь Томас, не так ли? — продолжил он, будто с усилием вспоминая. — Кажется, мы встречались у мисс Верджинии. Томас натянуто улыбнулся. — Возможно… я тороплюсь. — Разумеется, — мягко отозвался Аластор, смещаясь ровно настолько, чтобы всё ещё оставаться на пути. —Просто… Он чуть улыбнулся. — Город сегодня удивительно разговорчив. Вы слышали? Поговаривают, мисс Верджиния выходит замуж. Томас остановился. Медленно. — Вот как. Взгляд стал холоднее. — И вас это забавляет? — Нисколько, — ответил Аластор легко. — Я лишь отмечаю, как быстро слухи находят дорогу. Томас выпрямился. — Верджиния — моя невеста. Слова прозвучали резко. Собственнически. — И мне любопытно… — он сузил глаза, — откуда вам это известно. Аластор моргнул. Почти незаметно. Слова легли между ними тяжело. Чего-то в нём на мгновение перекосилось. — Невеста, — повторил он тихо. Уголок губ дёрнулся. — Как… стремительно развивается человеческая жизнь. Томас скрестил руки. — Вы закончили? Вот тогда. Момент. Аластор шагнул вперёд. Рука нырнула под полу пальто. Металл мелькнул в свете фонаря — короткой вспышкой. Нож вошёл в живот с глухим, влажным хрустом. Не просто удар. Вонзился. До самой рукояти. Томас резко вдохнул — воздух захлебнулся в груди, превратился в рваный, животный звук. Аластор не вытащил клинок. Он провернул его. Медленно. С усилием. Скрипнула ткань. Что-то внутри дало сопротивление — и поддалось. Томас выгнулся. Второй удар. Чуть выше. Под рёбра. Он бил не торопясь. Третий — сбоку, с резким рывком вверх. Кровь брызнула тёплым, тяжёлым пятном. Аластор чувствовал, как клинок проходит сквозь плоть, цепляется за что-то внутри. Как тело дрожит. Как оно пытается держаться. И как в нём самом поднимается густая, тягучая волна — почти эйфория. — Не люблю поспешных свадеб, — произнёс он почти задумчиво. Томас открыл рот. Слова не вышли. Только влажный, пузырящийся звук. Аластор усмехнулся. — Знаете… — добавил он вполголоса, — мне редко приходится объяснять людям, за что они умирают. Он выдернул нож. И тут же снова вогнал его — выше, почти под грудь. Томас вздрогнул всем телом. Колени подогнулись. Аластор удержал его за ворот пальто, не позволяя рухнуть. Подтащил ближе. Посмотрел в лицо. В расширенные зрачки. В побелевшие губы. — Вы ведь уже всё спланировали, — прошептал он — Дом. Приличное общество. Дети. Он выдернул нож. — Какая скука. Томас обмяк — тяжесть мира навалилась разом. Аластор разжал пальцы. Тело сорвалось вниз и упало в грязный снег, глухо, как падает пустая оболочка. Кровь медленно расползалась по брусчатке, темнея, впитывая холод, словно ночь находила себе форму. Аластор не ушёл.Он опустился на корточки медленно, с той аккуратностью, с какой человек садится в ложе театра, чтобы лучше рассмотреть сцену. Снег под ботинками был тяжёлым, напитанным кровью, превращённым в вязкую, тёмную кашу. Тело Томаса лежало неловко — плечо подвернулось, пальцы одной руки застыли, будто он всё ещё пытался за что-то ухватиться. Аластор смотрел на него сверху вниз. Не с восторгом. Не с азартом. С холодной, раздражённой сосредоточенностью. Как на плохо выполненную работу. Он вытер нож о подкладку пальто Томаса — тщательно, вдоль лезвия, проводя большим пальцем по обуху, чтобы кровь не осталась в желобке. Ткань намокала, темнела, рвалась. Он не спешил. Затем спрятал клинок. Достал сигарету. Пальцы были липкими. Тёплыми. Щёлкнула зажигалка. Пламя дрогнуло на ветру, осветив на секунду его лицо — угловатое, слишком спокойное, с тенью неудовольствия в складке губ. Он прикурил той же рукой. Кровь блестела на коже, как лак. Дым пошёл вверх, медленный, ленивый, смешался с туманом и паром дыхания. А вот теперь… Теперь выражение изменилось. Губы сжались. Взгляд задержался на мёртвом дольше, чем нужно. Не с интересом. С брезгливостью. Он скользнул глазами по разорванному пальто, по темнеющим пятнам в снегу, по лицу. Аластор втянул дым резче, чем собирался, и на секунду прикрыл веки. И в эту паузу — будто сквозняк через открытую дверь — в него врезался голос. Чужой. Спокойный. С издёвкой, спрятанной под вежливостью. Неужели вы привязались ко мне, мистер Аластор? Он застыл. Сигарета зависла у губ. Пальцы дрогнули — не заметно для мира, но ощутимо для него самого. Привязался. Слово не звучало. Оно царапнуло изнутри. Как ногтем по стеклу. Он снова посмотрел на тело. И впервые увидел в нём не препятствие. А симптом. Он не просто устранил помеху. Он выбрал, как её устранять. С каким упорством. С какой внимательностью к боли. С каким удовлетворением от затянувшегося сопротивления. Не ради чистоты. Не ради спектакля. А потому что этот человек стоял рядом с ней. Смеялся с ней. Потому что его руки были там, где не должны были быть. Мысли заклубились, как дым. Неприятные. Слишком живые. Это чувство… Он не любил давать вещам имена. Но тело уже знало. Грудь сжалась коротким, злым спазмом. Он убил не ради развлечения. Он убил потому, что не вынес. Потому что выбор был сделан не в его пользу. Потому что будущее, в котором она стояла под руку с другим, оказалось невыносимо конкретным. Губы дёрнулись. Не в улыбке. В раздражённой, почти болезненной гримасе. — Как неэстетично… — пробормотал он, сам не зная, кому адресует слова. И тогда решение оформилось. Не вспышкой. Не истерикой. А холодной, геометрически точной фигурой. Эту историю нужно заканчивать. Пока она не перешла границу. Пока игра не начала диктовать правила ему. Он затушил сигарету о кирпич стены. Пепел рассыпался серым порошком по инею. Аластор наклонился. Спокойно. Схватил тело грубо, дернул рывком — как то, что уже ничего не может значить. Труп подался без сопротивления. Аластор развернулся, таща его за собой вглубь переулка — туда, где свет фонарей уже не доставал, где кирпичи растворялись в серой пустоте.

***

Следующие дни Аластор держался на расстоянии, превращая город в шахматную доску, а себя — в фигуру, которая никогда не делает ход первой. Снег ложился слоями, заглушая шаги и скрадывая контуры зданий. Газовые фонари тонули в молочной дымке. Он выбирал места заранее. Угол улицы, где свет фонаря ломался о витрину кондитерской. Последний ряд в читальном зале библиотеки, где запах пыли и старой кожи маскировал присутствие лучше любого плаща. Верджиния проходила мимо, не зная, что её маршрут уже изучен. Шаги — ровные. Плечи — расправлены. Взгляд — внимательный, не блуждающий. Он отмечал всё. Как она останавливается у газетного киоска. Как задерживается у театральной афиши, будто читает не названия, а предчувствия. Как машинально поправляет перчатку, когда ветер режет запястье. Как иногда поднимает голову — слишком внезапно. В такие моменты он замирал. Дистанция была новым инструментом. И инструмент этот работал пугающе хорошо. Он курил под навесом закрытого кафе, наблюдая, как она проходит по другой стороне улицы. Дым вплетался в снег, терялся в холоде, но взгляд оставался прикованным. Она не оборачивалась. Это раздражало. И одновременно — подстёгивало. Аластор ловил себя на том, что следит не только за её перемещениями. За выражением лица. За тем, как она слушает собеседников, наклоняя голову на долю секунды — жест человека, который собирает информацию. За тем, как её рот сжимается, когда она думает. Он знал, что исчезновение Томаса вот-вот станет предметом разговоров. Знал, что полиция будет ходить по домам. Знал, что газеты начнут печатать слова вроде «таинственное» и «необъяснимое». И всё равно каждый раз, когда видел её среди прохожих, в груди возникала та самая неприятная теснота. Она жила так, будто мир ещё не распахнул под ней яму. Это было… невыносимо спокойно. Иногда ему казалось, что она чувствует. Что её шаг замедляется. Что плечо чуть напрягается. Что взгляд скользит по отражениям в витринах, выхватывая силуэты. Он проверял. Смещался. Менял сторону улицы. Исчезал в подъезде — и появлялся через квартал. Внутри он повторял себе: Я наблюдаю. Я не вмешиваюсь. Я закрываю партию. Фразы звучали аккуратно. Рационально. Почти честно. Но он приходил снова. И снова. И снова. И тогда воспоминание дало трещину. Как плёнка, прожжённая сигаретой. Туман сменился — тяжёлым, древесным, пахнущим смолой и холодной золой хижины. В нос ударил запах сырого дерева. Камина. Крови, уже начинающей подсыхать. Аластор моргнул. Настоящее вернулось рывком. Тусклый свет керосиновой лампы дрожал на стенах хижины, вытягивая тени от балок, делая их похожими на рёбра огромного животного. С потолка капала талая вода. Где-то в глубине дома потрескивал огонь. Верджиния была напротив — в круге тусклого света, на фоне грубо сколоченной стены. Холод в помещении чувствовался даже в тишине: от него немели кончики пальцев, воздух резал лёгкие. Уголок его рта дёрнулся. Почти улыбка. — Забавно, — произнёс он негромко, будто продолжал разговор, начатый внутри собственной головы. — Как иногда прошлое выбирает весьма… неудачные моменты. Он сделал шаг в сторону — не к ней. По дуге. Он остановился в тени балки, позволив свету лампы резать его фигуру на две части — половина в золоте, половина в холодной черноте. — Скажите… — начал он негромко, почти рассеянно, словно примеряя слова на вкус. — Что же в вас такого, Верджиния? — В чём секрет? — продолжил мягко. — Спокойствие? Самообладание? Или вы просто прекрасно притворяетесь? Тон был лёгким. Почти светским. Как будто они стояли не в лесной хижине, пропахшей дымом и страхом, а в зале для приёма гостей. Он сделал ещё шаг — Возможно, — ответила она негромко, хрипловато после недавнего удушья, но с оттенком сухой насмешки, — вы просто выбирали не того человека. Она встретила его взгляд. Не отводя. — Или вам неприятно, что я не соответствую роли. Слова повисли в воздухе, как тонкая струна. Аластор не ответил сразу. Он сделал шаг. Один. Встал прямо за её спиной. — Вы ошибаетесь, — произнёс он тихо. Голос был ровным. Слишком ровным. — И это… — добавил он почти задумчиво, — я намерен доказать. Он опустился резко. Не суетясь. Колени ударились о пол с глухим звуком. И в тот же миг его тело сомкнулось вокруг неё. Как механизм. Как ловушка. Широко расставленные ноги заблокировали любое движение, спина Верджинии врезалась в его грудь так плотно, что воздух между ними исчез. Лезвие коснулось её горла сбоку, почти нежно, как пробный штрих пера. Нож не резал. Он просто лежал там, в опасной близости к пульсу, где кожа тоньше, где каждая дрожь выдаёт больше, чем крик. Его другая рука скользнула ей на талию и сжала — не поддерживая, а фиксируя, притягивая её спину к своей груди с расчётливой силой, лишая возможности вывернуться, выгнуться, уйти в сторону. Верджиния резко вдохнула — и остановилась. Воздух застрял в лёгких. Каждое движение теперь требовало разрешения. Лезвие отозвалось едва заметным нажимом. Тонкая линия раскрылась сразу. Тёплая влага выступила мгновенно, блеснула в свете, прежде чем скатиться по изгибу шеи. Он рассмеялся. Сначала тихо. Потом глубже. Раскатисто. Он буквально содрогался от этого звука, прижимая её сильнее. Слёзы скользнули по её щекам. Капнули на его запястье. Он посмотрел на них так, будто это было доказательство. — Видите…проговорил он между тихими смешками, наклоняясь ближе к её уху. Дыхание было тёплым. Почти обжигающим. Спокойным. — Я не боюсь вас ранить. Пауза. Медленная. Выверенная. Губы почти коснулись уха. — Скажите, мисс Верджиния… Тихо. С ленивым, смертельно вежливым интересом: — вы всё ещё верите в собственные слова? Рука, до этого удерживавшая её за талию, медленно сдвинулась выше. Скользнула по рёбрам, по груди, к ключице — движение было слишком методичным, как если бы он изучал механизм, а не человека. Пальцы поднялись к её лицу. Аластор повернул голову вбок — ровно настолько, чтобы он мог видеть её профиль, расширенные глаза, напряжённую линию губ. Слёзы снова сорвались с ресниц. И прежде чем она успела отвернуться — он наклонился. Коснулся влажной дорожки языком. Медленно. Как будто пробовал каплю вина на серебряной ложке. Задержался на секунду дольше. Верджиния дёрнулась в его руках. Небольшое движение. Резкое. Полное отвращения. Он почувствовал это мгновенно. И тихо усмехнулся. — Я хочу заставить вас издавать звуки, которых вы никогда прежде не издавали. — Я хочу, чтобы вы подарили мне такой взгляд, которого не удостаивался ни один мужчина. — Я хочу знать запах вашего пота. — Я хочу вкушать вас до тех пор, пока ничего не останется... Верджиния вздрогнула так резко, что лезвие едва не прочертило новую линию по коже. Плечи напряглись до боли. Спина попыталась уйти вперёд, прочь от его груди. Она дёрнулась в сторону, затем в другую, останавливаясь в последний миг — слишком хорошо понимая, что любое резкое движение может обернуться кровью. — Вы… — выдохнула она сквозь зубы. Голос сорвался, но не в плач. В ярость. В униженное, холодное презрение. Её лицо вспыхнуло — не от смущения, а от того особого, опасного жара, который появляется, когда страх сталкивается с оскорблением. Глаза блестели — не только от слёз. В них была злость. Сухая. Ядовитая. Она попыталась отвернуть голову. Не вышло. Тогда она застыла. Грудь поднималась часто, прерывисто, но взгляд… взгляд оставался острым. — Вы наслаждаетесь тем, как звучите? — прошептала она хрипло, с отвращением, будто выплёвывая каждое слово. — Или вам просто нужно слышать собственный голос, чтобы не чувствовать пустоту? Давление лезвия ослабло — не исчезло, а стало почти вежливым. — Простите… — произнёс он мягко. Слово прозвучало настолько неуместно, что становилось почти издевательством. Он склонил голову, будто в искреннем раскаянии. — Кажется, я позволил вам сделать неверный вывод. Голос был тёплый. Учтивый. С тем самым оттенком салонной вежливости, которым прикрывают смертный приговор. — Вы решили, что я говорю… как мужчина. Тихий выдох у её уха. Почти ласковый. — Какая прелестная ошибка. Лезвие чуть качнулось, отражая свет лампы. — Нет, мисс Верджиния. Он улыбнулся — она чувствовала это кожей. — Я не желаю вас в этом смысле. Пауза. Он наклонился ближе. — Вы — не объект желания. — А жертвы… — добавил он тихо, — куда интереснее любовниц. Верджиния рванулась вперёд. Резко. Не рассчитывая траекторию. Нож чиркнул по коже. Тонко. Жгуче. Как спичка. Кровь проступила мгновенно. Она рванулась назад и ударила затылком. Со всей силы. Удар пришёлся прямо в переносицу. Мир дёрнулся и поплыл. Аластор шумно выдохнул — скорее от неожиданности, чем от боли. Кровь хлынула сразу. Обильно. Она почувствовала, как хватка ослабла. На долю секунды. Но ей хватило. Верёвки на лодыжках уже были разболтаны — пальцы работали всё это время, пока он говорил, пока наклонялся, пока наслаждался своим голосом. Пока считал, что владеет моментом. Она сорвалась с места. Не вставая — почти падая вперёд, цепляясь коленями за пол. Руки всё ещё были связаны за спиной. Запястья горели. Дыхание рвалось. Пол уходил из-под ног. Аластор выпрямился. Провёл пальцами под носом. Посмотрел на кровь. И… улыбнулся. — Ах. Тихо. Почти благодарно. Как человек, получивший редкий подарок. Он шагнул. Потом ещё. И пошёл быстрее. — Это уже лучше, — бросил он ей вслед спокойно, перекрывая расстояние одним лишь тембром. Шаги стали громче. Чётче. Методичнее. Как метроном. Верджиния влетела в коридор, ударилась плечом о стену, выпрямилась и побежала дальше, задыхаясь, чувствуя, как кровь на шее остывает на морозном воздухе из щели под дверью. Сзади раздался смешок. Опасно довольный. — Бегите… — протянул он лениво. — Я настаиваю.