Стать тобой

Чон У лежал на своей жёсткой кровати, уставившись в потолок, где краска облупилась так, что трещины напоминали паутину. Запах старых стен и сырости въедался в кожу, не давая расслабиться, а откуда-то из коридора тянуло горьким табаком и чем-то подгоревшим.  Два дня. Всего два дня здесь, а казалось, будто уже неделя. Жильцы общежития были как оживший кошмар. Странный парень в очках, запершийся в комнате с мангой и смеющийся сам с собой в тишине, будто разговаривал с бумажными картинками. Два брата — слишком одинаковые, слишком навязчивые. Их глаза блестели чем-то диким, неестественным, от чего хотелось держаться подальше. И старая хозяйка с её липкой улыбкой, от которой становилось только холоднее. Он чувствовал, что чужой здесь. Лишний.  Будто попал в место, где давно установлены свои правила, а он пока не знает даже, в чём заключается опасность. И всё же… был Мун Джо. Вспоминая их короткий разговор на крыше, Чон У поймал себя на мысли, что впервые за эти дни не чувствовал тревоги. На фоне остальных Мун Джо казался почти нормальным. Спокойный, вежливый, слова его звучали так, будто он умеет слушать. В его присутствии можно было хотя бы на миг забыть, где ты находишься. И всё же… что-то было не так.  От Мун Джо пахло порошком и мятой, и этот едва уловимый запах резал нос, когда сталкивался с привычным фоном общежития — плесенью, гнилью, кислым потом. Чон У даже удивился: слишком чистый, слишком свежий аромат для этого места.  И он выделялся так же, как и сам Мун Джо. Его улыбка казалась мягкой, дружелюбной. Но глаза…  Глаза жили отдельной жизнью. Холодные, пристальные, они словно сканировали Чон У, выискивали под поверхностью лица то, что он хотел скрыть. В какой-то момент Чон У почувствовал себя обнажённым под этим взглядом, будто Мун Джо знает о нём больше, чем должен. Он отогнал мысль, с усилием усмехнувшись про себя: «Наверное, он и обо мне думает то же самое. Что я странный. Застрял здесь, в этом дурдоме. Может, ему самому так же тяжело, как и мне». «Может, рассказать ему, как всё это место пугает? — мелькнуло. — Может, даже подружиться?» Но тут же он пресёк себя. «Глупо. Мы едва знакомы. Это только первое впечатление. Нельзя так просто верить первому впечатлению». И всё же странное ощущение спокойствия оставалось. Он сел за стол, открыл ноутбук и вдохнул запах ржавого железа и пыли. Пальцы легли на клавиши. Сегодняшний разговор с Мун Джо будто вдохнул в него желание работать. Может, стоит наконец продвинуться в своём детективе? Слова складывались тяжело, будто из тумана, но он продолжал стучать по клавишам. В голове мелькали образы: тёмные коридоры, чужие любопытные глаза, приглушённые шаги… Через какое-то время усталость взяла верх. Клавиши перестали звенеть, веки налились свинцом. Ноутбук остался открытым, на экране мигала недописанная строка. Чон У опустил голову на согнутую руку и незаметно провалился в сон. А где-то в коридоре снова прошёл шаг. Мягкий, уверенный. Будто знал, у какой двери нужно остановиться. Чон У стоял под слабой струёй душа, прислушиваясь к тому, как старые трубы хрипят и дрожат под напором воды. Капли били по кафелю, оставляя тёмные следы, и запах плесени, въевшейся в стены, не перебивал даже едко пахнущий гель для душа. Он намылил руки, провёл ими по лицу, будто хотел стереть усталость последних дней, но тяжесть не уходила. В этих стенах всё липло к коже — сырость, тишина, ощущение, что за ним кто-то постоянно наблюдает. Дверь заскрипела. Чон У резко обернулся. Вошёл Мун Джо. Не шумно, не торопясь, но будто воздух сразу поменял плотность. Его присутствие ощущалось сильнее, чем любой звук. Чон У даже не сразу понял, что именно заставило его обернуться: скрип, движение или просто странное напряжение в груди. Мун Джо прошёл внутрь, перекинул полотенце через плечо, включил соседний душ. Движения спокойные, привычные, но Чон У не мог отвести глаз. Всё выглядело слишком чисто, слишком уверенно для этого места. И запах — лёгкий, едва заметный. Не то мята, не то свежая ткань. Но даже он резал нос на фоне плесени и застоявшейся воды. Некоторое время они молчали. Лишь вода стекала по плитке, и Чон У пытался сосредоточиться на собственном дыхании. Но ощущение, что его сосед стоит слишком близко, не отпускало. — Вы давно здесь живёте? — наконец спросил он, словно только чтобы разорвать эту вязкую тишину. — Как сказать, — мягко ответил Мун Джо, чуть улыбнувшись. — Достаточно, чтобы привыкнуть. Эта улыбка ничего не объясняла. Чон У отвёл взгляд, снова сосредоточился на воде, но в голове вертелась мысль, которую он не хотел проговаривать вслух. И только спустя паузу, будто решившись, спросил: — А тот парень… из триста десятой. Видели его? На лице Мун Джо не дрогнул ни один мускул. — Нет, — спокойно ответил он. — Тут многие приходят и уходят. Вы, наверное, перепутали. Слова прозвучали обыденно, почти безразлично, но в этой лёгкости чувствовалось что-то лишнее. Как будто за простым «нет» пряталось знание, о котором он предпочёл умолчать. Чон У нахмурился, но промолчал. И тут Мун Джо, словно между делом, бросил: — Вам снились кошмары ночью? Чон У вскинул голову. — Что? — Стены здесь тонкие, — продолжал тот всё тем же мягким тоном. — Я слышал какие-то звуки. Улыбка осталась прежней, но в глазах промелькнула искра. Не насмешка, нет — что-то тоньше. Как будто он наслаждался тем, что Чон У поймал себя на страхе, но не может это признать. И Чон У вдруг понял: холодная вода стекает по коже, но мурашки на спине не из-за неё. Парень слишком громко думал. Его собственные мысли отдавались эхом в голове, смешиваясь с шумом воды. Слова Мун Джо — о кошмарах, о тонких стенах, о странной близости через эту убогую коммуну — звучали теперь с каким-то неприятным привкусом. И чем дольше он перебирал их в голове, тем навязчивее казались. Он намыливал волосы, втирая пену резкими движениями, словно хотел стереть из памяти и голос соседа, и его улыбку. В это время Мун Джо стоял рядом — будто ничего особенного. Но взгляд его задерживался на каждом движении Чон У: на напряжённых плечах, на линии спины, на том, как под струями воды играли мышцы. Он смотрел откровенно, но так спокойно, будто имел на это право. И Чон У этого не замечал. Сам он, наоборот, избегал смотреть куда-то ниже — ни на тело Мун Джо, ни на его движения. Лишь на глаза. Каждый раз, когда они встречались взглядами, Чон У будто проверял, не проскользнёт ли там что-то, что разрушит образ доброжелательного соседа. Но глаза Мун Джо улыбались не так, как губы. Когда Чон У склонил голову под струю и смывал пену, тишина вдруг снова стала слишком вязкой. И тогда голос Мун Джо разрезал её: — Не хотите выпить сегодня вечером? Чон У резко поднял голову. Вода стекала по лицу, по носу, по губам, затекала в глаза, делая их красными. Он заморгал, всматриваясь в собеседника, и ответил: — Не могу… У меня свидание. С девушкой. Мун Джо чуть склонил голову набок, улыбнулся — мягко, понимающе. — Ааа, свидание… В прочем, с вашей внешностью — неудивительно. Чон У неловко усмехнулся, будто не знал, как реагировать. И в этот момент ему показалось, что улыбка Мун Джо слишком долгая. Слишком внимательная. Чон У неловко усмехнулся, будто не знал, как реагировать. Взгляд сам собой соскользнул в сторону — просто чтобы не сталкиваться снова с этими глазами. Он хотел уцепиться за что угодно: за кафель, за ржавчину на трубе, за струи воды… но вместо этого взгляд зацепился за руки Мун Джо. И задержался. Кожа на предплечьях была исполосована шрамами. Старыми и новыми, тонкими, почти исчезнувшими, и грубыми, рваными, будто оставленными чем-то тупым. Они пересекались, накладывались друг на друга, образуя хаотичный узор, который не мог быть случайным. Чон У понял, что смотрит, только когда прошло слишком много времени. Он резко отвёл глаза, но было поздно. Мун Джо заметил. Но мужчина не пошевелился, не попытался скрыть руки — наоборот, будто позволил этому взгляду случиться. И теперь уже он смотрел на Чон У. Открыто. Без стеснения. Почти с интересом, который невозможно было истолковать однозначно. Их взгляды встретились. Если Мун Джо смотрел нагло — спокойно, уверенно, будто имел на это право, — то Чон У делал это украдкой, нервно, словно пойманный на чём-то непозволительном. Его губы дрогнули, и он сам не понял, как на лице появилась слабая, почти неуместная улыбка. От этого стало только хуже. По венам прошла странная, внезапная волна. Не страх, не тревога, а что-то тёплое, тревожно-живое. Чон У поспешно отвернулся к стене, подставляя лицо под воду, словно мог смыть это ощущение вместе с пеной. Но ощущение не уходило. За спиной он чувствовал взгляд Мун Джо — внимательный, цепкий. Не осуждающий. Не удивлённый. Скорее… удовлетворённый тем, что его заметили. Вода шумела громче обычного, но Чон У был уверен: если сейчас обернётся снова, этот взгляд никуда не исчезнет. Чон У никак не мог избавиться от чувства липкости, будто после разговора с Мун Джо утром он так и не отмылся. Офис, в котором он теперь числился, был тесным и чужим, словно пропахший бумагой и потом чулан. Всего несколько дней прошло с тех пор, как «друг» помог ему устроиться сюда. И уже было ясно: помощь эта не бескорыстная. Каждый раз, заходя в кабинет, тот специально громко называл себя «боссом» и вёл себя так, будто протянул Чон У спасательный круг. — Эй, ты же теперь мой человек, не забывай! — любил повторять он, словно подчёркивал: обязанность повисла на шее. Коллектив тоже быстро дал понять, что чужим здесь быть опасно. Толстый, вечно потный парень в углу с кислым лицом едва ли скрывал неприязнь. Казалось, он только и ждал, когда Чон У оступится, чтобы ткнуть всех носом: вот, посмотрите, новичок не справляется. Девушка же напротив, слишком явно заигрывала: улыбки, быстрые взгляды поверх монитора, нарочито дружелюбные вопросы. И всё это делало ненависть толстяка только острее. Рабочий день тянулся, а мысли всё время возвращались назад — в душевую, где рядом стоял Мун Джо. Тонкий мятный запах, его слова про «картонные» стены и кошмары, взгляд, который будто разрезал насквозь. Чон У сидел за компьютером и ловил себя на том, что снова прокручивает всё это, хотя пытался сосредоточиться на задачах. Слишком странным было утро. Слишком давящим оставалось присутствие соседа. Под вечер он всё же решился написать своей девушке. «Увидимся сегодня вечером?». Ответа не последовало. Через час телефон зазвонил, но он не успел поднять трубку. Когда сам перезвонил, услышал в динамике усталый, измотанный голос: — Прости, у нас аврал. Я не смогу. Она что-то объясняла про начальство, про срочные отчёты, про сроки, которые горят. Но Чон У почти не слушал. К своему удивлению он не почувствовал ни сожаления, ни разочарования. Ничего. Даже лёгкая тень облегчения проскользнула внутри. «Значит, вечер без обязательств», — подумал он. Это ощущение оказалось странно приятным. Он шёл домой по улице, где фонари расплывались в сыром воздухе. Думал о том, что эти отношения давно уже не похожи на то, что было раньше. Когда-то между ними была трепетность, волнение, даже страсть. Сейчас — только привычка. Что-то родственное, удобное, но без радости. Он не мог даже вспомнить, когда они в последний раз спали вместе. Слишком давно, настолько, что сама мысль об этом показалась чужой. И, что страшнее всего, никто из них двоих к этому не стремился. Они просто продолжали встречаться, потому что это проще, чем признать: всё между ними уже давно умерло. Фонари качались от ветра, и их свет то и дело гас в тумане. А в голове Чон У снова всплывал голос Мун Джо. Тот спокойный, чуть тянущийся тембр, который будто остался внутри и теперь звучал громче, чем голос его собственной девушки. Мысли вязли в голове, как грязь на подошвах, когда Чон У уже подходил к общежитию. На улице темнело, фонари отбрасывали жёлтые лужи света на облупленные стены и мусорные баки, а воздух был тяжёлым, влажным. И именно возле этих баков он услышал странные звуки. Глухой скрежет, перетянутый смешками, словно кто-то тащил что-то тяжёлое. Чон У замер, а потом осторожно сделал шаг к лестнице, ведущей вниз во двор. И тут увидел их. Двое — братья-близнецы, его «соседи». Он узнал их сразу, даже в тусклом свете: характерные движения, одинаково сутулые фигуры, синхронные жесты, и тот самый мерзкий смех, от которого у него с первого дня всё внутри сжималось. Они тащили огромный чёрный мусорный пакет. Слишком тяжёлый для обычного мусора. Ткань пакета натянулась, будто внутри лежало что-то плотное, и каждый шаг отдавался хрустом пластика. Чон У в панике прижался к бетону, спрятался за выступ лестницы. Братья были снизу, а он — чуть выше, и угол давал возможность наблюдать. Он едва дышал, чувствуя, как сердце стучит так громко, будто его можно услышать. В голове крутилась одна мысль: что там внутри? Но доказательств не было. Всего лишь его страхи, подозрения. И их смех. Этот смех, с которым они вваливались в его комнату без стука, подолгу таращились, будто проверяли его реакцию, и тут же убегали, словно играли в чью-то странную игру. Близнецы, переговариваясь между собой, спустили пакет к баку.  Отвратительные звуки гогота эхом отражался от бетонных стен, а у Чон У сжались руки — так, что ногти впились в ладони. И вдруг — голос. — Что вы здесь делаете? Чон У вздрогнул всем телом, обернулся. Голос звучал ровно, но разрезал воздух, как нож. Парень ощутил, будто слова пронзили его спину. Он пытался что-то ответить, но язык будто прирос к нёбу. Мун Джо стоял в стороне, словно возник из темноты. В свете фонаря его лицо было спокойным, почти мягким, с той самой тенью улыбки, словно он наблюдал за мальчишкой, которого застал за шпионажем, но глаза… Глаза казались ненормальными. Жёлтый свет попадал на них так, что зрачков не было видно вовсе — только две черноты, поглощающие свет. — Они… — Чон У сглотнул, едва осмеливаясь поднять голос. — Они тащат пакет… это странно. Я думаю… там может быть что-то… серьёзное. Он говорил поспешно, почти шёпотом, и сам ненавидел этот дрожащий тон. Мун Джо понимающе кивнул, как взрослый, слушающий детскую историю про чудовище в шкафу. Его улыбка стала мягкой, почти безобидной: — Встань, Чон У. Тот послушался, совсем не заметив резкий переход к неформальному обращению от своего старшего собеседника. — Эй, — голос Мун Джо резко обострился, он окликнул близнецов. — Что это у вас? Ваши игры пугают соседей. Братья дёрнулись, застыли с мешком в руках. Их плечи ссутулились, ухмылки погасли, и на секунду они стали похожи не на двух безумцев, а на пойманных за чем-то школьников. Чон У с изумлением заметил: они… боятся его. Боятся Мун Джо. Но сам Мун Джо сделал вид, что ничего особенного не происходит. Лишь покачал головой с притворным разочарованием. — Если тебя тревожит, — он повернулся к Чон У, его голос снова стал мягким, почти заботливым, — спустись и проверь сам. Так ты убедишься и не будешь переживать. Чон У растерянно заморгал. — Я?.. — Конечно. — Лёгкий кивок, как будто это было естественнее всего. Он спустился по ступенькам, чувствуя, как близнецы таращатся на него из-под лобья, едва сдерживая смешки. Колени дрожали, пальцы онемели, но он наклонился, ухватил край мешка и дёрнул. Запах ударил в нос сразу — тяжёлый, тошнотворный. Он развязал узел. Внутри были кошки. Три, может четыре. Сваленные вместе, сжимающиеся в темноте.  Точнее, их безжизненно перекрученные тела, покрытые тусклой и сальной шерстью. Чон У отшатнулся, выронил край мешка и едва удержался, чтобы не вывернуть желудок прямо здесь. — Господи… — прошептал он. Смех близнецов взорвался снова — пронзительный, детский, искажённый. Они хлопали друг друга по плечам, будто это была самая весёлая шутка. Мун Джо же не двигался. Стоял чуть в стороне, всё с тем же ровным лицом. Ни ужаса, ни отвращения. Только глаза его задержались на Чон У чуть дольше, чем следовало бы, и казалось, что он наблюдает не за мешком, а за его реакцией. Как за живым экспериментом. Чон У не помнил, как оказался рядом с ним. Только что он стоял над раскрытым мешком, а теперь шагал рядом с Мун Джо обратно к общежитию. Воздух был тяжёлым, но  прохладный ночной ветер немного остужал виски, будто помогая удержаться на ногах. Фонари тянулись вереницей, отбрасывая длинные тени на асфальт. Шаги гулко отдавались в тишине. Руки Чон У всё ещё дрожали. Мысли сбивались, словно накачанные чем-то чужим. Он пытался ухватиться за какую-то одну, но каждая разбивалась, как стекло. И только одно становилось всё яснее: Мун Джо, стоявший рядом, — никак не отреагировал. Ни испуга, ни брезгливости, ни гнева. Ничего. — Вас, наверное, удивило моё равнодушие, — голос Мун Джо мягко разрезал тишину, как скальпель по ткани. Чон У вздрогнул. — Просто… мой отец был ветеринаром. В детстве я насмотрелся на всё это. Для меня это, увы, привычно. — Он говорил тихо, ровно, словно успокаивая ребёнка после ночного кошмара. Чон У бросил на него быстрый взгляд. Тревога внутри только усилилась. Но в то же время этот голос действовал на него странно: притуплял страх, обволакивал. Хотелось слушать его дальше. Хотелось — доверять. Они прошли ещё несколько шагов, и Чон У резко качнул головой, будто стряхивая наваждение. Неловко усмехнувшись, пробормотал, как оправдание: — Свидание… отменилось. Поэтому я  вернулся раньше. Слова прозвучали глупо, но он будто обязан был чем-то заполнить пространство между ними. Мун Джо повернул голову. Его взгляд был необычно внимательным — не просто дружелюбным, а изучающим. Как будто он рассматривал каждую складку на лице, отмечал мельчайшие движения мышц. — Понимаю, — коротко сказал он, и уголки губ чуть дрогнули, словно намекая на улыбку, но недостаточно, чтобы стать ею.  Они перекинулись ещё парой обыденных фраз — что-то про жару, про тихий вечер, про работу — и, наконец, дошли до входа в общежитие. Дверь скрипнула, впуская их в привычный запах сырости и плесени. Кухня общежития встретила их запахом старого жира и кислой влаги. Шкафчики под потолком были в пятнах, местами облезла краска, дверцы скрипели на ржавых петлях. Стол — липкий, с застывшими разводами, чьими-то недоеденными объедками и засохшими пятнами соевого соуса. В раковине стояла гора немытой посуды, вода в ней мутная, с клочьями чего-то неразличимого. И среди всего этого — он. Мун Джо выглядел так, будто его перенесли сюда из совершенно другого мира. Чёрный костюм сидел идеально, белая рубашка не имела ни единой складки. Казалось, что на ткани не задержалась бы даже пылинка — настолько тщательно он держал себя. И этот запах… едва уловимый, прохладный, мятный. Чон У не мог определить, что это: жвачка, чистота или что-то ещё. Но это был аромат, которого невозможно было ожидать здесь, в этой заброшенной грязной кухне. Он выглядел чужим. Слишком чужим. Даже сам Чон У, со своей мятой футболкой и усталым видом, куда больше вписывался в эту обстановку. Мун Джо достал из холодильника две банки пива, поставил на стол. Металлический звон разрезал тишину. — Расслабься, — сказал он, усаживаясь напротив. — Раз свидание отменилось, у нас есть время. Чон У пожал плечами, открыв банку. Горечь хлынула на язык, и ему действительно стало чуть легче. — Кстати, — продолжил Мун Джо, доставая из пакета тарелку, прикрытую плёнкой. — Попробуй. Это мясо, вырезка. Хозяйка сегодня готовила. Чон У невольно скривился, глядя на тарелку. Мясо, приготовленное той самой женщиной, что всё время таскалась по этажам и наблюдала за жильцами, его скорее пугало, чем вызывало аппетит. Но слова Мун Джо прозвучали так спокойно и убедительно, что отказать показалось почти невежливым. — Серьёзно? — осторожно спросил он. — Ты правда ешь то, что она готовит? Мун Джо чуть наклонил голову, уголки губ дрогнули. — Почему бы нет? Иногда самые странные вещи оказываются самыми вкусными. Он сказал это таким тоном, что Чон У было трудно понять — идет ли речь действительно о еде? Парень взял палочки. Дерево чуть дрожало в руках, не от страха, скорее от неуверенности. Перед ним тарелка с мясом, тяжёлым, с жирными бликами под тусклой лампой. Напротив — Мун Джо, уверенно и спокойно берущий куски, словно демонстрируя: ничего страшного нет. Чон У замешкался, но всё же подцепил ломоть и медленно поднёс ко рту. Казалось, время замедлилось. Каждое движение, как сквозь вязкий воздух. И всё это время он ощущал на себе взгляд. Не просто наблюдательный — прожигающий. Мун Джо следил за каждым шевелением его губ, за тем, как они сомкнутся на кусочке мяса. Так часто делают, когда советуют кому-то любимое блюдо, ожидая реакции. Но здесь было что-то другое. Гораздо глубже. Жёсткие прожилки тянулись, упруго сопротивляясь зубам. Вкус был странный, нетипичный, почти неприятный. Чон У сглотнул — и в этот момент его взгляд столкнулся с глазами Мун Джо. Черные радужки. Будто без зрачков. В груди что-то оборвалось. Холод прошёлся по позвоночнику. На миг ему показалось, что он смотрит вовсе не на человека. Свет под потолком мигнул — резкий, ослепляющий всполох. Лицо напротив исказилось. Доброжелательность растворилась, уступив место жуткой, кровожадной улыбке. Улыбке хищника, играющего с добычей. Чон У моргнул, мотнул головой. И всё исчезло. Лампочка горела ровно. На лице Мун Джо снова было то же спокойное, чуть дружелюбное выражение. Будто ничего и не случилось. — Нравится? — мягко спросил он, приподняв бровь. — Это… человечина. Слова упали в воздух тяжёлым гулом. И в тот же миг губы Мун Джо вновь изогнулись в ту самую жуткую улыбку, которую Чон У только что видел. Всё остальное — безмятежно. Словно две несовместимые маски сплелись в одном лице. Чон У остолбенел. Рот приоткрылся сам собой, но слова так и не сорвались. Воздух стал вязким, дыхание перехватило. И тут раздался бархатный, глубокий смех. — Ну что ты, — протянул Мун Джо, — я же пошутил. Эта лёгкость только усилила ужас. Чон У резко отодвинул стул, тот скрипнул по плитке. — Мне… нужно работать, — выдохнул он и, не дожидаясь ответа, поспешно вышел из кухни. На полпути до лестницы он всё ещё ощущал на себе взгляд. Мун Джо сидел в полумраке, с банкой пива в руке, и ухмылка не сходила с его лица.