Несовершенство линий

«Она плавает в формалине?..» На Кавеха всегда все смотрят. Кавеха любят все. Он золото Академии и Светоч Кшахревара, его солнце, и солнце отражается в его волосах. Они защитили первую часть проекта, и Кавех смеется, а еще тянет Аль-Хайтама за руку — за собой. Аль-Хайтам пойдет за ним куда угодно. — Надо отметить! — говорит Кавех довольно и встает на носки, расхаживая так. Он такой свободный. Такой счастливый. Рядом с ним кажется, что они свернут горы. — Я хочу мондштадского вина… и я могу сделать закуски! — Ты… не собираешься отмечать всей группой? — неловко и недоверчиво спрашивает Аль-Хайтам, а Кавех смеется и кружится вокруг него. — Потом! С ними — потом. Сегодня я хочу быть с тобой. — Со мной? — переспрашивает Аль-Хайтам и хлопает ресницами. — Как свидание? Кавех смеется, и его коса золотится на солнце. — Ты иногда такой смешной, младший, — важно говорит он и тычет Аль-Хайтама в нос. Аль-Хайтам почти чихает и трет переносицу. — Свидание? Со мной? Зачем тебе? Это было глупой идеей. По-настоящему глупой. И щеки глупые, они краснеют. Аль-Хайтам убирает руку. Кавеха любят все. Он золото Академии и Светоч Кшахревара. Его внимания пытаются добиться парни и девушки. А Аль-Хайтам… просто Аль-Хайтам. Он никогда не стремился быть кем-то. И сейчас не будет. У Кавеха глаза горят на солнце, но еще он смешно щурится, когда тени от длинных ресниц не хватает, чтобы не слепило. — Ты на спор, да? — Кавех касается плеча Аль-Хайтама. Он много касается. Нужно это сохранить. — Слушай, на что хоть спорили? Рот открыть трудно. Каждое слово может стать ошибкой. — На бутылку мондштадского вина, — отмахивается Аль-Хайтам, цедя слова, и Кавех прикрывает рот. — Дорого! Слушай, — он вздергивает подбородок. — А давай правда сходим на свидание? Потом разопьем вместе. Отметим проект, и… От следующего прикосновения Аль-Хайтам уворачивается. Расплавленный флогистон в глазах Кавеха расширяется. Это ошибка, это с самого начала было ошибкой, и. Аль-Хайтам сам вскидывает голову. — Если ты пойдешь со мной на свидание, то только потому, что сам захочешь. Кавех греется в лучах солнца и своей славы, делится этим солнцем с каждым, кто оказался рядом, только Аль-Хайтам не хочет быть этим «кем-то». Он уже ничего не хочет. Только чтобы солнце не погасло. — Ты серьезно, да, — у Кавеха вздрагивает голос. Аль-Хайтам красив, на свой собственный скромный вкус, но он ниже Кавеха, и толстоват, и его, конечно, знают в Академии — но его с детства тут знают. Его имя было громким, еще когда он в первый раз взял книгу в доме Даэны. Он все равно не выглядит как… подходящий партнер. — Мы можем забыть эту неловкую ситуацию, — сухо говорит Аль-Хайтам, и Кавех быстро-быстро качает головой — а потом берет его щеки ладонями. — Нет, ты что, просто, я, ты понимаешь, — Кавех привычно давится словами, только когда Аль-Хайтам пытается отдернуться, в его лицо впиваются ногти. — Нет, подожди немного, просто… это же ты? Я не думал, что нравлюсь тебе. — Ты всем нравишься, — бесстрастно отмечает Аль-Хайтам, но Кавех утыкается лбом в его лоб. — Не все меня видят! Ты видишь, как я ем, и как я заставляю себя есть, какие у меня ужасные руки после отчетной недели, ты видел меня, когда я тогда отравился, и, ты же видишь… другого меня! Другого Кавеха. Солнце, которое обернуло все лучи на тебя. Его улыбку. Его радость. И его слезы, особенно в день годовщины смерти его отца, когда они провели сутки, переплетаясь телами — но не сказали друг другу не слова. — Я, наверное, люблю тебя, — задумчиво сообщает Аль-Хайтам. — И я… — Мы идем на свидание! — Кавех отстраняется и протягивает руку. — Прямо сейчас! Я знаю чудесное место! Великая Властительница, я так рад, что это ты, я давно на тебя смотрю, и… давай. Давай попробуем! Тепло расплывается в груди, и Аль-Хайтам почему-то улыбается. Ему слишком тепло. Слишком хорошо. — Давай… только мы сейчас не вылезем из правок. Давай сходим… когда проект закончится? — Давай, — Кавех живо кивает, тут же отвлекаясь. — А сейчас просто выпьем. Я угощаю! Кавех очень просто относится к деньгам. И никогда их не считает. Зачем. У него же все есть. «…нет, не так» * * * «Она плавает в формалине» Кавеха приходится вытащить под дождь, чтобы он смог говорить. Кавех ежится и обнимает себя, пытаясь укрыться. Кавеху не укрыться — Аль-Хайтам держит его прямо перед глазами, трясет за плечи. Он прикасается к Кавеху слишком сильно. Он не касался его четыре года. И тем не менее, только руки Аль-Хайтама удерживают его. Он даже не понимает, насколько Кавех пьян. Он даже не понимает, насколько Кавех хочет так стоять — жалкий, промокший и со взглядом, в котором погасли звезды. Аль-Хайтам теряет дар речи, зато Кавех его находит. — Тебе весело? — спрашивает он хрипло, небрежно. — Должно быть весело. Тебе должно быть хорошо, когда мне плохо. Кавех истощал. Его острые скулы не готовы порезать — они готовы указать, сколько же времени этот человек не ел нормально. У него серые круги под глазами. У него волосы распушились и не помещаются в короткую косу — все, что осталось от его волос. Говорят, Светоч Кшахревара отрезал себе косу на публике, просто ножницами, будто не вынеся расставания. — Мне не весело, — шепотом говорит Аль-Хайтам, но слова его сносит ветер. Кавех горбится. — Холодно, — жалуется он и ежится сильнее. — Купи мне выпить. — С тебя хватит, — отбивает Аль-Хайтам с большой дозой равнодушия, и Кавех улыбается. А потом смеется. — А я думал, ты пришел за своим свиданием, — заговорщески говорит он, и в его глазах нет ни искры смеха. — Зачем ты здесь, Аль-Хайтам? Если тебе не весело. Аль-Хайтам опускает его, и Кавех едва не оседает на холодный камень. Но держится. Каким-то чудом — держится. — Кавех, — пробует Аль-Хайтам, но ком встает в горле. Кавех сам сглатывает. И трясет головой. — У меня все хорошо, — отрезает он резко, безжалостно. — Ты для меня никто. Не лезь ко мне. Кавех — падший король, последний осенний лист перед заморозками где-то в холодных странах. Но в Сумеру нет зимы, и Кавех дрожит на ветру, не в силах найти покой. Аль-Хайтам мог бы сказать так много. Он с Хараватата. Он знает, как говорить на разных языках. Кроме языка Кавеха. Он — загадка. — Говорят, ты живешь у Ламбада, — беспечно говорит Аль-Хайтам, и Кавех дергается. — Кто говорит? Я… ничего такого не было! Где твой дом, Кавех? Почему ты вынужден жить здесь? Правда ли то, что удалось выбить из уставшего Ламбада? — Правда, что ты попался на зуб Сангема-Бай? — Дори хорошая! — возмущается Кавех и вдруг всхлипывает. — Дори… самая лучшая… если бы не она, Алькасар-Сарай бы… Он дрожит всем телом, и Аль-Хайтам набирается смелости, чтобы взять его за руку. Ледяную, обессиленную руку. — Ты отдал все, что у тебя было? — Не отдал душу, — Кавех улыбается. — Заберешь? Аль-Хайтам сжимает его руку до боли — до собственной боли — и делает шаг назад. Кавех послушно идет за ним. И еще раз. И еще. — Кавех, — губы не выговаривают это слово, будто бы им давно запретили. — Кавех. Пойдем домой. И Кавех идет — послушно, смаргивая дождь, будто не имеет больше ни своей души, ни целей. Утром он не вспомнит этот разговор. Он проснется в пледе на кровати, которая четыре года была пустой. Он выйдет, робкий и доломанный, и посмотрит на Аль-Хайтама как на самый страшный ночной кошмар. Аль-Хайтам положит перед ним договор аренды. Четкий, ясный, с посильной суммой. Сдавать Кавеху его же дом — это почти что весело. Но Кавех потерял на него любое право. Кавех и на Аль-Хайтама потерял любое право. Теперь — только так. Кавех подписывает этот договор ярким пером из своих волос. Будто бы это все яркое, что осталось в нем. Будто душой он остался в пронзительном дожде и невысказанном крике “зачем ты так со мной”. Затем. Однажды полюбив, Аль-Хайтам не отступится. * * * “У меня ее лицо, ее имя, свитер такой же синий, никто не заметил подмены” — Все в порядке! Кавех сгребает чертежи в охапку. Он носится по комнате, собирая принадлежности, а Аль-Хайтам смотрит на него из-под чашки кофе, который Кавех, кстати, и варил. — Ты спал от силы три часа, — замечает Аль-Хайтам. — Ты решил, что ты осел? — Сам ты осел, — отбивает Кавех, сфыркивая прядь волос с носа. — Я просто хочу все успеть. Мне пора, пока! Кавех все успевает. Кавех улыбается и ходит на встречи с заказчиками. Кавех берет новые проекты. Кавех чертит и пачкается в чернилах. Кавех готовит ужины, и они даже едят вместе, едва разговаривая. Кавех плачет в ванной, когда думает, что Аль-Хайтам не слышит, а еще пьет каждую пятницу, и каждую пятницу — вчерную. Они никогда не говорят о том, что Аль-Хайтам его забирает. Никогда. Аль-Хайтам несет его, закинув руку на плечо, и Кавех тихо смеется, лапая его плечи. — Все просто прекрасно, — трещит он довольно. — У меня три новых заказа… я не задержу аренду в этом месяце… все будет отлично! Потом Аль-Хайтам умывает его, и Кавех вредничает, не желая чистить зубы. А потом — падает прямо в одежде на кровать, поджимает подушку к груди и сворачивается дурным клубком. Не говорят. Да. Конечно. С утра субботы Аль-Хайтам всегда готовит сытный завтрак, и Кавех набрасывается на него так, будто всю неделю не ел. Он облизывает пальцы — так, как не делает больше ни перед кем, пьет воду, и еще воды, а потом лежит на диване, закинув ноги на стену, и “откисает”. По словам Кавеха. Суббота — его единственный выходной. Он много болтает, и достает Аль-Хайтама, и все у него замечательно и чудесно, нет у него никаких проблем, и не пьет он из раза в раз все больше. У Кавеха совершенно точно не вырабатывается толерантность к алкоголю. Кавех совершенно точно не заваливает себя под проектами. Но он держит взгляд. Он делает вид, что все в порядке. Он несет свою ношу гордо, и долги его практически не уменьшаются. Сколько лет Кавех будет выплачивать Дори свою долю, лет тридцать? Аль-Хайтам не уточнял, сколько там миллионов моры — а дело исчисляется именно миллионами. Может, вложись Аль-Хайтам всем имуществам, он покрыл бы долг, но он Кавеху никто и не обязан так делать. Тем более, что Кавех не стесняется об этом напоминать. Каждый раз, когда Аль-Хайтам думает, что их отношения стали нейтрально-соседскими, он подначивает Кавеха, а Кавех отвечает ядом, самым лучшим, собранным для Аль-Хайтама: — Кто ценит мнение простого секретаря, — или: — Ты забываешься, думая, что мне интересно, — или: — Я съеду, как только смогу. Аль-Хайтам отвечает не менее ядовито — на этом они и существуют, так они и живут, притворяясь, что никогда не были знакомы. Они никогда даже не целовались. Между ними и не было ничего — кроме глупого приглашения на свидание, которого никогда не состоялось. Один раз Аль-Хайтам покупает домой цветы, и Кавех воркует над вазой, но они оба притворяются, что цветы ни в коем случае не для Кавеха. В один день Аль-Хайтам не забирает Кавеха из таверны, и приводит его Ламбад, точно зная адрес. Кавех смотрит обиженно и уязвленно, но все равно улыбается — конечно, все так и должно быть, никому не должно быть до Кавеха дело. Аль-Хайтам отпаивает его водой и держит головой на коленях, но Кавех этого, конечно, не помнит. Или притворяется. Кавех — отличный лжец. Самый лучший на свете. Иногда Аль-Хайтам думает, что Кавеха нужно просто отпустить. * * * “Я, наверно, что-то не то играю, я не знаю, кто эти люди, улыбаюсь немного странно” Аль-Хайтам единственный человек, который знает простую истину: чем громче Кавех смеется, тем ему хуже. Они играют в карты, Кавех травит свои лучшие шутки и теребит косу, заколка выпадает, а он даже не подбирает ее. Сайно бросает дайсы, а у Кавеха дрожат руки, но на это, конечно, тоже всем плевать. Или они не настроены читать Кавеха так же хорошо. Им не нужно. Им неважно. Аль-Хайтам встает из-за стола. — Доведешь меня до дома, — велит он Кавеху, пока тот хмурится. — Я выпил. Лишнего. Тигнари подтрунивает, Сайно смеется, а Кавех смотрит только на Аль-Хайтама — и, конечно, соглашается. Только уже на улице начинает сомневаться. Смотрит из-под челки. — Не так много ты и выпил. — Ты хотел уйти, — задумчиво замечает Аль-Хайтам, и Кавех дергается. — Ничего я не хотел! Мы хорошо сидели! — Кого из нас двоих ты пытаешься обмануть? Кавех гордо отворачивается. Он выпрямляет спину, выдыхает, и его руки снова бьет дрожь. Так хочется сжать и притянуть к себе. Так хочется. — Не твое дело, как я себя чувствую, — обрубает Кавех и молчит весь остаток дороги. Но Аль-Хайтам наливает ему воды. Просто так, по своей воле, подает стакан. Кавех вздрагивает от этого мельчайшего проявления внимания и сжимает стакан. А потом он падает — просто выпадает из ослабевшей руки, а потом врезается мимо ковра и разлетается на осколки. Всего лишь стакан. Ничего такого. Кавех выдыхает, а потом начинает рыдать в голос. Аль-Хайтам не понимает. Совсем. Как и не понимает, что ему делать. Кавех отпнет его в сторону за любую попытку помочь, но не помочь нельзя. Кавех сгибается, зажимает себе рот, а потом, конечно, пытается сбежать. Аль-Хайтам перехватывает его. Грубо, сильно, больно. Аль-Хайтам прижимает Кавеха к себе и наверняка ранит его сейчас своими руками, просто это не то, что важно. Кавех не слабый, Кавех бьется, как птица со сломанными крыльями, и все же вырывается — чтобы упасть на пол, рядом с осколками. Он улыбается. Конечно, он улыбается. — Отпусти меня, — шепчет Кавех сквозь слезы. Аль-Хайтам слепо моргает. — Но я тебя не… — Нет! — голос Кавеха срывается на отчаянный крик. — Нет, не так! Отпусти меня, не трогай меня своей заботой, не трогай меня вообще! Ты не должен быть ко мне добр! — Хм, — Аль-Хайтам делает медленный выдох. И опускается рядом. Призывает свои зеркала — чтобы смотреть на Кавеха через них, не напрямую. — Не тебе решать, что мне делать. — Я по горло сыт смешанными сигналами, — шипит Кавех. Хорошо, что хотя бы не плачет. — Что тебе вообще от меня нужно? На этот вопрос нет правильного ответа. — Хм, — повторяет Аль-Хайтам и тянет на языке. — Ты обещал мне свидание. Кавех осекается и вообще перестает издавать звуки. А потом икает. — Свидание? — растерянно повторяет он и привычным, знакомым жестом тянется назад, чтобы потеребить косу, которой больше нет. — Серьезно? Ты помнишь? — А почему я должен забыть? — Аль-Хайтас поднимает брови. — Это было сказано весьма однозначно. — Просто я, — Кавех начинает заикаться. — И это не… не твой коварный план, чтобы вывести меня из себя? Аль-Хайтам пожимает плечами. — Мне нравится выводить тебя из себя. — Это другое, — отмахивается Кавех и вздрагивает всем телом. — Я все еще тебе нравлюсь. Поэтому ты со мной здесь. Это грозит зайти на нехорошую территорию. — «Нет» — валидный ответ, — Аль-Хайтам отодвигается немного назад. — Ты и тогда был не в восторге от идеи. — Ты сказал, что меня любишь, — Кавех хрипло смеется. — Я бы для тебя тогда горы свернул. Они переглядываются — в молчаливой мысли о том, что им не вернуть все, что было между ними. Солнечный день никогда не наступит. Они не защитят проект. Ничего больше не будет. А потом Кавех айкает, случайно опустив руку в осколки, и по его пальцам растекается кровь. Аль-Хайтам прикладывает ладонь к лицу. — Это было ожидаемо. — Да конечно, — взвивается Кавех. — Для великого секретаря Аль-Хайтама все ожидаемо! Нельзя, например, дать мне воды и бинт? И пинцет! Аль-Хайтам ногой открывает кухонный шкафчик и достает аптечку. Даже встает за водой. Молча. Кавех поскуливает, когда Аль-Хайтам убирает осколок, и не дышит, пока он бинтует ладонь. А потом Аль-Хайтам наклоняется и прижимается губами к тугой поверхности бинта. Кавех вздрагивает, но молчит — а потом свободной рукой поправляет на Аль-Хайтама наушник. — Ладно, — тихо выдыхает он. — Ладно, пошли на свидание. Ты угощаешь. И место выберу я. — Будешь должен, — говорит Аль-Хайтам и, прежде чем Кавех взвивается, за секунду до коротко глупо тыкается губами в его губы. Это ужасно даже для первого поцелуя. Кажется, Кавех не против отдать этот долг — хотя бы первые секунды. — Не так, — возмущается он, а потом раскрывает губы Аль-Хайтама языком и берет за щеки, не давая отстраниться от силы своего напора. Аль-Хайтам дрожит, но даже не думает отстраняться, только как-то снова глупо цепляется за Кавеха, не зная, куда деть руки. Ничего. Кавех знает. Он переставляет их себе на спину и на талию. И целует. Целует. Целует. Как будто бы здесь и сейчас Кавех настоящий.