клюква.

За несколько часов до полуночи Рунбора стоит у своей лошади и думает, как же ему не хочется ехать. Очередное собрание закончилось срочным отправлением на зачистку, и ехать надо прямо сейчас, в потёмках, и никак иначе. Конечно, он понимает, что это важно, что могут пострадать люди. Да и причина не в лени. С причиной они сегодня увиделись впервые за полтора месяца, и только за столом собрания. Усталый и опоздавший, тот влетел вместе со снегом на воротнике алого плаща и с запахом северных, чужих земель. Айвен тут же перехватил его, ввёл в курс дела, и причина лишь бросил на Рунбору голодный взгляд, который рыхлой тоской осел на коже. Айвен видит, но он не может позволить больше нескольких коротких секунд, пока говорит с Игликом. К Рунборе подходят. Он знает, что наваждение уже лежит на плечах, скрывая лишнее от глаз ордена, и поднимает руки. Пальцы касаются плеч и сжимают грубую алую ткань. Губы к губам. Жадно и голодно. Холодные руки сжимают завязки хвоста на затылке в кулак. По телу Рунборы прокатывает дрожь. Он хочет, хочет себе и только себе сейчас. Но у них только пара мгновений. Рунбора проводит пальцами по холодной щеке, впитывая чужой его народу мороз, может быть, родной бледной коже. Из под поцелуев отстраняются и смотрят своими невозможными синими матовыми глазами. Минуту назад они узнали, что Рунборе нужно будет ехать. Даже не после собрания, а за два часа до окончания. Они ничего не смогут с этим сделать, ничего, потому что безопасность людей первостепенна для обоих. В пустом дворе он проводит рукой по седлу, стряхивая скопившийся снег. Крупные хлопья крыли всё вокруг. Будто кое-кто зиму принёс с далёкого севера. До этого мороз щедрился только на колючую метель. Он поднимается в седло. Хочется спрятать руки в перчатки, которые в седельной сумке, чтобы сохранить воспоминания прикосновений. На неделю. Он уложится в семь, нет, в пять дней, а потом хоть из-под земли достанет, но найдёт и никуда не отпустит. От тоски всё внутри сворачивается в узел. Хочется просто увидеть и услышать, но не такого, который сидит сейчас за столом, холодным, режущим взглядом изучающего карту. Живого и любящего. Потому что знает, что он умеет, видел буквально только что. От обожания во взгляде хотелось спрятаться, но не куда-нибудь подальше, а прямо в чужую грудь, под рёбра и к сердцу со шрамом, чтобы согреться. Руки холодные, а сердце тёплое, и очень мало кому дано узнать, насколько. От этого тепло только ценнее. Очень хочется коснуться собственных губ, будто проверяя, не приснилось ли. Всякое бывает после долгой разлуки. Карракс ворчливо кричит где-то наверху, над головой. И тут он слышит, как хлопают створки двойных дверей. Лоргон слетает со ступеней, оказывается рядом, попадает ногой в пустое стремя и рывком поднимается. Холодную руку — под верхнюю куртку и на спину, ровно между ремней. И снова целует, притягивая к себе. Напористо, но без страсти, чтобы не распалить, сминает губы, вылизывает и кусает. А Рунборе так хочется остаться в этих руках, и чувствует, как тает выдержка, будто слеплена из хлопьев снега. — Я так никуда не уеду, — говорит тихо, пока его кусают острыми зубами за линию челюсти, и смотрит в тёмное небо. Ответа не получает, они и так знают, что уедет. — Откроешь после полуночи. Через час, — в ладонь холодные пальцы вкладывают плотный кожаный мешочек. Материал настолько плохо гнётся, что нельзя определить содержимое. Рунбора придерживает его руки в своих. Оставить хотя бы призрачный след тепла. Задержаться на мгновение в объятиях, чтобы и Лоргону хватило этих следов до следующей встречи... От Рунборы отстраняются. — Я буду у тебя через два дня. Закончим вместе и дальше разберёмся, — спрыгивает, руку держит на тёплом боку лошади. — Но... — Господин Лоргон, вас зовёт господин Айвен! — высовывается чей-то оруженосец. Пора расстаться, нельзя заставить остановиться время. — Я уложусь, просто будь у воды. Я найду тебя. Да сохранит в пути тебя Высший. Это последнее, что он слышит от Лоргона. Тот разворачивается и идёт ко входу. Спокойный, собранный и холодный, будто не от него сейчас у Рунборы болят влажные зацелованные губы. Дышать стало легче. Втягивает морозный воздух и трогает лошадь. Конечно, он не выдерживает час. Как только скрывается среди деревьев, пускает кобылу шагом и разматывает завязки. Сладость узнаёт сразу же. Небольшие шарики, похожие на снежки. Откуда только достал. Высыпает на ладонь несколько штук. Хотя с талантами Лоргона он вообще мог их сам сделать. Было бы время. Кладет приторно сладкий шарик на язык и ломает сахарную корку о нёбо, перекатывая во рту кислятину. Представляет, как ловкие музыкальные руки катают маленькие шарики, и чувствует, что его ведёт. Просто от желания касаться и видеть. Интересно, что за повод... почему именно после полуночи... а какое сегодня число? Вспоминает слова Айвена, который на собрании без конца перечислял даты. Тринадцатое февраля, а после полуночи... В груди вдруг селится хрупкое, непривычно невесомое нежное ощущение. Такой простой подарок по поводу, но настолько неожиданный. А ведь сам забыл начисто... Лоргон — искусный лжец, и он умело прятал в себе совершенно неподходящий ему язык любви — подарки. Честно, он в принципе не похож на человека, который умеет выражать свою любовь намеренно, а не случайно. А тут оказалось, что мало того, что умеет, так ещё и очень изящно это делает. Сколько раз Рунбора получал спонтанные, такие мелкие сюрпризы, спрятанные в карманы после объятий, на стол куда-нибудь между чернильниц, бумаг и подсвечников, или в мастерской. И Лоргон никогда о них не напоминал, но каждый раз губы его ломались в довольной улыбке, когда Рунбора находил подарок и благодарил. Мешочек мучительно экономно исходит к вечеру второго дня. Этого вполне достаточно, чтобы тоска не сжирала, но голод перебить не может. Поэтому при встрече уже он почти съедает бледные губы, оставляя на них сахар и кислоту.