Её долго и счастливо

Тёплый зимний субботний вечер затянулся уютной темнотой за окном, оттенённой лишь мягким светом гирлянд, оплетающих камин в гостиной Свон-Миллс. На экране телевизора сменялись сцены очередного рождественского фильма, но внимание семьи уже давно сместилось с него на тихое, уютное общение. Эмма лежала на диване, а Реджина устроилась выше, прислонившись спиной к спинке дивана и положив голову на плечо жены. Эмма нежно обнимала её, ладонь покоилась на едва заметном, но таком значимом округлении под мягким свитером Реджины. На четвёртом месяце животик стал явным, но ещё небольшим, тайным знаком, который они с удовольствием замечали каждый день. Генри, их шестнадцатилетний сын, развалился в глубоком кресле, попивая из кружки густое какао с зефиром. Он что-то увлечённо рассказывал о сюжетных дырах в фильме, жестикулируя свободной рукой. — Мама, но если у него была волшебная монетка с самого начала, зачем он потратил полфильма, чтобы… Он умолк, заметив, что его вторая мама его уже не слышит. Реджина, укутанная в пушистый плед до самого подбородка, тихо и ровно дышала, её губы были слегка приоткрыты. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Она погрузилась в сон внезапно, как это часто бывало в последнее время — гормоны делали своё дело, и королева-мать Сторибрука могла заснуть где угодно и когда угодно. Эмма и Генри переглянулись. На лицах обоих появились одинаковые, тёплые и немного умилённые улыбки. — Снова спит, — прошептал Генри, отставляя кружку. — Снова, — так же тихо ответила Эмма, ещё бережнее притягивая к себе Реджину. Она почувствовала, как под её ладонью, лежащей на животе жены, что-то слабо шевельнулось. Лёгкое, едва уловимое трепетание, похожее на порхание бабочки. Дыхание Эммы замерло. Это было не в первый раз, но каждый раз казалось чудом. — Генри, иди сюда, тихо, — позвала она сына. Он подошёл и присел на край дивана. — Положи руку вот сюда, — Эмма аккуратно сдвинула свою ладонь и взяла руку сына, чтобы он положил её на живот спящей мамы. Они замерли в ожидании. Прошло несколько долгих секунд. И снова — лёгкий, чуть более уверенный толчок изнутри. Глаза Генри округлились, и его улыбка стала ещё шире. — Чёрт возьми, он сильный, — пробормотал он, сияя. Он всё ещё говорил «он», хотя они намеренно не узнавали пол, мечтая о сюрпризе. Реджина, почувствовав, наверное, чужое прикосновение или активность малыша, слабо пошевелилась и прошептала сквозь сон, не открывая глаз: — Он сегодня очень активный… особенно когда мамочка хочет спать. Она сонно прижалась лицом к шее Эммы, делая её кожу тёплой. — Спи, дорогая, — нежно прошептала Эмма, целуя её в макушку. — Мы его уже на караул поставили. — Ммм… — пробормотала Реджина. — И чтобы по стойке смирно… Королевский приказ… Её дыхание снова стало ровным и глубоким. Эмма посмотрела на сына, который всё ещё не убирал руку, словно заворожённый. Она накрыла своей ладонью его руку поверх свитера Реджины. — Она так устаёт сейчас, — тихо сказала Эмма, и в её голосе смешались восхищение, нежность и лёгкая тревога. — Но она счастлива, — так же тихо ответил Генри. — Вы обе счастливы. И я тоже. Он осторожно убрал руку, натянул на плечи мамы сползший плед и встал. Подошёл к телевизору, выключил его, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине и ровным дыханием Реджины. — Я пойду наверх, мама. Спокойной ночи. Он наклонился и поцеловал Эмму в щёку, а потом, после секунды колебаний, нежно поцеловал в лоб спящую Реджину. — Спокойной ночи, сынок. Когда Генри скрылся на лестнице, Эмма осталась одна со своей спящей женой. Она смотрела на огонь в камине, на мягкий свет гирлянд, чувствовала под ладонью живое чудо и вес любимой головы на своём плече. За окном тихо падал снег, укутывая Сторибрук в белое, пушистое одеяло. И в этот совершенный момент тишины и покоя Эмма Свон-Миллс поняла, что её «долго и счастливо», которое когда-то казалось несбыточной сказкой, обрело тёплую, дышащую, самую настоящую форму. И оно лежало вот здесь, доверчиво прижавшись к ней, — с небольшим животиком, тёмными ресницами и её сердцем, бьющимся где-то между ними.