Любовь, замешанная на кордите

      Комната Энджина плавно окутывается послеполуденной истомой. Солнечный приглушённый свет, густой, как карамельный сладкий-сладкий сироп, просачивается сквозь жалюзи, рассекаясь на тяжёлые золотые полосы, которые лениво начинают ползать всему: по голому полу, по спинке черного кресла, по старым страницам открытой книги, над которой склоняется Тамзи. Он сидит, поджав босые длинные ноги, в чёрной футболке Энджина, слишком широкой на его узких плечах, и с маниакальной сосредоточенностью вчитывается в зачеркнутые строки. Тишину нарушает лишь редкий шелест бумаги, размеренное тиканье настенных часов и далёкий, приглушённый шум их штаба, в котором Энджин сейчас поглощён скучной, но необходимой работой. Сэмиу чуть ли не за шкирку тогда достала Энджина из его комнаты, в которой тот от нее спрятался, лишь бы не заниматься этой бумажной волокитой.       Тамзи, полностью погруженный в собственные мысли и информацию, полученную из книги, не слышит, как бесшумно приоткрывается окно; не чувствует, как в комнату врывается тонкая струйка инородного воздуха, пахнущего металлом и бетоном с улицы. Тамзи на мгновение отвлекается, хватая карандаш, который лежит за ухом, и наклоняясь над книгой, чтобы что-то подчеркнуть в ней. И в этот миг на подоконник, мягко, словно кошачья тень, опускается хрупкая фигура.       Красные волосы, обычно собранные в тугой хвост, теперь стекают огненным водопадом по телу, падая каскадом и вспыхивая в косых лучах кроваво-медными отблесками. Ярко-зелёные глаза, холодные и плоские, как у рептилии, безошибочно находят цель. Девушка делает всё тихо, не произнося ни слова. Рука с компактным матовым пистолетом, оснащённым глушителем, плавно поднимается и прицеливается.       Первое, что долетает до слуха Тамзи, — легкий, но чёткий щелчок, будто на сухую ветку наступили ботинком. Он, слабо понимая, поворачивает голову в сторону окна и тут же открывает глаза в немом шоке. Сам выстрел звучит как сдавленный хлопок, будто лопнули мыльный пузырь прямо перед носом. Тамзи вздрагивает, отброшенный к спинке кресла. Ощущение — словно кто-то раскалённым из-за зноя ломом ударил его в бок, вишибая весь воздух из лёгких. Острая донельзя, почти жгучая, выжигающая рассудок боль расцветает ярко красным бутоном в его боку, сковывает мышцы медной, ржавой проволокой. Тамзи беззвучно ахает и падает на пол, ударяясь затылком об угол рядом стоящей тумбочки. Второй выстрел приходит в левое бедро. Третий — насквозь пробивает правое плечо, и тело дёргается, будто марионетку подняли и резко опустили за ниточки. Едкой боли он уже не чувствует, она липко растекается внутри, тупо подвывая. В глазах пляшут тени, которые черными пятнами застилают вид, а в ушах звенит высокая, пронзительная, как будто на грани крика нота. Он лежит, раскинув раненые конечности, и наблюдает, как по серому полу от него ползет тёмно-алая, почти чёрная в этом свете лужа, тщательно всё вылизывающая. Она кажется невероятно теплой, какой-то странно уютной. Кровь медленно растекается, обнимая пыльный бетон, впитывая солнечные распластавшиеся полосы.       Риё спрыгивает с подоконника, её движения, словно у кошки, бесшумны и грациозны. Она делает ещё два шага, медленно наблюдая за телом, у которого не осталось ни воли к жизни, ни сил сопротивляться. Девушка наводит оружие на центр спины, где под тонкой тканью угадываются позвонки. Тамзи тяжело и шумно дышит, зажимая рану около ребер немеющими пальцами. Он кривит губы, пытаясь вдохнуть, и смотрит, как его собственная жизнь уходит в щели на полу, впитываясь в трещины. Тамзи прикрывает веки, молча прощаясь, потому что сейчас должен быть последний выстрел. Контрольный выстрел. Он прекратит его мучения.       В дверь с оглушительным грохотом врезаются. Не открывают — именно врезаются, почти срывая с петель кусок дерева. В проёме стоит Энджин, залитый противным светом из коридора. Лицо из взволнованного медленно превращается в маску чистого и немого ужаса. Жёлтые глаза мечутся от бледного, искажённого в агонии Тамзи на полу, к луже, к окну, к Рию. Он останавливает на ней свой бешеный взгляд, на ее пистолет в аккуратной ладони. Он вспоминает свой наказ, которого ослушалась девушка.       — Риё! — и это нечеловеческий голос, не плачь, а рев подбитого зверя, вырвавшийся из самых глубин грудной клетки. — Я же запретил тебе пользоваться огнестрелом... Запретил! — он кричит на девушку, которая отходит к окну и останавливается около него, заглядывая через плечо на происходящее.       Энджин не следует за ней, он падает на колени, с хлюпающим звуком пачкая штаны кровью, и прижимает к своей груди обмякшее, из-за того и тяжелое тело. Большие сильные руки, привыкшие к нежности и жестокой ласке, судорожно пытаются заткнуть раны Тамзи. Но кровь, горячая и непрекращающаяся, алыми каплями просачивается сквозь пальцы.       — Что ты наделала?! — шепчет Энджин, не отводя взгляда от побелевшего лица, синих губ и прикрытых, теряющих фокус глаз.       Риё медленно, с преувеличенным спокойствием крутит в пальцах пистолет. Её зелёные, словно стеклянные и безжизненные, глаза без единой искры цепляются за эту сцену: всегда могучий Энджин сейчас дрожит, как в лихорадке, и обливается кровью того, кого он держит в объятиях.       — Он предатель, — её голос ровный, колючий, почти скучающий. Она, фыркнув, откидывает прядь медно-рыжих волос. — Тебе ещё следует сказать спасибо, что я не успела застрелить эту дрянь, — она поворачивается к окну, одним ловким движением перенося ногу через раму.       — Риё! — ревет Энджин, но в его крике уже нет прежней силы, уверенности. Только липкий, разъедающий ужас осознания.       — Разберись с ним. Или тогда уж с нами, — холодно бросает девушка через плечо и растворяется в слепящем свете за окном, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха и запах кордита.       Комната снова наполняется тишиной, но теперь она иная: густая, навязчивая, давящая, наполненная хлюпающим, прерывистым дыханием Тамзи и тяжелым стуком собственного сердца Энджина. Он продолжает сжимать раны руками, которые сейчас по локоть в крови. Лицо окроплено алыми брызгами.       И вдруг по его щеке, смешиваясь с каплями пота и кровавыми созвездиями, скатывается слеза. Потом вторая, совершенно тихая и беззвучная, без резких вздохов или завываний. Он плачет с выражением леденящей ярости на лице, будто слёзы просто ещё одна форма гнева, вытекающая наружу.       Тамзи, сквозь накатывающую волну тошноты и тумана в сознании, ловит это. Он всегда это делал, улавливал малейшие изменения в поведении Энджина и помогал ему. Взгляд, уже мутный, пытается сфокусироваться на мокрой щеке. Он слабо шевелит не простреленным предплечьем, касаясь пальцами руки Энджина.       — Зачем… слезы? — шепчет он своими бескровными губами, и каждое слово даётся ему с неимоверным усилием, будто вытаскивают прямиком из грудной клетки, наполненной осколками. — Я же… жив…       Энджин вздрагивает, словно его хлестанули чем-то очень тонким и гибким. Он закрывает глаза на мгновение, а когда открывает, в них плещется безумная, сошедшая с ума буря: боль, ярость и та самая проклятая нежность. Он наклоняется ниже, так, чтобы его лоб почти упирается в лоб Тамзи, а слёзы капают прямо на бледные запавшие щёки.       — Потому что, — его голос колется, крошится, становится низким, хриплым и невероятно тихим, будто это признание выжигает ему сейчас гортань, — потому что я люблю тебя до одури. До безумия.       Он делает паузу, втягивая воздух, пахнущий железом и смертью.       — А ты… ты играешься жизнью Рудо. Манипулируешь ею. И я... я не знаю, кто ты. Кого я так люблю.       Это звучит не как обвинение, а как приговор. Как констатация факта, которая страшнее любой пули. Энджин плачет, держа на руках того, кто был его и раной, и бальзамом, и любовью всей жизни, и самым чудовищным её предательством. И не отпускает. Не отпускает даже сейчас, зная правду. Кровь продолжает сочиться сквозь его пальцы, тёплая, как та самая «вязкая» любовь, что теперь отравляет его изнутри.