Цвета сквозь тюль

      По нервному, обычный летний вторник или среда, может, вообще воскресенье… Какой сегодня день? Без понятия. Ведь влюблённые люди не видят времени, не чувствуют его. Влюблённые прощают и принимают друг друга до глупого, бездумно. Тэхён тоже прощает и принимает Чонгука, своего молодого человека, с которым они вместе вот уже восемь лет. Он прощает и принимает его красивую улыбку, посвящённую только ему, Тэхёну, многочисленные подарки, ласковые поцелуи и нежные слова; прощает и принимает его грубость, его жестокость; прощает и принимает все побои, грязные слова, все синяки, царапины, ожоги, все проверки телефона, его ревность. Тэхён любит Чонгука. Чонгук так же прощает и принимает Тэхёна. Его красивые и глубокие карие глаза, его заливистый и искренний смех, его талантливую игру на фортепиано, растекающуюся по всему дому, его бархатные слова любви и боли, его стоны и крики, его истерики, кровавые засосы, что он оставляет на шее, его прощания с домом и возвращения спустя пару часов как ни в чём не бывало. Чонгук любит Тэхёна. И так было всегда: хоть первые полгода отношений, хоть все восемь лет, хоть остальные двадцать лет, которые они так же проведут вместе, убивая друг друга. Да, это ненормально. А что сейчас нормально? Каждый решает сам, что для него есть то «нормально». Так и у них. Умираешь? Попробуй воскреснуть и вернуться в свои любимые объятия с ножом за спиной. Дело твоё. Своеобразная вещь, эта любовь. Для одних — что-то высокое, красивое, потрясающее. Для других — как мясо, недожаренное, что хочется выплюнуть, но не можешь, потому что его нужно прожевать как следует. И как быть? Чонгук проводит время на шезлонге у бассейна, прячась под зонтом от испепеляющего солнца. Глазами, сквозь чёрные очки, он держится за любимого человека, в тысячу раз лучше, чем удушающее солнце. Тэхён, будучи полностью обнажённым, легко и изящно плавает в кристально чистой воде, проплывая у её кромки, смотрит на Чонгука. Он останавливается у лестницы, зачёсывая влажные иссиня-чёрные волосы назад. Поправляет тонкие цепочки от Шанель, поднимается по лестнице, виляя бёдрами. Чонгук взглядом съедает его, скользит по каждой косточке, родинкам, по впадинкам, по каждой капельке, застывшей на теле, по татуировке уробороса на изящной спине, по царапинкам, ранкам и синякам с засосами и укусами. Прихватив белое полотенце с шезлонга рядом, Тэхён небрежно вытирает свои волосы, с улыбкой глядя на Чонгука, снявшего с лица очки, на его шрам на правом глазу, оставленный им же, Тэхёном, около трёх лет назад, и счастье, что Чонгук прекрасно видит двумя глазами. Просто очередная ссора, привычная ругань с драками, жалящими словами, желанием уйти из этого дома и больше не появляться никогда. Тогда Тэхён был в страшной истерике, они были на кухне, в его руке — нож. Он ничего не сказал и не говорит до сих пор, с тоской и виной целует зажившую рану почти каждый раз, когда обращает на неё внимание. А эта его улыбка никогда не была ясна. Либо она была лицемерной и фальшивой, либо по-настоящему радостной и счастливой. Есть третий вариант — улыбка фальшивая и по-настоящему счастливая. И последний вариант верный. Он присаживается на край шезлонга Чонгука, укладываясь на его ноги. Его голова лежит на животе Чонгука, а длинные тонкие пальцы переплетаются с его, татуированными. Тэхён разглядывает водную гладь, смотрит на идеально чистую плитку, свои худые ноги. Чонгук кончиками пальцев касается хрупкого тела, нежно ласкает побои, просто глядя куда-то, а потом вновь на Тэхёна, и так по новой. После недолгого сна на шезлонге Тэхён и Чонгук в обнимку идут на террасу, где прислуга уже подготовила обеденный стол. Обслуживающий персонал их особняка уже давно привык к их отношениям, так что никто больше не смеет помогать, защищать, успокаивать или Тэхёна, или Чонгука. Те, кто осмеливался что-то предотвратить или же наоборот помочь, оказывался за высокими заборами территории без гроша в кармане и надежды на хоть какое-то продолжение жизни, прокормление себя и своей семьи. Дико и жестоко, но теперь сомнений нет ни у кого, что кроме уборки в особняке, охраны территории или приготовления пищи что-то нужно. Никто даже не обсуждает такие очевидные вещи, как, например: «Ты видела, что у господина Чона расцарапана вся спина?» или же «Какой кошмар… у господина Кима шрамы от жгутовой верёвки на кистях…». Совершенно обычные случаи для всех вокруг, включая крики, ссоры, ругань и громкие хриплые стоны из их спальни. Они начали встречаться ещё в старшей школе в Корее, всё начиналось с проверок телефона и постоянной ревности для Тэхёна, а для Чонгука — с ложных обвинений в изменах, угроз о том, что Тэхён с собой точно что-то сделает, или же обид без причин. Так как оба из них росли в достаточно обеспеченных семьях, вскоре после окончания университета они переехали в Санта-Барбару штата Калифорния, где живут в огромном трёхэтажном особняке по сей день. Звучит комично. Перед обедом Тэхён решает зайти в гардероб, где надевает свободную белую льняную рубашку, того же цвета и материала брюки и простые чёрные домашние тапочки. Чонгук ожидает его на террасе второго этажа в похожем образе, но ткань шёлковая, ближе к бежевому тону, а на ногах ничего. Блюда стынут, сигарета спешно тлеет между двух пальцев. — Ты долго, — спокойно констатирует Чонгук, глядя на пейзажи огромной зелёной территории, когда Тэхён подходит к столу. — Просто выбирал что надеть, — забирая сигарету из рук Чонгука, так же отвечает Тэхён, следом закурив. — Где твой телефон? Тэхён достаёт из кармана телефон и кладёт его на середину столика, вновь втягивая сигаретный дым. Эти вечные проверки никогда не закончатся, к тому же ему скрывать нечего. Его телефон с началом их отношений без пароля, в полном доступе для всех. Для Чонгука. — Что за номер? — Ты прекрасно видишь, что я не ответил. Я не знаю, кто это, — потушив сигарету о пепельницу. — Он светился и позавчера, и вчера, крошка, — положив телефон на стол и резко схватив руку Тэхёна за запястье, с силой, до боли. Погода нынче прекрасная. Приятный ветерок с лёгким морским бризом, солнце слепит уже не так сильно, просто греет, радует своими лучиками, мило поют птички, и всё кажется таким хорошим. Правда, хочется отдать душу, только бы вечность была такая погода и время года. — Отпусти, — спокойно просит Тэхён, глядя в чёрные глаза напротив. — Ты врёшь мне? — Мудак, — сквозь зубы звучит в ответ с ужасно сильной пощёчиной, от которой из носа Чонгука потекла алая кровь прямо на белоснежную рубашку. Тэхён спешно покидает террасу, спускаясь по лестнице чуть ли не спотыкаясь. Он направляется в одну из спален, в которой царит мрак, чистый интим без всех романтизаций. К чёрту трапезу. Чонгук, вытерев белой салфеткой нос, идёт за ним, медленно, вальяжно. Кровь попала на губы, следом — на язык, и во рту осел неприятный, но знакомый вкус железа. Всему есть ответ: у Тэхёна никогда не было любовников, он никогда не изменял и не предавал Чонгука. Ровно, как и сам Чонгук: в его жизни есть только Тэхён и точка, никаких измен, никаких гуляний направо и налево. Они, пускай и так, верны друг другу. Чонгук тихо заходит в комнату, заперев дверь на ключ. Открывает мини-бар, в прозрачный стакан добавляет лёд и виски. Сделав глоток, наконец-то смотрит на Тэхёна у окна и светлой кровати, за бордовым тюлем. Тот просто смотрит в окно. — Станцуешь? — безмятежно звучит от Чонгука, севшего на диван. Тэхён чему-то улыбается, и эту улыбку он не скрывает. Он выходит из-за тюля, расстёгивая пуговицы на рубашке, крадётся к спинке дивана. Ладонями плавно скользит по плечам Чонгука, по его шее. Одну руку он оставляет на ней, покрытой его же метками и укусами, другой — скользит под свободную шёлковую рубашку, кончиками пальцев касается кожи груди, пресса, местами покрытых чёрными узорами татуировок. Он дышит Чонгуку на ухо, кусает за нежную кожу, ладонью сдавливает ему горло. Тэхён отпускает только тогда, когда проходит около двух минут и Чонгук старается дышать чаще, глубже, а его веки слабеют. Он обходит диван, становясь перед Чонгуком, снимает рубашку, оставляя её, бесполезную, на полу из тёмного дерева. На фоне играет какая-то размеренная мелодия из комнаты неподалёку. За инструментом нанятая прислуга, и, разумеется, её игра не сравнится с тем, как играет на рояле Тэхён. Но сейчас перед ним ненастоящий танцпол, любимый человек, попивающий алкоголь и раскуривающий сигарету, глазами изучающий каждый дюйм его тела. Им двоим это нравится, они на повторе крутятся в этой игре, насыщаясь приятными эмоциями. Тэхён нравится Чонгуку раздетым. Он курит — Тэхён танцует в полумраке, расслабленно, красиво, плавно, ладонями проходясь по худому телу, избавляясь от лишней одежды. Чонгук видит боль на нём, видит её везде: в душе, в глазах. Он не отказывается от неё, исцеляет, ласкает, ухаживает и доставляет новую, жалящую, острую, с нотками тепла. Сняв нижнее бельё, Тэхён опускается на колени, тягуче, пантерой идёт к нему, к Чонгуку, к его ногам. Он останавливается между расставленных ног, ластится, сверкая глазами. Он тянет руки к паху Чонгука, ладонями скользит по торсу, положив голову на колено того. — Безупречный… — шепчет Чонгук с лаской, глядя в нежные глаза напротив. Чонгук не врёт. Он никогда не врал о своих словах красоты и любви к нему. Тэхён — идеал, самая крепкая, неприступная и безумная любовь в жизни Чонгука. Самый святой и чистый, самый грешный человек. Тыльной стороной ладони он гладит Тэхёна по скуле, убирает прядки со лба, с глаз, очерчивает контур носа, подбородка, бровей. Тот ластится больше, словно пушистая кошка, пальчиками осторожно скребёт шёлковую ткань и вновь ведёт себя как кошка, что укладывается спать и мурчит, устраиваясь поудобнее, лапками сминая мягкую подушку под собой, прикрыв глаза. Чонгук нагибается, закрыв глаза и оставив протяжный поцелуй на его макушке. О худобе Тэхёна говорит постоянный стресс, частые нежелания есть, сохранение концентрации на другом, точно не на простых потребностях человека наподобие сна или тех же приёмов пищи, но сказать, что его жизнь находится под угрозой, нельзя. В руках Чонгука он чувствует себя ужасно спокойно, чувствует себя по-настоящему любимым человеком. Чонгук — его семья, теплее всех людей в мире, тот, кто всегда поможет и спасёт, растопчет и признается в любви. Чонгук ещё несколько секунд смотрит Тэхёну в его очаровательные глаза, а следом скользит им по рукам, пальцам Тэхёна, что медленно возвращаются к паху, к ширинке на брюках Чонгука. Тэхён мечтательно улыбается, неотрывно глядя на Чонгука. И тот улыбается в ответ с искренним добром, жестокостью, когда хватает Тэхёна за шею, сжимает её, заставляя того закашляться, хватаясь за запястье, как за порванный спасательный круг, что только поможет утонуть с большим удовольствием. Но Тэхён продолжает держать улыбку, и нет, не из-за страха или испуга. Боль приносит для него своеобразное удовлетворение, даже кайф; в сексе, пускай и за пределами пропитанных страстью постелей, её полно. Чонгук тянет его на себя и сам приближается к губам, почти вгрызаясь в них, получая необходимую дикость вперемешку с кровью в ответ. Тонкая кожа на губах, немного обкусанных самим Тэхёном, надрывается, подарив вновь знакомый вкус на языке. Он сдавливает горло сильнее, продолжая целовать с напором. Воздуха не существует, тело обмякает, всё больше напоминая тряпочку. Чонгук с толчком отпускает, когда губы напротив перестают отвечать на поцелуй, а хватка на собственном запястье полностью ослабевает. Тэхён валится на пол, кашляет, жадно вбирая в себя воздух, зачем-то держась за горло одной рукой, другой — держится за своё костлявое колено, царапая ногтями свою же кожу. — Паскуда, — хрипло слышится через кашель и частые вздохи. Холод слов — это не принцип. Холод слов — это их синтез, и живётся так, вероятно, легче и проще. Чонгук встаёт с дивана, сделав глоток виски, обходит слабое тело, направляясь к кровати. Всего несколько минут или огромное количество часов Тэхён слышит лёгкий звук металла, каких-то шевелений в кровати, звук шагов, то приближающийся, то отдаляющийся. Сквозь боль и сводящее низ живота, ноги и разум возбуждение он не понимает ничего. Перед собой Тэхён видит ноги Чонгука, его босые стопы. Тело понемногу приходит в себя, и распознавать мир вокруг становится чуть легче. Снизу, лёжа на полу и подложив под себя руки, он слышит своё имя, наверное, раз третий. — Встань. — Не могу, — тихо звучит в ответ. Чонгук опускается на колени, осторожно прикасаясь к телу. Мягко поднимает того и берёт на руки, коротко поцеловав в нос. Он несёт Тэхёна на кровать, разглядывая его лицо, трепещущие ресницы, обкусанные губы, каждую родинку на лице. И Тэхён вновь улыбается, устало подняв глаза. Улыбается так чисто и искренне, мягко и очень лично, только для Чонгука. И его улыбка для Чонгука, несмотря на все погрешности, самая любимая. Он кладёт Тэхёна на кровать, поцеловав в уголок губ, и берёт с прикроватной тумбы маленький металлический ключик. Тэхён поднимает руки над головой, положив их на перекладину спинки кровати, всё так же улыбаясь, неотрывно глядя на Чонгука, на его шрам, склонив голову к плечу, делающего всё аккуратно и неторопливо, мягко. Звучит знакомое защёлкивание замка наручников над головой Тэхёна, а низ живота сводит только сильнее. Он сжимает пальцы на ногах в нетерпении, сводит и вновь разводит ноги, прогибаясь в пояснице. Ключ остаётся на тумбочке, и Чонгук забирается на кровать, подползая к Тэхёну. Тот закусывает нижнюю губу, глядя то в глаза напротив, то на сильно выпирающий пах на брюках. Чонгук не торопится, изводит себя и Тэхёна больше. Он раздвигает тонкие ноги Тэхёна и спускается ниже, по-хозяйски скользит руками по ягодицам и бёдрам, кусает за внутреннюю часть бедра, вызывая несдержанный стон, и останавливается у паха, смотря Тэхёну в глаза своим искрящимся взглядом. Чонгук кладёт ноги Тэхёна на свои плечи, а следом пальцами по часовой стрелке водит по мокрому пульсирующему отверстию. Входит двумя пальцами до основания, сразу набирает темп, внутри сводя и разводя пальцы, имитируя ножницы. Нагибается, немного хмуря брови, языком играясь с отверстием, вызывая у дрожащего Тэхёна прибой эмоций, громкие хриплые стоны с разрядами, когда пальцы касаются простаты. Чонгук проникает внутрь языком, не сбавляя темп пальцев, изводит, заставляет сходить с ума, прогибаться в пояснице, повышает огромное желание кончить не один и даже не два раза от того, насколько приятно внутри чувствовать язык и пальцы. Запястья натирают металлические наручники, стоит Тэхёну пошевелить руками или дёрнуться. На его коже в этом месте итак есть шрамы прошлых животных игр, но он продолжает извиваться, доставляя себе боль вперемешку со сладкой истомой, вызывающей в глазах звёздочки. — Не могу… Я больше не могу… — слышно сквозь стоны. — Терпи, крошка, — звучит в ответ, когда Чонгук на пару секунд отрывается от Тэхёна. Никакого стоп-слова не было, а значит можно уверенно продолжать, к тому же для оргазма ещё рановато. Чонгук продолжает сумасшедше вгонять пальцы в Тэхёна, добавив третий, играет языком. Тэхён сбился со времени, сколько уже он пытается сдержать оргазм, потому что нельзя, сколько стонов с хриплыми криками он уже издал. Впрочем, неважно. Ему больно, ему до безумного приятно и хочется всего и ничего одновременно, лишь бы почувствовать Чонгука в себе, лишь бы наручники не вцеплялись в нежную кожу, лишь бы поскорее испытать оргазм и уснуть сладким сном. Спустя время Тэхён не чувствует пальцев внутри себя, и Чонгук, оставив поцелуй чуть выше пупка, тянется к тумбе, взяв зажигалку и свечу. Он поджигает её, позволяя немного расплавиться, поглаживая Тэхёна по плоскому животу. Взяв свечу в руку, он поднимает её над Тэхёном и капает горячим воском на живот, грудь, пока другая рука медленно скользит по головке мокрого члена Тэхёна, массируя, играясь. Тэхёна передёргивает, ноги сильно дрожат, он вновь сводит и разводит их, ощущая разряды тока во всём теле, становящиеся сильнее и пронзительнее, когда на кожу резко попадает горячий воск. Чонгук движет рукой по до предела возбуждённому члену Тэхёна чуть быстрее, совсем немного сдавливает, скользя рукой от раскрасневшейся головки до основания, пока колечко мышц пульсирует, а тело просит скорейшей разрядки. Он капает горячим воском вновь и вновь, вырывает бешеные вздохи со вскриками-стонами, сам дышит хрипло, несдержанно. — Пожалуйста… — звучит смазано от Тэхёна, вьющегося на кровати как змея. — Что «пожалуйста»? — строго, сквозь зубы. — Ты… Тэхён сглатывает, жмуря глаза, пытается сформулировать предложение, параллельно концентрируясь на том, чтобы не кончить. — Ты нужен мне… — Не слышу необходимых слов, крошка, — ускоряя темп руки на члене Тэхёна. Тэхён жмурится до боли в глазах, дышит и вздрагивает чаще, еле сдерживая себя. — Карамельные конфеты… Чонгук останавливается, убирая руку с члена Тэхёна и откладывает свечу на тумбочку, потушив её. Он расстёгивает наручники на запястьях Тэхёна и берёт его лицо в свои руки, мягко и ласково целуя в губы, в нос, лоб и глаза, убирая взмокшие прядки с красивого усталого лица. Тэхён тянется к нему, сцепляя руки на его шее, нежно целует в губы, и Чонгук, положив ладони на талию Тэхёна, усаживает его на свои бёдра. Тэхён расстёгивает ширинку, освобождая твёрдый член Чонгука, тот с тяжестью и облегчением горячо выдыхает прямо в губы, разрывая поцелуй и сталкиваясь с Тэхёном лбами, прикрыв глаза. Он обильно смачивает ладонь слюной, проводит ей по члену Чонгука два раза и, сев удобнее, не оставляя между ними и миллиметра пространства, вставляет член в изнывающую мокрую дырочку. Быстрый темп берёт не сразу, медленно, с негой, насаживаясь то основания, жмурится, держась за плечи Чонгука, немного царапая их, тихо стонет, дышит с дрожью, надрывисто. Чонгук ладонями мягко разводит ягодицы, оглаживает бока, талию, бёдра Тэхёна, дышит глубоко, отдав весь контроль и волю Тэхёну. Карамельные конфеты — самая любимая вещь в мире после Чонгука для Тэхёна. Он может есть их килограммами, и, была бы воля, питался бы только ими. Это самые простые и очень дешёвые конфеты, что продаются в каждом магазине у касс. Чонгук купил их Тэхёну на беззаботной солнечной прогулке на второй месяц отношений. Упакованы в продольную жёлтую упаковку, а каждая из конфет — в прозрачный фантик. Они светлого, молочно-коричневого цвета, глянцевые, с насыщенным вкусом карамели и сливок. Тэхён обожает их и за день съедает минимум три упаковки, а Чонгук обожает Тэхёна, и самое простое, по-настоящему любимое и нежное, но всегда значимое и бесценное, что он может дать ему, — это эти конфеты. Тэхён неторопливо двигается на Чонгуке, положив дрожащие пальцы ему на шею, тянется за мягким поцелуем с лёгкой улыбкой и получает в ответ самый любимый, близкий сердцу, всегда вызывающий в животе бабочки, даже спустя столько лет, но всегда как в первый раз. Он целует шрам на лице, целует в лоб, в висок и вновь в губы. Тэхён тихо мычит в губы и кончает на торс Чонгука, а тот сам медленно толкается ещё несколько раз и изливается в Тэхёна, сводит брови, шумно выдыхает через нос, руками ведёт по талии, очерчивает хрупкий позвоночник. Он коротко целует Чонгука в нос и шею и ложится с ним в обнимку, сворачиваясь калачиком, подставляясь под заботливые поглаживания по коже. Тэхён утыкается носом в его шею, неразборчиво нашёптывая что-то, пока руки Чонгука удерживают, мягко гладят по шее, позвоночнику, пояснице. — Кажется, я забыл его где-то или потерял, не помню… — Можем поискать вместе или попросить прислугу найти, — так же шепчет Чонгук, прикрыв глаза. — Давай полежим вот так ещё немного… — Тэхён, подняв голову и заглядывая в глубокие глаза напротив. Чонгук улыбается и мягко целует в губы, поглаживая волосы Тэхёна, следом укладываясь с ним удобнее, вытягивая ноги в постели. Ещё один непродолжительный сон, и ведь что-то в таком отдыхе есть особенное для них, что именно — они не знают. Просто так хорошо. Может, помолвочное кольцо, о котором говорил Тэхён, осталось в бассейне, может, на крышке рояля, может, в какой-то из комнат. Впрочем, это сейчас не так важно для них. Кольцо найдётся. Не найдётся — ничего страшного. А сейчас стоит просто поспать, отдохнуть друг с другом, как было всегда. Уже глубокий вечер. На улице слышны звуки сверчков, слуги заканчивают с уборкой, а в коридорах можно встретить только одного-двух людей с плетёными корзинами чистого белья. В окнах особняка темнота, и только в одном, центральном и самом большом окне, горит свет. Чонгук завершает беззаботную прогулку с двумя собаками породы акита-ину, по-доброму потрепав каждую из них по голове и отдав их прислугам, чтобы те покормили их и отвели в небольшой домик. Ощущается всё это как настоящая семья. Своих собак они любят, любят гулять с ними, по-простому, с беготнёй друг за другом, с играми, с задорным смехом. Но сейчас, как происходит иногда, Чонгук выгуливал собак один. Тэхён занят. Он идёт в дом, поднимаясь по лестнице, слышит мелодию игры на рояле — неторопливую, красивую и спокойную, тревожную. Чонгук заходит в главную комнату дома, видя за инструментом Тэхёна, играющего произведение Мориса Равеля «Дафнис и Хлоя». Он тихо слушает, стоя у дверей, смотрит на Тэхёна, закрывшего глаза, плавно ведущего руками по клавишам рояля. Он ведёт глазами по искалеченным запястьям, по красивому профилю лица Тэхёна. Музыка разливается по всему дому, заглядывая в каждый светлый и тёмный уголок, идеально чистый и забытый всеми, покрытый пылью и паутиной. Она украшает Тэхёна, вводит в тихое и очевидное восхищение Чонгука, влюбляет, вызывает эмоции и поглощает их, раз за разом пробивая мурашки, новый вздох, другое движение рукой, такое же плавное и изящное. Чонгук влюблён уже столько лет, и каждый раз, как в первый, он смотрит на Тэхёна за инструментом с восторгом, с заботой и нежностью, с болью и жалостью. И так было за простым фортепиано на кружках в школе, когда Чонгук сидел у двери снаружи кабинета музыки и слушал Тэхёна, просто глядя в стенку напротив, хотя мог бы поехать домой, а не задерживаться на несколько часов, но он не хотел: плевать на это время, важен тот, кто за стеной. И так есть сейчас, когда он вновь и вновь молча находится рядом с Тэхёном во время игры. Тэхён играет последний аккорд и опускает ладони на колени, выдыхает, прикрыв глаза. Он поднимает голову, смотрит на Чонгука у дверей, по-простому и устало, но искренне, улыбается. — Пойдём отдыхать, — чисто звучит от Тэхёна. Чонгук дожидается, когда Тэхён подойдёт к нему, а следом, приобняв за талию и оставив поцелуй на кончике носа, идёт с ним в их уютную и светлую спальню. Уже поздно, завтра новый день, времени у них в огромном количестве — целая вечность. И как всё же быть? Ведь у любви есть множество определений. Нет чего-то одного. Любовь — это сильнейшее чувство, которое способен испытывать человеческий мир, существуя в абсолютно разных проявлениях, способная уничтожить и воскресить. И быть в ней просто стоит, для самого себя решая что есть «любовь».