Лето: Redux

Алиса всё ещё сидела у стены на полу. Моё колено между её ног. Мои руки всё ещё на её щеке и затылке. Её пальцы до боли сжимали мои плечи. Одну долгую, прозрачную секунду ни один из нас не двигался. Ульяна стояла в паре шагов от нас, руки на бёдрах, силуэт торжествующего ребёнка, который вошёл в нужный момент и собирался использовать этот момент на полную. Волосы Алисы растрёпаны, заколок больше нет. Короткие медные пряди свисали вокруг её подбородка, приклеились к вискам потом и пылью. Она выглядела, будто дралась со стеной и проиграла по очкам. Я — не лучше: рубашка мятая, пыльные пятна на груди и локтях. Её плечи и скулы в таких же серых штрихах. Я почувствовал, как её пальцы сжались сильнее. Потом расслабились. Словно она осознала, что всё ещё держится за меня, и ненавидела сам факт. Её взгляд метнулся к моим глазам и замер. — Прекрати, — сказала Алиса. Её любимое слово. Могло означать что угодно. Прекрати говорить. Прекрати смотреть. Прекрати придавать значение. — Я ничего не делаю, — соврал я. — Делаешь, — зашипела она, — Ты... сидишь тут. Ульяна издала короткий довольный звук. — Маг-ни-ти-ки, — объявила она, — Фу. Голова Алисы резко повернулась к ней, гнев с готовностью заменил всё остальное. — Ты где была? — Гуляла, — ответила Ульяна, обиженная на необходимость отвечать на глупые вопросы. — Где? — По зданию, — сказала Ульяна, — Это же здание. По ним гуляют. — Ты убежала, — отрезала Алиса. Голос ровный. Но под ним что-то не в порядке. Ульяна театрально закатила глаза. — Я не убегала. Я искала сокровища. Моё внимание привлёк уголок картона, выглядывавший из-за её спины. Фотоальбом, заткнутый за пояс юбки, как украденный кинжал. Толстый, обложка потрескалась, углы замяты, корешок расползался. Весь в пыли. Ульяна заметила, что я заметил. Её рука тут же накрыла альбом, защитный рефлекс, совсем не вязавшийся с её обычным бахвальством Алиса переместила вес, готовясь встать, и я увидел запинку в её движении. Несильную. Маленькое предательство мышц под коленом. Баланс пока не готов подчиняться гордости. Я подал руку. Она уставилась на неё, как на оскорбление. — Я могу встать, — огрызнулась Алиса. — Отлично, — сказал я, — Вставай. Она попыталась. Почти получилось. Резко, некрасиво поскользнулась, будто лодыжка забыла, что пол — твёрдый. Моя вторая рука инстинктивно потянулась к её талии, чтобы поддержать. Алиса оттолкнула руку до того, как я успел коснуться. — Можешь помочь, — зашипела она, — Но не лапать. — Различия чисто философские, — пробормотал я. И сделал то, что она разрешала: дал ей вытащить саму себя, ухватившись за мою руку, как за верёвку. Никакой ладони на её спине. Только пальцы и упрямство. Алиса встала одним быстрым движением и тут же выпрямилась, будто лодыжки никогда и не противились. Подбородок высоко. Взгляд вперёд. Её рука оставалась в моей ещё пару ударов сердца. А потом она выдернула её, словно само прикосновение было уликой. Я поднялся, медленно и осторожно, и встал между ней и дверью в актовый зал. Ульяна заворожённо наблюдала за всем этим. — Чего вы тут делали? — Ничего, — я и Алиса ответили одновременно. Ульяна, услышав это, заулыбалась, как лиса в курятнике. — А выглядите, будто катались по полу в обнимку. — Бывает, — сказал я, — Мы уходим. Ульяна нахмурилась. — Что? Уже? — Да, — отрезала Алиса, — Бери, что нашла, и пошли. Ульяна моргнула. Не испуганно. Не с опаской. Просто обиделась на внезапную смену графика. Для неё, вдруг понял я, здание оставалось именно тем, чем выглядело: забавная заброшка, полная старого хлама и интересных секретов. Ни баса под рёбрами. Ни коридоров, гнущихся по углам. Ни бешеного стекла в соседней комнате. Ни гнилого ужаса, проступавшего через паркет. Ничего здесь не произошло. По крайней мере, ничего, что она могла бы запомнить. Ульяна сунула большие пальцы за пояс юбки и поправила альбом. — Вы оба странные какие-то, — заявила она. — Верно, — сказал я, — Иди. Ульяна снова нахмурилась. Подождала пару секунд. Никто не предложил ей объяснения получше. Так что она пожала плечами, показав, что недовольна и собирается повредничать по этому поводу позже. — Ладно. Я всё равно нашла, что хотела. У меня закралось подозрение. Алиса тоже заметила. — Что ты нашла? — Ничего. — Ты сказала-. — Ничего, — повторила Ульяна и повернулась чуть боком, скрывая от нас альбом. — Покажи. — Нет. — Уля. — Моё, — повторила Ульяна с приторной сладостью в голосе, — Я искала и нашла, пока вы тут обнимались. Алиса полностью замерла в своей опасной манере, в которой весь жар уходит с лица и собирается в глазах. Я встал между рыжими катастрофами. — На выход, — сказал я, — Все вместе. Поубиваем друг друга когда-нибудь потом. Никому не понравился мой тон, именно поэтому и сработало. Мы пошли. Коридор не стал лучше за время спора. Пыль всё ещё плыла в бледных полосах оконного света. Доска почёта всё ещё смотрела на нас со стены своими размягчёнными лицами и мёртвыми именами. Входная дверь распахнута. Где-то в глубине здания, между стенами, затхлым воздухом и памятью, актовый зал всё ещё укутывал своими размерами месиво неправильного света. Я не оглядывался. --- Солнечный свет тёк через открытую дверь, как обещание спокойствия. Ульяна выпрыгнула наружу первая, вся из энергии и триумфа, словно это был успешный набег на соседнее племя. За ней — я, шагнул на крыльцо, и то скрипнуло под пяткой. Тёплые доски под ногами. Запах сосновой смолы, старых листьев и честной гнили грибов. Нормально. По-глупому нормально. Последней — Алиса. Она ещё не до конца пришла в себя, я видел это в её микро-движениях: как пальцы сжимались и разжимались, как упрямо стискивала зубы, как старалась идти между Ульяной и зданием. Алиса ступила на порог и на полсекунды остановилась, чуть расслабила плечи, словно оставляла нечто позади. И шагнула наружу. Я взял Ульяну за руку. Не милым жестом. Практичным: нельзя позволять маленькому хаосу носиться вокруг мест, которые жрут людей. Ульяна посмотрела вниз на наши руки и тут же скривилась. — Это зачем? — Я сегодня сентиментальный, — сухо сказал я. Она дёрнула разок, для поверки. Я не отпустил. Алиса шла сразу за мной, и я почувствовал, как её пальцы схватились за мою рубашку на спине. Не за руку, не за локоть. За ткань между моими лопатками. Маленькое и чёткое удержание. Инстинктивно секретное. Каждый раз, когда я ускорялся, я ощущал натяжение. Оставайся там, где я могу тебя достать, говорили пальцы. Не отходи далеко. Ульяна не заметила. Или заметила, но решила припрятать улику на будущее, как маленький ехидный прокурор. Я краем глаза посмотрел на Алису. Она выглядела готовой убивать. Бледной под пылью, но злой. Хорошо. Гнев был гораздо более здоровой реакцией, чем то, что недавно было в глубине её глаз. — Ты убежала, — сказала она Ульяне. Ульяна взглянула на неё и моргнула. — Минутки на три. — Ты убежала. — Я ходила на второй этаж. — Ты... — Алиса, — тихо сказал я. Это не помогло. — Ты сказала кабинет директора — последний, — продолжала Алиса, каждым словом можно было резать провода, — А потом исчезла. В этом здании. Ни слова не сказав. Вообще головой не думала. Ульяна обиженно нахмурилась. — Почему ты говоришь так, как будто я чуть не померла? Потому что мы со своей стороны стены так и подумали. Пронеслось у меня в голове. Но мы об этом говорить не будем. Алиса отпустила мою рубашку и сжала моё запястье на секунду, продолжая идти, потом пальцы снова держали ткань между лопатками. Временная стабилизация. Её голос оставался ровным, в её случае это означало "очень опасным". — Потому что если я говорю тебе "не убегать", ты слушаешься. Мы шли быстрым шагом через открытое пространство между зданием и лесом. Я — впереди. Видимо, меня повысили против моей воли. Ульяна слева, ладошка в моей руке, беспокойная и возмущённая. Алиса сразу за моей спиной. Мы не говорили про актовый зал. Про то, что случилось на пыльном полу. Про то, как мир сузился до лица перед тобой, пока неправильный свет пытался вползти между нами. За моей спиной Старый лагерь оставался тихим и неподвижным, окна тёмными, крыльцо прогнувшимся. Словно и не было там никогда ничего страннее пыли и бюрократии. Алиса тянула мою рубашку каждый раз, когда шаг замедлялся. — Быстрее, — прошептала она. — Ценю твоё умение вдохновлять, — шепнул я в ответ. — Заткнись. И я заткнулся. --- Лес впитывал нас постепенно. Я держал Ульяну за руку. Алиса держала меня за рубашку. Уже не слишком крепко. Не те пальцы, сведённыe отчаянной судорогой, которые я ощущал, выйдя из здания. Просто касание, чтобы корректировать дистанцию. Путь под ногами всё тот же, что привёл нас сюда ранее. Сосновые иголки, корни, тёплая земля, лысая в местах, где по ней ходило когда-то много летних ног. Позднее солнце ложилось длинными янтарными лучами между стволов. Где-то высоко над нами ветви тёрли друг друга с ленивым шёпотом древесины, размышлявшей о погоде. И никаких призм. И никакого давления баса в рёбрах тоже. Ни яркой невозможной геометрии в развилках деревьев. Ни спектральных граней в воздухе. Как будто Старый лагерь подмёл лес и вывалил всю груду разбитого стекла в одной комнате. Я не стал озвучивать свои мысли. Алиса всё равно их услышала в том, как двигалась моя голова. В коротких взглядах по сторонам, которые я раздавал свету между деревьями. Она занималась своей версией того же. Я чувствовал это в ритме её шагов, в мелких изменениях натяжения ткани на моей спине, когда ветки сосен складывались вдруг в квадрат или когда какая-нибудь ветка получала солнца больше остальных. Ульяна тем временем обижалась на саму идею ходьбы в тишине. — Вы оба ведёте себя тупо, — заявила она. — Величайшее открытие века, — сказал я. — Нет, серьёзно! — она вывернулась вперёд нас насколько ей позволяла рука в моей руке, — Что не так? — Со мной? Длинный список. — С вами обоими. — Список чуть поменьше. — Вот это! — она шлёпнула по моей руке второй ладонью, — А ещё лица. Как на похоронах. Она сморщила носик, глядя на меня, а затем — ещё раз — глядя на свою руку в моей ладони. — Можешь уже отпустить. — Ещё нет. — Я знаю дорогу. Алиса высказалась из-за моей спины, голос тихий и ровный. — Продолжай идти. Услышав, Ульяна фыркнула носом и пошла дальше. Её свободная рука потянулась к альбому за спиной и переместила его на живот, погладив, словно проверяя, не потерялось ли сокровище. Я заметил. Алиса тоже, судя по усилившейся хватке на моей рубашке. — Что внутри? — спросил я. — Моё. — А недавно лежало в чьём-то кабинете. — Больше не лежит, — Ульяна вздёрнула подбородок, — Кто нашёл, того и тапки. Древний закон. — Покажи. — Нет. Я слышал дыхание Алисы за моей спиной. До сих пор слегка неровное. — Уля, — сказала она. Ульяна оглянулась через плечо, прочитала что-то в Алисином лице. И скорчила нам рожицу. — Жадины, — сказала она, — Могли бы себе тоже что-нибудь найти. Я слышал, как засопела за моей спиной Алиса. Означало, что она пришла в себя достаточно, чтобы как следует разозлиться. И поспешил ответить Ульяне сам. — Мы были только в коридоре и в гостях у директора. — Сам виноват, Сёмыч. — У меня случается. — А ещё, — добавила она, как самодовольный прокурор, демонстрировавший главную улику, — Вы оба были немного заняты. — Иди молча, — сказала Алиса, её пальцы сжали мою рубашку чуть сильнее. Ульяна ухмыльнулась шире. Мы продолжали идти. И в этом была вся прелесть. Не в лесе, не в солнечном свете, не в отсутствии разбитого стекла, висящего на деревьях. Вся прелесть была в том, что мы трое были в узнаваемой форме. Ульяна ехидничала. Алиса угрожала. Я пытался удержать обеих от уголовного дела за поножовщину. Тропинка нырнула между корнями и спустилась к ручью. Я услышал его ещё до того, как увидел: журчащая вода поверх камней, звонкая и невозмутимая. Потом деревья расступились и вот уже он, местами узкий, как лента, местами шире, свет ломался об его поверхность на белые искры. Ульянка обрадовалась и потащила меня вперёд. — О! — выдохнула она, словно мы были не в лесу, а в пустыне, — Мой мост! — Всё ещё ручей, — сказал я. — И то, и другое. Камни выглядывали из воды, неровные, тёмные, где маленькие волны перекатывались поверх. Меня вдруг накрыло дурацким видением: Алисы поскальзывается и тащит всех нас троих вниз по течению элегантной кучей, и альбом сверху. Ульяну ничто подобное не волновало. Она воспользовалась моей заминкой и выдернула ладошку, потом прыгнула на первый камень. Потом на следующий. На третий, руки разведены, хвосты подпрыгивали, довольная собой в том же шумном виде, в котором была довольная собой весь день. — Видишь? — оглянулась она, — Мост! — Если упадёшь, — сказал я, шагая за ней, — У меня есть право не удивляться. — Ты меня спасёшь. Ты такой поря-а-а-адочный — Это вообще не про меня. — Про тебя, когда ты бесячий. Это, к моему неудовольствию, было похоже на правду. Ульянка допрыгала до другого берега и развернулась на пятках. Алиса отпустила мою рубашку. Я тут же ощутил отсутствие. Удивительно. Секундой раньше кусок ткани натягивался между лопатками, секундой позже — ничего. А моё тело заметило раньше разума. Записало себе. Запротестовало. Меня это поведение раздражало больше, чем должно бы. Она неспешно спускалась по берегу. Первый камень. Потом второй. Её ботинок чуть проскользил по влажному мху. Рука вцепилась мне в предплечье. Крепко. Без нежностей. Без колебаний. Без романтики. Просто быстрый, точный захват пальцами: её тело использовало ближайшую точку опоры и ненавидело, что вообще пришлось за меня хвататься. И всё. Вроде как и всё. Я не произнёс ни слова. Алиса тоже. Ручей бежал под нами с непрекращающимся чистым голосом воды, жизнерадостным и безразличным. Алиса сделала следующий шаг, выровнялась, и ещё одно лишнее мгновение держалась за меня. Лишь на долю секунды. Почти незаметно, если быть снисходительным. Более чем достаточно, если нет. Потому что прикосновение отозвалось во мне слишком резко. Крепкое давление горячих пальцев на моей голой коже. Близость её тела к моему, не в мыслях, а вживую, прямо сейчас. Нагретая солнцем. Державшаяся на гневе и гордости, и на том, что она устала сильнее, чем хотела мне показать. Моё сердце предательски пропустило удар. Меня это всё раздражало. Раздражала внезапность. Раздражала чёткость. И раздражало, что там, в том здании, в коридоре, на полу, пока её пальцы были на моих плечах, а мои — на её затылке, что в этот момент моё тело, кажется, проголосовало, не оповестив меня. И сделало выводы, которые у меня не было никакого желания рассматривать. Ульянка всё видела. Ну конечно же, она видела. Её лицо просияло, как костёр, в который неосторожно вывалили бумагу. — Ого. Алиса на неё даже не посмотрела. — Только попробуй. — Я и слова не сказала. — Ты собиралась. Я выбрался на берег за ними. Ульяна скрестила руки на груди, довольная. — Ты за него держалась, — проинформировала она лес вокруг. — Камни скользкие, — сухо ответила Алиса. — Держалась. — Хочешь, за горло тебя подержу? — Алиса повернулась к ней, медленно, устало и опасно. — Не догонишь, — хохотнула Ульянка, — Я храбро перешла реку смерти! — Там по щиколотку, — сказал я. — А ты — скучный дед. И она зашагала вперёд, прежде чем я смог придумать остроумный ответ. Через три шага ощутил, как пальцы Алисы вернулись на мою рубашку. Теперь более лёгкие. Два пальца, может. Едва заметно. Потом опять исчезли. Потом снова на рубашке, когда путь сузился между двумя деревьями. Можно притвориться, что прикосновения и не было. Лес по мере продвижения становился всё реже. Воздух двигался свободнее. Запах сменился с влажной тени и иголок до тёплой коры, утоптанной травы и смолы, запекавшейся на жаре. Ульяна болтала альбомом в воздухе на ходу, держа его за угол, пока Алиса не сказала прекратить. После чего мелкая прижала его к груди с преувеличенной невинностью в лице. Я решил попробовать ещё раз. — Что в нём? — Не для тебя. — Покажи. — Нет. — Одну страничку. — Нет. Я кивнул на альбом. — Ты взяла его в Старом лагере. Ульяна переместила альбом к своему боку, подальше от меня. — И что? — Уля, — сказала Алиса. Ульяна посмотрела на нас и нахмурилась. — Да какая вам разница? Такая, что мы только вышли из здания, которое ощущалось чем-то вроде звона в ушах, только вместо звука — память. И такая, что всё, что оттуда вынесено, имело значение просто по факту. Но вместо этого я сказал. — Потому что ты что-то скрываешь. Она фыркнула. — Ой, кто бы говорил. Алиса шумно выдохнула, что можно было бы счесть согласием. Мгновением позже свет вокруг нас стал ярче. Забор. Побитые временем доски и ржавая проволока. Не думаю, что когда-либо испытывал такое облегчение при виде облупленной коричневой краски. ---- Я свалился у забора, словно мои кости наконец-то набрали достаточно голосов за остановку. Прислонился к нему спиной, доски нагреты солнцем, грубые и твёрдые через мою рубашку. Настоящая древесина. Настоящие занозы. Настоящий день. После Старого лагеря ощущения были практически неприличными. Алиса опустилась рядом со мной секунду спустя, собранная и осторожная. Грязь прочертила её голые коленки и одну из скул. Заколок нет, её волосы распущены, грубые и растрёпанные вокруг лица: медь, приглушённая пылью, снова вспыхивала огнём, стоило свету коснуться. А паре шагов от нас Ульяна уже пригнулась возле дыры в заборе, фотоальбом подмышкой. Потом оглянулась и увидела, что мы отстали. — Что, вы двое уже сдаётесь? — Отдыхаем, — сказал я, — Попробуй как-нибудь. Ульянка с прищуром посмотрела на нас. Потом ухмыльнулась с резким, недружелюбным пониманием. — Ага. Снова за своё. — Нет, — сказала Алиса. Звучало тихо и устало, но всё равно зубасто. Ульянка выпрямилась. — Точно за своё. — Мы просто сидим у забора. — Вы и там тоже сидели, — сказала рыжик, — Очень просто сидели. Алиса на секунду закрыла глаза. — Уля. — Хочу сказать, — продолжала Ульянка, довольная собой, — Вы там жались друг к другу, как... — Нет, — сказала Алиса. — Как магнитики! — Мы не обнимались, — повторила Алиса. — Экстренный антипризменный стабилизационный манёвр, — сказал я. Даже врать не пришлось. Алиса поморщилась. Ульянка уставилась на меня, затем фыркнула. — Это самое тупое, что ты когда-нибудь говорил. — Даже не в десятке. Она покрепче обняла фотоальбом. — Хотите секрет? — Смотря какой, — сказал я, — Он улучшит мою жизнь? — Нет. Но это про альбом. Мы с Алисой тут же обратили внимание. Алиса прищурилась. — Что ты нашла? Улыбка Ульяны стала шире. — Наклонитесь ко мне, я шепну на ушко. — Нет, — тут же ответила Алиса. — Да, — сказала Ульяна. Бывают моменты, когда из-за усталости ужасные идеи кажутся приемлемыми. Это был как раз один из них. Алиса посмотрела на меня. Я на неё. Мы наклонились к Ульяне как раз настолько, чтобы она победно сунула голову между нами, вся в веснушках, светясь хулиганством. Она положила одну руку на плечо Алисе, другую — мне, как жрица хаоса, готовая благословить свою паству. И поцеловала Алису в щёку. Быстрый, громкий чмок. Алиса отдёрнулась, как от пощёчины. — Какого хре- До того, как я успел запротестовать или рассмеяться, или сказать что-то умное, Ульяна повернулась и поцеловала мою щёку тоже. Быстро. Тепло. Абсолютно без спроса. Абсолютно по-Ульяниному. Она тут же отпрыгнула на безопасное расстояние, ухмыляясь так сильно, что казалось лицо сейчас лопнет. — А это, — объявила рыжик, — За то, что вы два идиота. На секунду мир вокруг замер. Алиса подняла руку к щеке, смотря на Ульяну, и не могла выговорить ни слова. Я был не лучше. Мне проще было совладать с невозможной геометрией, чем с таким. Ульяна сломала тишину первая, звонко и беспощадно рассмеявшись. — Видели бы вы свои лица! — То, что ты сегодня выжила, — тихо сказала Алиса, — Это только потому что я устала. — Врууууша, — пропела Ульянка, уже отходя к дыре в заборе, — Никаких больше обнимашек в коридорах, пока меня нет. Скользнула сквозь забор и убежала, продолжая хохотать. Тишина снова устроилась вокруг. Горячее дерево. Ржавчина. Сосновая смола. На моей щеке всё ещё горел призрак недавней засады. — Если засмеёшься, — сказала Алиса, продолжая смотреть в сторону дыры в заборе, — Я тебя убью. — Я не смеюсь. Это было правдой примерно секунду. Усталый, беспомощный смех всё равно вырвался наружу. Алиса скривилась в наигранном отвращении. Затем, ненадолго, уголок её губ дёрнулся вверх. — Подловила нас, — сказал я. — Мелкая заноза. — Заноза с нежностями. — Заноза, которой надерут уши, — сказала Алиса, откидывая голову к забору. Я повторил за ней. По небу плыли редкие облака. — Два идиота, — пробормотала Алиса. — Получается так. Она хмыкнула и полезла в карман юбки, достала мятую пачку сигарет и вытряхнула две. Жест был настолько обыденным, что резал глаза. Словно после проклятого здания, поломанного света, полувыпадения из мира и несанкционированного поцелуя в мёртвом коридоре единственным логичным шагом был табак. Она протянула мне сигарету. Я взял. В полном молчании. Она выудила из того же кармана коробок спичек, чиркнула раз, другой, зажгла с третьего. Подкурила свою. Протянула ладони лодочкой, спичка в центре, в мою сторону. Мои пальцы держали сигарету правильным хватом. Два пальца. Правильный угол и позиция. Легко. Привычно. А потом я затянулся. И тело тут же запротестовало. Дым ударил в горло и лёгкие. Я закашлялся так сильно, что пришлось отвернуться, вкус горький и химический. Алиса смотрела на меня сквозь первый выдох собственного дыма. — Ха, — сказала она. — Что? — Твои руки знают как. — Полезно. — А остальной ты — нет. — Чуть менее полезно. Она стряхнула пепел в траву. — Ты держишь сигарету, будто всю жизнь курил. — Видимо, курил, — сказал я, потом кашлянул ещё раз, тише, противнее, — Но не с этим оборудованием. Заслужил косой взгляд от неё. Настоящий, а не её рутинное сканирование. — Хм, — сказала она. И всё. И хорошо. Эту тему лучше не развивать. Я попробовал ещё раз, в этот раз осторожнее. Небольшая затяжка. Меньше кашля. Всё ещё так себе в груди. Всё ещё раздражающе естественно в руке. Мы сидели и курили у забора в лучах солнца, и минуту никто из нас не произнёс ни звука. Это дало мне немного времени посмотреть на неё. Не так, как в коридоре. Адреналин больше не кусал за каждый угол. Этот взгляд был хуже по-своему. Медленнее. Чётче. Лес забрал у её лица вечную готовность к драке. Редкое зрелище. Обычно черты Алисы складывались во что-то защитное: прищуренные глаза, поджатые губы, вздёрнутый подбородок. Сейчас она просто усталая. Короткие волосы, свободные от заколок, висели в беспорядке вокруг её челюсти, шальные прядки сверкали золотом, когда солнце проникало сквозь забор. Пыль смягчала веснушки на носу и плечах. Глаза выглядели темнее из-за усталости. Не приглушённые, просто без былой агрессивной энергии. Полоска грязи сбоку на шее, под ней пульс. Рот чуть расслаблен, губы больше не готовы к конфликту. Первая расслабленная версия Алисы, что я видел за день. А может, и дольше. Она поймала меня за наблюдением. Конечно же. — Что? — Ничего. — Ты опять пялишься. — Смотреть — бесплатно. — Нет, — сказала она, — У тебя это всегда с осложнениями. Она в очередной раз затянулась и посмотрела на меня, прищурившись. — Что это вообще за херня такая? — Какая? — Эта, — она обвела сигаретой где-то в районе моего лица, моих глаз, моей повторяющейся неспособности вести себя, как воспитанное существо, — Твоя привычка смотреть на людей, как будто замок вскрываешь. И это твоё "смотри только на меня". А, вот в чём дело. Не в поцелуе. Даже близко не про это. Эту яму мы оба обходили с профессиональной ловкостью. Я смотрел, как дым струился от сигареты в моих пальцах. — Если какая-то гадость начинает тебя затягивать, — сказал я, — зацепись за что-нибудь, что сложно игнорировать. Голос. Лицо. Дыхание. Детали. Что-то близкое, что-то, что не даст тебе вывалиться полностью. — И это твой гениальный способ? — Один из. — Звучит тупо. — Это сработало. Алиса отвернулась, словно признавала мою правоту, но не хотела подавать вид. Я затянулся и посмотрел на неё ещё раз, ниже в этот раз, потому что она сместилась, вытянула одну ногу. Потом вторую. Расслабилась ещё чуть-чуть. Линии её длинных ног от бедра и до щиколотки. Сильных, не декоративных, созданных для движения и дурных решений. Её юбка чуть задралась с одной стороны у сгиба колена, а, когда она отклонялась назад и затягивалась, я видел плоские мышцы живота под завязанной рубашкой, небольшую вогнутость талии. Веснушки, разбросанные по коже, хранили жару этого дня. Она заметила, где гуляли мои глаза. Опять. Повернула голову, в этот раз медленно. Я не успел отвести взгляд. — Да ёпт, — сказала она, — Ты прекратишь когда-нибудь? — Когда-нибудь. — Врёшь. — Под общей анестезией. Она подавила смешок, и тут же как будто разозлилась на себя за него. Тишина после этого стала проще. Не чище. Проще. Она докурила до половины за две уверенных затяжки и сидела с сигаретой между пальцев, глядя на лагерь за забором. — Больше с ней никогда и никуда, — сказала она. — Согласен. — Вообще никогда. — Даже на обед? — Пусть ягоды собирает. — Сурово. — Переживёт. В её словах всё равно слышалась забота. Я сбил пепел на землю. — Нам с тобой, — сказал я, — Нужно будет поговорить про здание. Она резко повернулась ко мне, и я поправился, пока она не послала меня на хрен из принципа. — Про кабинет. Доску почёта. Актовый зал. Альбом. Вот это всё. Не про то, о чём ты подумала. Мне не требовалось это произносить. Она прекрасно услышала всё, что я не договорил. — Не сегодня, — сказала она. — Справедливо. — Я серьёзно. — Я заметил. Она затушила сигарету об землю, медленно и с ненужным усилием. — Я вся в пыли, — сказала она, — Воняю старыми досками и вообще всякой гнилью. Я пошла в баню. — Логично. Алиса оттолкнулась от забора и поднялась. Она неплохо скрывала, как бережёт одну ногу, но недостаточно, если знать, куда смотреть. Встала надо мной в лучах золотого света, волосы растрёпаны, плечи в пыли, рубашка прилипла местами, где высох пот. И на одну противную секунду у меня промелькнула иррациональная, очень навязчивая мысль, что я хотел бы посмотреть, что с этим сделает горячая вода. С пылью на веснушчатых плечах. С длинными ногами, влажными и сверкающими под светом банных ламп. С линией её талии под паром. Алиса прочитала мысль в моём лице даже до того, как я успел её закончить. — Прекрати. — Я ничего не говорил. — Тебе и не нужно, — она ткнула в мою сторону сигаретным бычком, — И даже не думай шляться вокруг бани. — Жаль, — картинно расстроился я, — Я думал, мне ОДОБРЕНО. Её глаза невольно скользнули вниз к пыльному красному отпечатку на моей рубашке. И я наконец-то заслужил что-то настощее. Не слишком много. Но уголок её губ на мгновение поднялся. — Дебил, — сказала Алиса. Тихо. Такая усталая, что прозвучало почти с теплотой. Она повернулась к дыре в заборе, остановилась там, одна рука на доске, и оглянулась через плечо. — Соберёшься творить тупую херню, сначала скажи мне. Вот оно. Не "спасибо". Не "будь осторожен". Ничего конкретного, что можно было бы процитировать при свете дня и пережить последствия. "Сначала скажи мне". — Ты тоже. Алиса слегка кивнула, скользнула через дыру и ушла в лагерь. Доска подёргалась ещё немного, потом повисла неподвижно. И вокруг остались только самые обычные звуки. Вёдра. Голоса. Чей-то слишком громкий смех. Вечер понемногу приближался. Я остался сидеть и докурил сигарету. Рука прекрасно знала, что делать. Тело протестовало против каждой затяжки. Привычка без места жительства. Призрак в заёмной машинерии. Я докурил до фильтра и подумал, без какого-либо значимого порядка, о Старом лагере, альбоме у Ульяны подмышкой, как Алиса держалась за мою рубашку на пути обратно, как схватила мою руку у ручья, об её усталом лице на фоне забора. И о том, какой ужасно, абсурдно, физически настоящей она стала для меня всего за пару часов. Затем я затушил бычок об землю и посидел ещё немного, потому что встать означало вернуться в день. А день и так уже содрал с меня слишком много шкуры.