Лето: Redux

Моя рука всё ещё помнила её ладонь. Лагерь тёк к столовой с упрямой покорностью голода: белые рубашки, красные галстуки, тела двигались рекой. Я ступил на дорожку и попытался выглядеть частью потока, а не тем, кто выполз из мест, неодобренных партией. Площадь лежала передо мной: советская геометрия и вечерний свет. Статуя Генды громоздилась на своём пьедестале, тяжёлая и терпеливая, наблюдавшая за нами, как судья, который не утруждал себя протоколами. Фонари уже просыпались маленькими островками жёлтого. Я уже почти прошёл площадь, когда передо мной шагнула Ольга. Осмотрела меня. Взгляд задержался на шортах, на пыли на воротнике, на мятой рубашке, которой досталось сильнее, чем заслуживала любая ткань. И опустился мне на грудь, где всё ещё читалась красная надпись. ОДОБРЕНО. Ольга слегка изменилась в лице. — Ты где был? — Как посмотреть, — сказал я, удерживая мой тон мягким, — Нужен короткий ответ или тот, который я переживу? — Был тихий час. — Да. — А тебя не было в домике. — Не было. Она шагнула ближе. Я ощутил её запах: чёрный чай, тёплое дерево и эта нотка вишнёвой помады, что делала дисциплину вожатой опасно домашней. — Стой ровно, — сказала она. Я встал ровно. Её пальцы прошлись по моему воротнику, быстрые и опытные, выправляя. Будто аккуратность тканей восстанавливала мораль. Касание сугубо практическое. Должно быть. И было. Почти. Затем её рука остановилась на моей груди. — Да ладно... — выдохнула она, и достала платочек, орудие цивилизации. Попыталась стереть печать. Раз. Другой. Чуть сильнее. Красные чернила стояли на своём, упёртые, как дурные намерения. Ольга выдохнула носом: звук женщины, обнаружившей, что вселенная решила побороться за свою мелочность. — Чем тебя пропечатали, — тихо сказала она, — корабельной эмалью? — Я думаю, долговечность тут намеренная, — сказал я, — Для боевого духа. Её глаза скользнули по моим. Трещинка, очень короткая, в её маске: не улыбка и даже не мягкость, но что-то приятное и усталое, чему не место на площади у всех на виду. И она тут же восстановила лицо. — Ты, — начала она, возвращаясь к тону воплощённого лагерного расписания, — Сбежал из домика в тихий час, весь измазался, а теперь идёшь в этом виде в столовую. — Я вешал флажки, — соврал я, — Со Славей. Это что-то поменяло. Незаметно ни для кого другого, пожалуй. Но её взгляд переместился, заострился, потом потеплел. Маленькая, контролируемая утечка. — Видела, — сказала Ольга, — Молодцы. Потом она сделала шаг назад, дистанцией снижая невольную мягкость последнего слова. — Слушай внимательно, — сказала она, — Ты не пойдёшь в столовую пока не переоденешься. Иди в домик. Надень чистое. Приведи себя в порядок. Потом можешь поесть. — Хорошо, Ольга Дмитриевна. — Не надо говорить так, будто делаешь мне одолжение, — добавила она, и голос стих на последних словах, — Иди. Я развернулся к домикам, штамп ярко красный на моей груди, воротник выправлен, лёгкая, неуютная память об Ольгиных руках оставалась со мной ещё долю секунды после. ---- Домик был спокоен и неподвижен, когда я до него добрался, удерживал в своём дереве последнюю жару дня. Я открыл замок, вошёл внутрь и оставил лагерь позади на секунду. Тишина. Наконец-то. Не полная тишина, конечно. Но достаточно. Четыре стены. Две кровати. Моё дыхание. Свежий комплект формы лежал сложенным на кровати. Ольга, без сомнения. Или Славя. Возможно, обе, действуя с разных сторон механизмов порядка. Одна бы назвала заботой. Другая — базовой гигиеной лагеря и смотрела на меня, пока забота не стала бы подразумеваться. Я осмотрел рубашку на себе, пыль пятнами, на воротник, выправленный умелыми тёплыми пальцами Ольги. И снял её. Чистая рубашка была прохладной, когда надел. Ткань уселась на мои плечи со странной аккуратностью, словно форма помнила, каким должен быть настоящий пионер, и разочаровалась, обнаружив меня. Шорты. Ремень. Маленькие ритуалы приведения в порядок. Или влезания в маску обеими ногами вперёд. Я прошёл к шкафу, открыл дверцу и взглянул в зеркало. Семён посмотрел на меня в ответ. Или, скорее, он не посмотрел. Я посмотрел. В этом и была проблема. Лицо в отражении всё ещё отдавало нереальностью чего-то взятого взаймы достаточно давно, чтобы казаться краденым, и слишком недавно, чтобы быть заслуженным. Оно не было моим. Было моим по факту использования, по праву захвата, по воле рока, как душа, пущенная на постой. Но не моё изначально. И всё же, это было неплохое лицо. Раздражающе приятное. Чистое, открытое, молодое до такой степени, что заставляло меня вздрагивать иногда, когда видел отражение в окнах или полированном металле. Лицо, которому люди доверяли слишком легко, а потом ещё и жалели, что не доверились раньше. Пыль и усталость чуть приглушали его ранее. Помытое, оно снова стало нечестно приятным. Я пропустил волосы сквозь пальцы, пригладил одну сторону, разлохматил, пригладил снова. Стало лучше. Я наклонился поближе. Результат был почти достоин уважения. Почти. — Чудеса, — пробормотал я. Зеркало, как и ожидалось, не похвалило меня в ответ. Взгляд опустился на галстук, лежавший на кровати мёртвой красной змеёй. Я уставился на него. Он уставился в ответ, полный тихой жестокости. Подобрал. Перевернул. И признал очевидное. Я всё ещё понятия не имел, как это завязывать. Посмотрел на зеркало в последний раз, счёл результат приемлемым и вышел наружу. Остановился на крылечке, галстук в моей руке. И увидел Алису. Она не ждала, очевидно. Это означало бы намерение, а для Алисы намерение было, как оголённый нерв. Она просто занимала место возле моего домика с агрессивной нейтральностью, подпирая стену, словно родилась там. Её форма была в идеальном порядке. Абсурдно, но этот факт поразил меня, как пощёчина. Белая рубашка ровная и должным образом заправлена, галстук туго завязан под горлом. Юбка отглажена. Осанка ровная. Медный пожар волос снова стянут назад заколками в два острых хвостика. Пара коротких прядок всё же выбилась на висках, потому что даже у строгости был предел. Они слегка завились в вечернем влажном воздухе, и эта маленькая революция придавала остальной аккуратности ещё более намеренный вид. Она не сразу посмотрела на меня. Её взгляд на дорожке, глаза сканировали пространство так же, как и всегда: быстро, хищно, словно лагерь мог вдруг показать зубы между берёзами. Только когда я спустился с крыльца, её внимание обратилось на меня, а потом, с хирургической точностью, на галстук в моей руке. Её губы сжались. — Ну нет, — сказала она. — Что "нет"? — Ты до сих пор не научился. — У меня много талантов, — ответил я, — Просто не этот конкретно. Она прищурилась тем самым особенным взглядом — означало, что насилие она уже выбрала, и теперь лишь прикидывает наиболее поучительный его вариант. — Ты... ты невероятный дебил, — сказала она, и звучала громко, ненаиграно, уверенно, — Как ты вообще выжил? — А вот талант выживать без галстука как раз есть. Алиса оттолкнулась от стены и подошла ко мне. Вблизи аккуратность пионерской формы не делала Алису добрее. Она делала её чётче. Как клинок в чистых ножнах. Белая ткань акцентировала, какой тёплой была рыжая под рубашкой, какой живой. Галстук привлекал взгляд к шее, и мои глаза, конечно, предательски подчинились. Веснушки на носу и щеках, как разлетевшиеся искры. Янтарные глаза яркие в косых лучах солнца. Такие глаза выглядят тёплыми только издалека и если сочли тебя недостойным усилий. Остановилась на расстоянии вытянутой руки. — Иди сюда, — сказала она. — Нет, — автоматически ответил я, потому что мой рот не очень умный. Она уставилась на меня, её глаза вблизи, как аварийные огни. Протянула руку, не спрашивая. Я не сразу отдал ей галстук. Потому что полсекунды размышлял: не попробовать ли ещё раз из вредности, гордыни, из-за того же упрямого импульса, что заставлял мужчин затевать драки с морем. Галстук лежал в моих пальцах всё той же бюрократической змеёй. Пальцы Алисы дёрнулись в нетерпении. И я отдал ей галстук. — Стой ровно. Опять эта фраза. От Ольги с авторитетом. От Слави с мягкостью. Теперь от Алисы: команда миру притвориться простым и дать исправить себя силой. — Я стою. — Ты трясёшься, — сказала она себе под нос. — Это от нервов. — Это от дебилизма. Она подошла достаточно близко, чтобы её жар нашёл меня через чистый хлопок рубашки. Потом её руки потянулись к моему воротнику. Она дёрнула уголки, расправила, нахмурилась на результат. Кончики пальцев коснулись ямки в основании моего горла, не задерживаясь. Рабочие руки: сильные, быстрые и не деликатные. Дёрнула уголки ещё раз, для симметрии, и потянула их вниз резким коротким рывком, который вынудил меня сделать полшага вперёд, хотела она этого или нет. Я уловил её запах. Мыло, конечно. Чистая ткань, нагретая её телом. Под всем этим: кофе, сухой табак. И кожа. Горячая кожа, впитавшая солнце, настоящая. Близость, которая заставила остальной лагерь выпасть на секунду, не романтически и не мягко, просто... физически. Мой мозг слегка затих. Внимание сузилось. Её ресницы темнее, чем я помнил. Маленький шрам на краю одной из бровей, который я замечал только однажды, не в самый лучший момент. Губы — линия концентрированного раздражения, и раздражение не делало её менее привлекательной. Оно делало Алису ярче, словно гнев был источником света под её кожей. Она обернула галстук вокруг моей шеи. — Не шевелись, — сказала она. Я приподнял подбородок. Она натянула ткань, перекрестила, затянула, распустила, затянула снова. Эффективная. Компетентная. Раздражённая моим существованием и непослушным узлом галстука. А потом она перезавязала галстук заново. Без видимой практической цели. — Хватит дышать на меня, — сказала она. — Я дышу рядом с тобой, — ответил я, — Воздух общий. Она издала тихий раздражённый звук. Приподняла узел, расправила. Разгладила галстук вниз по моей груди двумя пальцами. Её ладонь скользнула ненадолго по моему солнечному сплетению, будто удостоверившись, что рубашка лежала ровно, и рука оставалась там на мгновение дольше, чем требовалось движению. Через ткань я чувствовал тепло её ладони. Мой рот рефлекторно открылся, чтобы всё испортить. Алиса взглянула на моё лицо, прочитала там что что-то собирается из меня вылететь, и затянула узел немного туже. Я выдохнул через нос. Её взгляд заострился. — Ну, — сказала она тихо, опасно. — Ничего, — сказал я, что было ложью, но полезной. Алиса сжала зубы. — Ты опять. — Что опять? — Ну... усмехаешься. — Меня одевают, — сказал я, — Сложно грустить. — Старайся лучше. Её рука опустилась, но не до конца. Парила секунду возле моей ключицы, словно не знала, куда деваться после того, как закончила. Алиса зажмурилась, сильно, будто стирая что-то. — Готово, — сказала она, — Теперь ты выглядишь... менее хреново. — Менее? — Не привередничай. Она сделала шаг назад. Обычная её осанка вернулась: подбородок высоко, плечи расправлены, гнев наготове. Прищурилась. — Ты не полезешь снова, — сказала она. Мне потребовалась секунда, чтобы ответить. Потому что мысли разбежались в трёх направлениях сразу, от неприличных до преступных. Полезешь снова. Старый лагерь. Кабинет. Папка с надписью "ПРОЕКТ". Записи, которые хотели быть прочитанными, но не могли. — Сейчас — нет, — сказал я, — Но мне ещё не всё понятно. — Звучит, как "да, но потом". Она повернулась и зашагала по дорожке в сторону столовой, не посмотрев, пошёл ли я за ней. Я пошёл. Вечерний воздух стал прохладней, дневная жара утекала в лес. Свет струился низко и медово между деревьями. От столовой шёл стойкий запах ужина: варёная картошка, хлеб, укроп, какое-то мясо. Алиса шла своими широкими, хищными шагами, уверенная и нетерпеливая. Ей бы стоило идти впереди. Как она обычно и поступала. Но она шла рядом. Достаточно близко, чтобы наши плечи касались, когда дорожка сужалась. Достаточно близко, чтобы тепло её руки вторгалось в моё внимание, как настойчивый вопрос. Я пытался притвориться, что это ничего не значит. — Давай свои факты, — сказала она, поморщившись на последнем слове, — Возле забора ты сказал, что у тебя есть мысль. — Есть несколько. — Это меня и пугает. Мы прошли метров десять, прежде, чем я заговорил. — Старый лагерь — настоящий. — Говоришь так, будто мы не были там недавно. — Я имею в виду, не выдумка. Не слухи. Не Ульянины... ульянистости. Алиса поджала губы. — И что? — Ладно. Здание настоящее. Кабинет настоящий. Бумаги настоящие. Это значит- — Это значит, он существует, — перебила она, — Хватит философствовать. Я открыл рот, чтобы запротестовать, и вдруг понял, что она попала в слабое место. Мой мозг действительно пытался придать всему подряд смысл. Без разбора, лихорадочно. Поменял вектор атаки, потому что именно так и поступал, если кто-то подбирался к правде слишком близко. — Ладно, — сказал я, — Смысл вторичен. Важны намерения. Не "что", а "зачем". Алиса бросила на меня быстрый взгляд. — Продолжай. — Это был фасад, лицо, — сказал я, — Не просто заброшенные комнаты. Не просто "дом с привидениями". Кто-то хотел, чтобы это выглядело лагерем. А внутри оказался... механизм с вежливой улыбкой. — Ты опять, — сказала она. — Что? — Лекции читаешь. Я выдохнул носом. — Хорошо, — сказал я, — Проще. Кабинет директора — не кабинет директора. Это — пункт управления тем, что там было вместо лагеря. И они бросили всё, не успев прибраться. — И? — сказала Алиса, — Что нам с этого, философ? Кроме ночных кошмаров. Перед нами оказалась развилка. Налево к столовой. Направо к площади. Я начал поворачивать налево. Пальцы Алисы оказались на моём предплечье и довернули меня ещё сильнее. Два пальца и немного давления. Она не смотрела ни на свою руку, ни на мою. А мой мозг посмотрел. И записал себе в ту же колонку, что и остальные касания за сегодня: её ладонь на моей руке у ручья, пальцы на моём запястье в коридоре, плечо к моему плечу ранее на дорожке. Я продолжал говорить, потому что если бы остановился, то мог начать думать о значении всех этих неосознанных удержаний. — Нам нужно получить больше информации. И понятно где. — И где? — спросила она, — Всё гнилое здание хочешь перелопатить? — Не сегодня. — Никогда, — поправила она. — Ну это как посмотреть. — Как же ты бесишь, — сказала Алиса, и вопреки словам издала короткий смешок, настоящий, сбежавший до того, как она успела нахмуриться. Затем снова вернулась к делу. — Говори, — приказала она, — Где. Я посмотрел вперёд. Пара детей пробежала мимо с полотенцами, как плащами. Лагерь демонстрировал свою нормальность просто чтобы позлить меня. — Тот же шкафчик, — сказал я, — Документы. У них там должна была быть бюрократия. Бюрократии нужно снабжение. Рабочий процесс. Люди, которые приходят вовремя. — И сейчас ты скажешь, — проворчала Алиса, — Что это всё КГБ, лазеры и секретные туннели под столовой. — Никаких лазеров. — Ты точно думаешь о лазерах. — Я думаю "нечто ведёт себя, как организация". Очень похожая, на то, что вокруг нас сейчас, — я постарался притормозить в интерпретациях, потому что она была права, и меня это бесило, — Что значит... есть связь с этим лагерем, нашим. Старый не ощущался руинами. Он ощущался сброшенной шкурой. Губы Алисы сжались, челюсть играла. Она меня услышала. — И из-за этого ты хочешь опять туда залезть. — Из-за этого я хочу залезть туда с подготовкой, — поправил я, — Я хочу пойти туда с картой, фонарём, планом, может, верёвкой, может- Её ладонь легла в центр моей груди, лёгкий толчок, который остановил меня на полушаге. Несильно. И без жестокости. Достаточно крепко, чтобы я перезагрузил свой мыслительный процесс. Секунду я просто смотрел на её руку. Она сверлила меня взглядом, словно подначивая меня прокомментировать. — Ты. Опять. — сказала она. — Что? — Хочешь налажать так же, просто красочнее. Я ощутил позыв заспорить. Показать ей ход моих мыслей. Доказать, что я не безрассудный. Но проблема была не в том, что она обвиняла меня в тупости. Она обвиняла меня в том, что я веду себя как я. — Ладно, — сказал я, мягче, чем собирался, — Какой твой план? Алиса прищурилась, подозревая в моей мягкости подвох. — Я хочу, чтобы ты перестал пытаться расспросить всякую опасную херню, — сказала она, — Мы вошли. Мы вышли. Пока... достаточно. — Какая ты щедрая. — Какая я живая, — отрезала она. Потом, тише, — И какой ты живой. Вот она. Настоящая фраза, спрятанная в оскорблениях. Я проглотил что-то, что было не совсем эмоцией и не совсем страхом. — Хорошо, — сказал я, — Значит, мы не лезем обратно. Она не расслабилась. Алиса не расслаблялась. Алиса брала под контроль и называла это спокойствием. — Пока нет, — немного сдалась она, — Пока не узнаем, почему мы не померли в первый раз. Я улыбнулся, вопреки себе. — Только посмотри на себя, — сказал я, — Наука. — Заткнись, — ответила Алиса, но уголки её губ дрогнули. Мы шли дальше. Столовая увеличивалась за деревьями. Запах послышался до того, как я увидел её: варёный картофель, масло, чай такой крепкий, что мог отслаивать краску. — Тогда что, — спросил я, — Если не шкафчик? Алиса смотрела вперёд, сканировала людей и дорожки. Автоматически, как всегда: её глаза намечали пути отхода. — Ты мне скажи, — ответила рыжая, — Ты у нас любитель поумничать. Я проглотил наживку. — Шкафчик, — сказал я, — Мог быть приманкой. — Приманкой, — эхом отозвалась она, и я слышал небольшой подъём в её голосе. Интерес. Не страх. — Сама подумай, — сказал я, — Самая чистая комната. Самая логичная. Первое же место, куда пойдёшь, если нужны улики. Этот кабинет... как будто создан, чтобы его нашли. — Ты заигрываешь с паранойей, — сказала Алиса. — Я заигрываю с чем угодно, у чего чёткая структура. Алиса бросила на меня острый взгляд. — Скажи это Ольге, — сказала она, — Тут же замуж за тебя выйдет. — Звучит, как угроза. Алиса фыркнула, потом замерла на мгновение, словно услышала что-то, что могла слышать только она. Её рука скользнула к моему локтю и подтянула меня немного ближе к себе, когда мимо пронеслась группка пионеров. Она не тащила меня от них. Она тащила меня от подозрительного угла между зданиями, где дорожка расширилась, и свет выглядел ненормально. Крохотный жест. Легко пропустить. Но я заметил. Потому что это не про пионеров или углы. Это было про Алисину нужду держать меня ближе. Там, где она может предсказать мои движения. Ничего не сказал. Пусть. Сегодня я зашёл в невозможное место и расслабился. Подверг её риску, потому что был слишком любопытным. А потом вытащил грубым, варварским, тактильным методом. И её тело выучило: держи его поблизости. Приземляй. Не дай ему сбежать в темноту одному. Я немного ненавидел себя за это. Она немного больше мне нравилась. — Ну, — сказал я, возвращая голосу привычную форму клинка, — Если шкафчик — приманка, то кто-то установил её намеренно. — Кто? — Кто-то, кто ожидал любопытных гостей. Алиса прикусила губу. — И ты думаешь, это Виола, — сказала она, словно проверяя, как далеко я готов зайти. — Я думаю, — осторожно сказал я, — Что либо это кто-то вроде Виолы, либо само место ведёт себя, как ловушка. Губы Алисы скривились. — Не надо оживлять здание, — сказала она, — Ты так начнёшь со стенами разговаривать. — Я уже пробовал. Они просто неразговорчивые. Алиса покосилась на меня. Потом отвернулась, будто не хотела, чтобы я заметил маленькую искру веселья. — Ладно, — сказала она, — Допустим, приманка. Как нам не вляпаться? — Не идти туда. Пока, — сказал я, — И искать что-то поближе. Она молчала пару секунд. Я ощущал, как заострялось её внимание. — И что, например? — сказала она. И в этот раз без сарказма, искренний вопрос. — Есть здесь два человека, наверняка связанные со Старым лагерем. Во-первых, Виола. Но копать в эту сторону опасно, и, что хуже, непонятно как. — А второй? Ответ вылетел сам собой, потому что сидел во мне сжатой пружиной уже некоторое время. — Ульяна. Алиса не остановилась, но её голова немного повернулась ко мне. — Объясни. — Она знала путь, — сказал я, — Не примерно, не "я слышала". Она знала путь так, что могла бы идти с закрытыми глазами. Знала, какие доски скрипнут. Когда воздух поменяется. Следы в пыли. Она знала, как исчезнуть и появиться снова в самый неудобный для нас момент. — Последнее — это просто потому что она мелкий демон, — пробормотала Алиса. — Пожалуй, — сказал я, — Но всё остальное... она знала. А ещё альбом, держала его, как... — Как что? — Алиса прищурилась. Я перебрал несколько метафор и отбросил. — Как что-то важное, — сказал я, — Как будто это не просто бумага. Её лицо напряглось. Такое выражение означало, что она соглашается, когда не хочет соглашаться. — Она тебе не подопытный, — тут же сказала Алиса, быстро, словно уже готовилась это сказать, — Прекрати. Я моргнул. Не ожидал, что первой её претензией будет именно это. — Я не собираюсь класть её на стол и измерять. — Собираешься, — сказала она, — Не намеренно. Ты влезешь со своими шутками, измотаешь, потом будешь давить вопросами. Расстроишь её. В лучшем случае. — Ты её защищаешь, — спросил я, — Или тебе план не нравится? Алиса смотрела мне в глаза. Это было её слабое место. Я надавил на него намеренно. Алиса сверлила меня взглядом, словно выбирала оружие. — И то, и другое, — наконец сказала она, — Рад? Вообще, да. Рад. Это самый честный ответ, который она могла дать и не задохнуться при этом. — Очень, — сказал я, — Что тогда ты предлагаешь? Алиса не сразу ответила. Мы были близко к столовой, толпа густела. Голоса, шаги, звяканье подносов. Свет из окон резкий, люминесцентный, словно отказывался договориться с закатом. Она наклонилась чуть ближе. — На ужине мы её не трогаем, — сказала она, — Никаких вопросов. — Согласен. — И ты не относишься к ней, как к мешку с уликами. — Согласен. — А если она начнёт провоцировать, — добавила Алиса, — Сильно не ведись. Я поднял бровь. — Кто из нас двоих тут обычно ведётся на провокации? — спросил я. Она воткнула палец мне в рёбра на ходу, быстро и остро. Прикосновение, замаскированное насилием. Привычка, прикрытая предупреждением. — Оба. Я ничего не мог с собой поделать. Я улыбнулся. Чёрт побери, как же мне нравилось, что она не сдаёт назад. Что она не идёт просто в отказ. Что она бросает своё "нет", как копьё, и ждёт, что я отобью. — Ну так, — сказал я, — Мы не трогаем её за ужином. Какой тогда аккуратный подход? Алиса окинула взглядом вход в столовую. — Мы достанем альбом, — сказала она, — Но не угрозами. — Выменяем на что-нибудь, — на автомате сказал я. Рыжая посмотрела на меня. Быстрое одобрение, почти незаметное. — Выменяем, — подтвердила она, — Или чтобы выглядело её идеей. — Опасно, — сказал я, — Она устроит целое представление. — Дадим ей выступить, — сказала Алиса, — Если в итоге получим, что хотим. Я склонил голову. — А ты учишься. — Прекрати, — предупредила она, но звучало не то что бы злобно. Мы перешагнули порог. Столовая проглотила нас, как любая большая комната: сначала шум, потом свет, потом запах. Очередь двигалась медленными, скучающими шагами. Алиса близко, прямо за моей спиной, бездумно скользнула рукой к моему запястью и потянула меня на полшага в сторону, отодвинув с пути пионера, бежавшего мимо с четырьмя полными стаканами в руках. Её пальцы оставались ещё секунду после того, как пионер уже убежал. Потом отпустили. На моей коже остался призрак её тепла. Мы встали в очередь. Женщина за прилавком выглядела рождённой в столовой и готовой в ней же умереть, лицо из того же крепкого материала, что и кастрюли. — Следующий. Поза Алисы поменялась внутри столовой. Она не съёжилась, но напряглась. Слишком много глаз. Слишком много углов. Её голос тише. — Проговори план, — приказала рыжая. Я наклонился к ней, достаточно близко, чтобы касаться плечами. Касание теоретически случайное. На практике — намеренное. — План, — зашептал я, — Мы едим. Даём Ульяне болтать. Не спрашиваем про альбом. Потом ждём подходящий момент. — И? — спросила она. — И мы представим всё, как её игру, — сказал я, — Не будем прижимать к стене. Мы пригласим её поиграть. Я наблюдал, как поварёшка роняет тефтели в тарелку с энтузиазмом лопаты в грязи. — Дадим ей, что она любит, — сказала Алиса, — Внимание, хулиганство, пусть побудет главной. Мой поднос скользнул вперёд. Я взял его, металл тёплый и влажный под пальцами. Тефтели. Пюре. Чай. Святая троица советского существования. Алиса получила свой поднос сразу после, двигаясь с упрямой уверенностью, что пространство подчиняется ей. Мы отошли к столу с чаем. Стаканы линиями, словно на маленький расстрел. Когда я тянулся к одному из них, ощутил тепло посередине спины. Просто плоское касание ладонью, ведущее меня в обход ещё одного пионера, направлявшее меня через толпу. Не флирт. Навигация. И то, что она продолжала это делать, не сознаваясь себе, возможно, даже не замечая, заставило что-то сжаться у меня в груди, для чего у меня не было названия. Почти все столы были заняты. Шум накатывал волнами, прорезаемый вспышками смеха и болтовни и изредка выкрикнутым именем. Я инстинктивно пробежался глазами в поисках вспышки красных волос. Нашёл. Ульяна сидела за столом в самом центре. Откинулась на стуле, руки на затылке, локти торчат в стороны, лицо сияет самодовольной улыбкой, означавшей, что она видела что-то, что не должна бы, и ей не терпится испортить этим чей-нибудь вечер. Напротив неё два пустых стула. Ну конечно же. Маленький режиссёр уже спланировала следующую сцену. Алиса тоже заметила. Я почувствовал это в том, как напряглось её плечо возле моего. Мы пошли к столу. Ухмылка Ульянки ширилась, как ловушка, готовая закрыться. Она пока ничего не сказала. Просто наблюдала, как мы приближались, с удовлетворением человека, которому осталось потянуть за ниточку, и вся комната взорвётся. Алиса поставила поднос на стол с чётким щелчком. Я поставил свой рядом. До того, как я сел, Алиса повернула голову ко мне так, чтобы аварийные огни видел только я. Не гнев. И не угроза. Её голос тихий, почти проглоченный шумом столовой. — Обещай мне, — сказала она. Я моргнул, притворившись дураком, потому что это мой любимый вид спорта. — Что обещать? — Что ты никуда не пойдёшь, — произнесла она отрывисто и резко, словно пытаясь вырезать из этих слов всякую уязвимость, — Без меня. Теплее, чем ей бы хотелось. Я слышал это сквозь сталь. Её пальцы бездумно отыскали моё запястье. Снова. Я мог бы пошутить. Тупо. Безопасно. Но я уже и так перешёл сегодня её границы. Я уже заслужил всё давление её пальцев, все требования её губ. Так что я кивнул. — Хорошо, — сказал я, — Я никуда не пойду без тебя. Её взгляд держался за мой ещё долю секунды, ждала, когда обещание как следует уляжется на чём-то настоящем. Потом села, резко, словно усевшись можно стереть из памяти то, о чём только что попросила. Я сел рядом. Напротив нас ухмылка Ульяны стала оскалом хищника. А столовая продолжала грохотать вокруг нас в своём беззаботном незнании.