Лето: Redux

Огонёк слева горел красным. Это ничего не значило. Ничего не значило уже годы. Я осмотрела остальные лампочки. Самая правая, "поверхность", всё ещё зелёная. Как и должна быть. Дети всё ещё на поверхности, люди в здании, громкоговорители работали, кухня кипятила воду и варила капусту и чай по расписанию. Если бы самая правая поменяла цвет, я бы даже не успела об этом узнать. Проблемы были в середине. "Ближние штреки" светилась жёлтым. Лампы слева от неё вообще не могли определиться: раздражённо пульсировали жёлтым и красным. Плохо. Но пока поправимо. Я стояла в аппаратной и сортировала мысли по порядку. Арка в середине помещения вся из железных рёбер, скруток провода, небрежной изоленты и накопленного высокомерия людей, веривших, что если интерпретацию обмотать достаточным количеством проводов, мир однажды согласится стать измеримым. Большой трансформатор рядом с аркой гудел сквозь бетон. Жар от него поднимался усталыми волнами. Пыль запеклась во швах его обшивки. Пахло сталью, старой бумагой и сухой медицинской вонью, пронизывавшей любой проект, которому долго не давали умереть. "Индикатор когерентности", как его громоздко назвал Ковалёв, был до смешного прост. Поэтому я ему доверяла. Ни теорий, ни элегантности. Датчики движения в шахтах и примитивный алгоритм, считывавший, способны ли ещё датчики измерить хоть что-то. Как только сигнал превращался в шум, мы переставали притворяться, что хоть что-то понимаем. Ковалёв стоял с подвёрнутыми рукавами возле вспомогательной консоли, планшет подмышкой. Воротник ослаблен, но не спина. Хорошо. — Что с ближними штреками? — спросила я. — Сама видишь, до сих пор жёлтые, — ответил он. — До сих пор? Он бросил взгляд на индикатор, не поворачивая головы. — Уже два часа. Звягинцев пошёл проверить датчик. Его тон ровный. Дыхание нормальное. Всё ещё продолжал выполнять задачу. — Он в шахтах? — С ним Резеда. Индикатор заморгал. Звягинцев уверен, что датчики барахлят, — ответил Ковалёв и снова посмотрел на лампочки. — А Резеда? — Сказала, что если он пойдёт один, ей всё равно придётся идти за ним через пятнадцать минут. Ничего необычного. Звучало похоже на них обоих. Я взглянула в сторону наполовину открытой двери в комнату связи. Двухъярусная кровать внутри аккуратно заправлена. Мы верили когда-то, что можем там поспать между запусками. Работа, отдых, и опять работа. Словно близость к шахтам можно было утопить в рутине. Словно машину и человеческое тело можно научить жить через стенку и не узнать слишком много друг о друге. — Ковалёв. Он поднял глаза. — Если "ближние штреки" покраснеют, дальше бункера никого не пускать, — сказала я. Ковалёв молчал секунду. — Даже если они позовут? — Да. Он смотрел мне в глаза парой мгновений больше, чем положено подчинённому. — Понял. Я оставила его следить за лампочками и вышла в предбанник. Голый бетон. Две обычные двери, деревянные. Туннель наружу и гермодверь. Комната, существовавшая исключительно с целью отделить одну категорию потерь от другой. Гермозатвор слева вёл в шахты. Обычные двери открывались в аппаратную и в комнату отдыха-и-связи, со столом, инструментами, стационарным радио и рядом шкафов с документацией. Всё ради неубедительной попытки намекнуть, что рядом с нашей машинерией было возможно какое-то планирование. Я вышла в туннель. Двести метров узкого наклонного прохода в бетоне, тусклые лампы в проволочных клетках, и воздух, менявшийся слоями. Сначала жар бункера. Потом влажная минеральная прохлада. А возле ещё одного гермозатвора, когда туннель достаточно поднялся — затхлый запах цивилизации, затекавший сверху: полироль, бумага, древесина, человекочасы, выстроенные в привычку. В верхней точке туннеля я поднялась по лестнице и толкнула наверх люк в кабинет директора. Кабинет встретил меня целиком. Стол. Окно. Занавески, плавно дрожавшие в тёплом воздухе. Интерком на столе. Шкафы с документами у стены. Три тревожные кнопки под столешницей, где рука найдёт их без лишнего шума. Поляна за окном простиралась широко и пусто в вечерних лучах. Трава, несколько утоптанных тропинок. За ней — деревья. Всё выглядело обычным летним лагерем. Как и должно. Я закрыла люк и перекатила стул на его крышку, села и вызвала Смирнову. Смирнова вошла практически сразу. Первая странность. Вторая была в том, что она вошла абсолютно так, как вошла бы три года назад, до назначения на проект: спина прямая, плечи ровно, папка сжата в руках, лицо ничего не выражает, волосы уложены, никакого напряжения в теле. Странность не приходит в панике. Странность приходит чётко по протоколу. — Виолетта, запрашивали доклад по поверхности? — спросила она. — Запрашивала. Она села на стул, на который я указала, и открыла папку у себя на коленях. — Дети остаются в рамках приемлемых параметров детей, — сказала она, — Всё стабильно, потому что движение детей продолжает поддерживать наличие периметра. Я следила за её глазами, не губами. Ни смущения. Ни замешательства. Никакого осознания, что фразы потеряли смысл. Она перевернула страницу с той же компетентной аккуратностью, с которой делала всё в любой обычный вечер. — Верховцев доложил, что эмоциональная атмосфера в группе остается контролируемой. Независимые отклонения низкие, страх уже упростил доступные варианты. Не усталость. И не банальное непонимание. Я открыла рот, чтобы спросить, как долго дети провели вне своих комнат, и потеряла начало предложения до того, как продумала его конец. Мысль утекла раньше, чем я успела её додумать. Придётся думать в обход. Виолетта. Глава проекта. Чрезвычайные обстоятельства. Раз-два. Смирнова продолжала докладывать, уверенно, следя пальцем по странице, текст на которой не казался текстом. — Левченко подтверждает целостность связи в том смысле, в котором связь продолжается, даже когда содержимое не выдерживает практики. Понятно. Не-предупреждение. Не-локально. Не-оговорка. Не-синий. Красный. Моя рука легла поверх кармана халата, не спросив меня. Нащупала фотографию. Сложенную. Нагретую по краям моим телом. Я прижала её через ткань и дала уголкам бумажного квадратика вернуть меня на правильные рельсы. Потом. Работа. Виолетта. Раз-два. Экстренные меры. — С кем ещё ты говорила? — спросила я. — Со всем, кем нужно, — ответила она. — Имена. Она немного нахмурилась. Попытка вдуматься. — Нужные имена, — осторожно сказала Смирнова, будто объясняя мне меня же. Хватит. Виолетта. Глава проекта. Раз-два. Протокол. Не-спокойствие. Не-обычно. Не-потом. Я сунула руку под стол и нашла первую кнопку двумя пальцами. Ни яркой крышечки. Ни драмы. Только жёсткие очертания будущих последствий. И нажала. Полсекунды в кабинете ничего не менялось. А потом здание выполнило приказ. Красные аварийные лампы ожили в углах. Снаружи на поляне завыла сирена, хриплым механическим криком, слишком громким для лагеря. Лагерь тут же доказал обратное. Аврора. Немедленная эвакуация. Запечатать нижний контур. Смирнова вздрогнула через пару секунд после того, как рёв сирены заполнил комнату. — На выход, — сказала я, — Найди Меркурьева. Сначала дети. Все, кто ещё может осознать инструкции, ведут остальных. Она встала. Мгновение смотрела вниз на папку в своих руках так, будто не ожидала её там увидеть. — Мне взять это с собой? — Нет. На выход. Приказ оказался достаточно коротким, чтобы Смирнова его усвоила. Положила папку на стул и вышла. Я подняла трубку интеркома. — Ковалёв. Статика. Потом его голос. — Здесь. Голос всё ещё ровный. Всё ещё дееспособный. Хорошо. — Статус. — "Ближние штреки" всё ещё жёлтые. Показания датчиков ниже —ухудшаются. Звягинцев и Резеда ещё не вернулись. — Вызови их обратно. — Я вызываю. — Ещё раз. Выдох. — Сделаю. Я положила трубку и подошла к окну. Поляна уже перестала быть поляной. Меркурьев на траве, двигался быстро, но без спешки, поворачивал тела локтем и плечом, превращая замешательство в направление. Левченко бежал к нему от радиоточки. Верховцев собрал вокруг себя трёх детей и говорил с ними, присев, на их высоте. Не как начальник, но как человек, пытающийся отговорить зверят от рывка в неверную сторону. Я выбрала на интеркоме линию к одной из раций. — Меркурьев. Он ответил тут же, дыхание сбивалось от бега. — На связи. — Сколько амбулаторных? — Семь детей ходят. Двух надо нести. Смирнова... полезна. Для простых вещей. Два взрослых с симптомами, но могут двигаться. Его голос оставался ровным, но я знала его достаточно давно, чтобы слышать слои внутри: злость, потому что злость практичнее страха. — Никого в люки не посылать, — сказала я. Короткое молчание. — Аврора, значит, — сказал Меркурьев, не вопрос, — А что с бункером? Нет обвинения в голосе. Спрашивал цену. — Разберись с поверхностью. Он сплюнул в траву, стараясь скрыть это от детей. — Понял. Первый Ми-8 показался низко над деревьями, громкий настолько, что оконные стёкла задрожали. Трава пригибалась под ветром от винта. Двое детей закричали, потому что машина наконец сделала неправильность происходящего достаточно заметной, чтобы поверить. Интерком снова ожил. В этот раз не Ковалёв. Мужской голос. Высокий из-за интерференции, дистанции и разложения. — Красивые, — сказал Звягинцев, — Здесь огоньки. Очень красивые. Где-то рядом с ним загремел металл. Рукой о поручень, возможно. Или головой о что-то похуже. Затем я услышала Резеду, она тяжело дышала, всё ещё пытаясь цепляться за реальность. — Олег, не смотри на стену. Смотри на трос. Нет. Здесь. Вот. Он засмеялся. Не его обычный смех. Пустой посередине. Потом что-то вроде гудения вторглось в сигнал и растворилось в статике. Раз-два. Не-потом. Не-вниз. Я вызвала бункер снова. — Ковалёв. Он ответил моментально, но не слишком. Хорошо. Осталась какая-то последовательность. — Здесь. — Вытаскивай их. — Я пытаюсь, трос не идёт. На фоне я слышала сухой гул аппаратной и, под ним, мягкий нестабильный шум из глубины. Ковалёв всё ещё в бункере. Тренированный. Всё ещё там, где должен быть. Всё ещё старался сохранить структуру с помощью названий. — Слушай внимательно, — сказала я, — Если они доберутся до бункера, ты запечатываешь нижнюю дверь и тащишь их наверх. Пауза. — Да. — Повтори. — Если они доберутся, я запечатываю и идём наверх. Отлично. Всё ещё понимает. Всё ещё он. Я прервала связь и стояла у окна, одна рука на раме. Первый Ми-8 сел и начал погрузку. Весь из шума, веса и безразличия. Выглядел не столько спасением, сколько извлечением: тяжёлый зелёный корпус, круглые мутные окна. Шасси утонули в траве. Двигатели сотрясали воздух в рёбрах и зубах, а боковая дверь зияла ещё до того, как машина полностью уселась. Девочка споткнулась на траве, и Верховцев поймал её за локти до того, как та упала. Смирнова показалась в поле зрения, вела ещё одного ребёнка за руку с видимой концентрацией, словно вспомнила порядок действий, но не причину. Левченко снова у радиоточки, одно плечо поднято в напряжении. Меркурьев взглянул в сторону моего окна, потому что люди любят смотреть в сторону места, где принимаются последние решения, даже когда не стоило бы. Интерком щёлкнул. — Ковалёв, — сказала я. — Владимир Ковалёв, — формально ответил он, — Бункер в целости. Верхние системы нормально. Нижние- Он замолчал. Я закрыла глаза на секунду. — Как там у тебя? — Лампочки индикатора... красивые, — сказал он, сам удивлённый словом, — Слишком много. Очень порядочно. Есть в их линии музыка. Мы ведь не планировали музыку, Виола? Не фантазия, не сон. Промах сенсорного восприятия. Начало отказа задач. Роль сохранялась. — Ковалёв. К двери наружу. — Это я могу. — Сейчас. Длинная пауза. Шаги, может быть. Металл под ногами. А потом, почти вежливо. — Хочу кушать. Не по-детски. Хуже. Первичная реакция тела. Сознание подстраивается за ним. Я посмотрела на кнопки под столом. Два накрытых переключателя вдруг заимели слишком большое значение. Запечатать нижние уровни. Полная изоляция. Мой палец поднял первую крышечку. Не-спасать. Не-один. Не-потом. Ниже уровня бункера Звягинцев уже потерян. Резеда не оставит его, осознанно или инстинктивно. Послать кого-нибудь за ними — не спасение, а приговор. Я нажала кнопку и подала сигнал на запечатывание нижней двери. Аврора, чистая только на бумаге. Даже через пол, бетон, сталь и двести метров туннеля я ощущала, как сдвинулась нижняя гермодверь. Сначала гул мотора, затем тяжелое натяжение, и, наконец, глубокий, глухой удар загоняемых на место штифтов. Всё, что ниже этой линии, просто стало неприемлемым риском. Второй Ми-8 виднелся сквозь деревья. Первый взлетал. — Ковалёв, — сказала я в интерком. Он ответил через три секунды. Дольше, чем раньше. — Здесь. — Позиция. — В бункере, — выдох, — Лампочки всё ещё хороши. — Ты можешь добраться до внешней двери? — Виола, я... — он потерял остаток фразы. Зашёл с другой стороны, — Виола, ужина не будет, да? Я прижала два пальца к переносице и выдавила тягучую пустоту из собственных мыслей, пока она не расширилась. Виола. Глава проекта. Сначала поверхность. Раз-два. — Я знаю, Вова, — сказала я. Это как будто бы его успокоило. Ненавижу это. — Никого вниз не посылай, — сказал он, с внезапной чёткостью, так ясно, что почти жестоко, — Мне никто не нужен. Последнее, что он сказал. Виолетта. Глава проекта. Раз-два. Поверхность важнее. Не-открыть. Не-окно. Сейчас или никогда вообще. Я ждала ещё десять секунд. На двадцать секунд больше, чем позволял протокол. И нажала вторую кнопку. Внешний гермозатвор закрылся между бункером и поверхностью с более медленной и тяжёлой завершённостью, чем предыдущий. Звук донёсся до меня отчётливей. Близкий. Размеренный. Абсолютный. Вышла на поляну. Снаружи мысли вели себя немного приличнее, второй Ми-8 уже взлетал и третий заходил на посадку. Чуть дальше над деревьями виднелся четвёртый вертолёт, не такой, как остальные. Ка-50 висел над лесом на своих соосных винтах, небольшой и неестественно неподвижный. Чёрный фюзеляж, узкий, как нож, и вдвое холоднее. Короткие крылья несли на себе боезапас с простой, уродливой симметрией: одно крыло — вскрывать постройки, второе — потому что когда-то комбинация страха и электричества дала результат. В косом свете фонарь кабины блеснул и тут же почернел, оставив на фоне неба гладкий инсектоидный силуэт. Ко мне подошёл Меркурьев. — На поверхности всё чисто через минуту, — сказал он. Пыль на одной щеке. Трава на одном колене, — Никаких симптомов у пилотов. — Отлично. Он ненадолго посмотрел на меня. — А внизу? — Запечатано. Его губы сжались. — Долго ждала? Не обвинение. Горечь, искавшая приемлемую цифру. — Слишком долго, — ответила я. Меркурьев коротко кивнул. Вот и всё погребение, что мы могли себе позволить. Пальцы ухватили меня за рукав. Я взглянула вниз. Миронова Оля смотрела на меня, одна косичка растрепалась, лицо побелело, как белеют дети, когда понимают, что взрослые в беде, но ещё не знают, можно ли об этом говорить. — А где Зоя? — спросила она. Зоя. Её подружка. Можно врать целый день и называть это необходимостью. Чтобы грамотно солгать ребёнку, нужен инструмент поменьше и погрязнее. — Зоя придёт попозже, — сказала я. Оля смотрела на меня ещё секунду. Достаточно, чтобы всё понять. Недостаточно, чтобы не подчиниться уверенному тону. Верховцев взял её за руку и повёл к вертолёту. Я забралась за ними в последний Ми-8 и села возле открытой двери. Потоки воздуха от винта наполнили кабину горячим воздухом, запахом срезанной травы и топлива. Поляна уходила вниз в жестоких судорогах, когда мы взлетали. Пилот повернулся назад, чтобы перекричать двигатели. Молодой. Усталый. Изо всех сил старавшийся не задавать вопросов. — Доктор. Борт запрашивает подтверждение удара. Работаем фугасами или импульсом, по вашему приказу. Конечно, запрашивает. Обязательное уничтожение. Последняя очистка. Убрать постройки. Сжечь аппаратуру. Мы написали этот протокол именно потому, что такие места становятся хуже, если оставить их структурно верными. Я сунула руку в карман и достала фотографию. Посмотрела на неё, потому что хотела посмотреть. Вот и вся правда. Не обязанность. Не необходимость. Хотела. На ней его лицо. Лицо моего мужа. И выражение этого лица, которое научило меня держать фотографию ближе к себе, словно дистанция была раной, которую я всё ещё могла залечить. Более, чем достаточно, чтобы снабжать меня направлением и мотивацией. Я смотрела, пока шум в моей голове не уменьшился до одной прямой линии. Я найду тебя. Опустила фотографию и посмотрела через открытую дверь на лагерь подо мной. С высоты он был просто неприлично порядочным. Крыши под деревьями. Дорожки через траву. Здание администрации. Широкая поляна, на которой детей только что распихали по вертолётам. А подо всем этим — запечатанный туннель, бункер, шахты, Ковалёв, Зоя и двери, закрытые моими руками. Место было мертво в единственном имевшем значение смысле, и всё же абсолютно нетронутым для невооружённых глаз. Пилот ждал. Ка-50 тоже. Висел впереди и внизу, всё такой же неподвижный. Фугасное — для зданий. Импульсное — потому что однажды против другой чрезвычайности импульс сделал что-то полезное, и напуганные мужчины прописали надежду, как инструкцию к действию. Я сложила фотографию и вернула в карман. — Отменить удар. Ни фугасов. Ни импульсов. Пилот повернулся ещё сильнее и уставился на меня. — Доктор? — Приказ отменён. Ни фугасов, ни импульсов. Повтори. — Отменить удар, — сказал он, — Ни фугасов, ни импульсов. — Верно. Он повернулся обратно вперёд и передал мой ответ. Меркурьев смотрел на меня, не мигая, из глубины вертолёта. Я перевела взгляд наружу. Секунду Ка-50 не двигался, словно не мог осознать отказ. Потом наклонился, набрал скорость и исчез в темнеющем воздухе за деревьями. Наш Ми-8 поднимался выше. Крыши уменьшались, дорожки истончались. Под нами оставался лагерь. Не спасён. Не прощён. Не уничтожен.