Лето: Redux

Я зашёл обратно и закрыл дверь. Замок щёлкнул. И всё. Тихий аккуратный звук. И комната будто бы вежливо согласилась удержать в себе весь нанесённый вред. Секунду стоял с дверной ручкой в руке. Домик Ольги выглядел всё тем же. Очередная моя бесполезная мысль. Лампа всё горела на столе. Кровать там же. Стул. Кружка. Ничто в комнате не отражало тот факт, что десять минут назад я стоял тут и делал то, чего делать не стоило. Мой взгляд упал на кружку Ольги. Белая керамика. Остывший чай. Кружка, которую Лена убрала со своей дороги. Подошёл к столу и поднял кружку. Комната теперь пахла неправильно. Недостаточно, чтобы стереть Ольгу. Древесина, чай, лёгкий чистый запах мыла и ткани — всё это осталось. Но Лена всё-таки залезла внутрь. Краска. Тёплая кожа. Чёрная смородина от её волос. Мягкая тёмная сладость, заметная только когда Лена была совсем рядом. Я вернул кружку на место, туда, где она была до Лены. Осторожно. Как будто это имело значение. Как будто вся проблема была в композиции. Постоял секунду, смотря на кружку, а потом рассмеялся себе под нос. — Просто замечательно, — пробормотал я. Голос прозвучал покорёженным. И хорошо. Я начал бродить туда-сюда. Не быстро: для этого я слишком устал. Просто ходил, потому что если бы стоял, вся комната бы снова заполнилась ей. Тихими звуками, произнесёнными в мои губы. Тем, как она размякла, а потом не была мягкой вообще. Как облегчение превратилось, по чуть-чуть, в уверенность. Идиот. А вот эта мысль всё ещё работала. Простая. Надёжная. Полезная. Идиот. Я знал. Не "узнал в самом конце". Не "потом". Знал в процессе. Знал, что каждый ответ, который я ей давал, принимался за доказательство. Что каждая следующая секунда всё делала ещё более необратимым. Знал и не остановился. Потому что она была такая мягкая в моих руках, потому что губы были такие солёные и горячие, потому что на один уродливый эгоистичный промежуток времени я не хотел быть тем, кто ей откажет. Потёр лицо обеими руками. Моя кожа ещё помнила её. Что больше всего раздражало. Не жадность. Не какой-то тупой животный триумф. С нежностью. Моё тело помнило её с нежностью. Очертания её талии. Вес её головы на моей груди. Как она спрятала там своё лицо, потому что не могла дышать. Всё это ощущалось хуже, чем простая похоть. Похоть была хотя бы честна в своей грязи. Похоть было бы проще презирать. Я сел на кровать. Матрас прогнулся подо мной. Ноги казались слепленными из мокрого песка. Семён существует. Или существовал. И мысль эта пришла тяжёлой и громоздкой. Не теоретической. Факт. Назойливый, как мёртвая крыса под полом, запах которой упорно появлялся в неожиданных углах. Семён точно существовал до меня. Был здесь до меня. Шлялся по лагерю в этом теле до того, как появился я и расстроился, что тело шло в комплекте с историей. И, видимо, он напортачил. Серьёзно напортачил. Оставил мне не просто шум из статики в нервах и поверхностной памяти. Девушки не смотрят на тебя таким взглядом просто из-за шума. Лена знала это тело. Не меня. Не то чтобы меня. Что-то осталось в этом теле, когда меня в него впихнули, и этого было достаточно, чтобы основательно Лену поломать. С Ольгой, видимо, то же самое. Качели. Её смех. Цепи в моих руках. Ещё одна ужасающе немедленная нежность. Видимо, тоже он. Зачем соглашаться на одну унаследованную катастрофу, если я мог получить целый набор. Я скинул шлёпки. Стянул носки. Наклонился вперёд. Сидел так некоторое время с локтями на коленях и опущенной головой. В комнате было очень тихо. Я слышал, как светится лампа. Ночных насекомых снаружи. Собственное дыхание, всё ещё не до конца ровное. Славя знала. Ненапрямую. Но знала. Достаточно, чтобы дать понять, что Лена — не просто безобидная тихая девочка с влюблённостью. Достаточно, чтобы надавить на меня своим серьёзным взглядом. Знала, что рана эта — застарелая и неслучайная. Могла бы и рассказать. Могла бы сказать "это всё из-за тебя, Семён!". Я нахмурился на доски на полу. Ладно, Славя не виновата. Может, немножко. Может, завтра. Нет. Даже не так. Просто... утром. Если смогу разговаривать к тому времени. Если смогу смотреть на неё и не видеть всего того, что она не рассказала. Потому что, наверное, думала, что защитит меня. Или Лену... Или обоих. Я снял рубашку. Рубашка немного прилипала к плечам. Это всё Лена. Или пот. Или воздух в домике... Неважно. Кинул рубашку на стул и расстегнул шорты пальцами, которые казались медленнее обычного, тупее. Всё казалось тупее. И так и было, наверное. Выключил лампу. Темнота проглотила комнату целиком. Осталось только окно, слабый голубой силуэт за занавесками. Я залез под одеяло и натянул его до подбородка. Кровать пахла чистым льном и тёплым деревом, и, конечно же, последней тихой ноткой чёрной смородины, которой вообще не должно было быть у меня под одеялом. В горле сжалось. Я пялился в темноту. Семён. Лена. Ольга. Славя. Все они казались частью одного целого. Упакованными в один кубометр ночи в моём черепе, наползающими друг на друга... И на меня. Мне стоило прекратить. Мысль задержалась. Не благородная. Несложная. Просто прямая. Мне нужно было прекратить. А вместо этого я стоял и позволял девушке набираться уверенности в моих руках. Завтра. Подумал я. Спросить Славю. Наверное. Мысль истончилась до того, как оформилась. Сон щёлкнул внутренним выключателем. Только что я был в темноте, со всеми своими давящими мыслями. А через мгновение вырубился. ---- Я просыпаюсь сразу. Не постепенно и не мягко. Сначала вокруг ничего. А в следующую секунду — домик, чёрный и абсолютный. Я знаю, что не сплю, потому что у темноты есть края. Окно — тусклый квадрат, прибитый к стене. Занавеска — полоса тени в нём. Где-то надо мной есть потолок, невидимый и угнетающий. Моё сердце бьётся слишком быстро для сна. Потом приходит понимание остального. Я не могу двигаться. Опять. Я пытаюсь пошевелить пальцами. Ничего. Шеей. Ничего. Ноги под одеялом — всё равно что чужие и погребённые в матрасе. Каждый мой вдох — неглубокий, вымученный. Словно ночь положила ладонь мне на рот и выдавала ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы оставаться в сознании. Секунду мой разум ищет слова. Назвать моё состояние. Как будто это имеет значение для кого-то, кроме докторов. Не для меня. Потому что на мне что-то сидит. Снова. Нетяжёлое. Тяжесть была бы понятной. Тяжесть означала бы человека, тело, вес, причину. Эта не-тяжесть точная. Сбалансированная. Мои глаза ползут вниз в попытке разглядеть. Поначалу я могу распознать только силуэт чуть темнее окружающей темноты. Изгиб спины. Две узкие линии, где колени сжимают мои рёбра. Волосы, свисающие вперёд. Неподвижность настолько полная, что кажется намеренной. Я снова пытаюсь двигаться. Бросаю всё, что есть, в одно плечо, одну руку, один бесполезный сантиметр. Ничего. Результат: вспышка боли в шее и жалкий поток воздуха через нос. Силуэт наклоняет голову. Небольшое движение. Быстрое. Любопытное. Ни испуга, ни угрозы. Угроза хоть принадлежала бы к известному мне миру. Угроза означала бы мотивацию. Голод. Гнев. Страх. А это — тихий интерес существа, что нашло себе вещь, не имевшую права существовать. Голова опускается и лицо попадает в узкий пепельно-серый свет луны из окна. Глаза. Первое, что проступает из темноты. Не отражающие свет. Излучающие его. Приглушённое, ровное сияние из глазниц, как угольки, спрятанные за стеклом. Жёлтые, но не тёплые. Слишком ясные, чтобы принадлежать животному. Слишком спокойные для человеческих. Не моргают. Горят и держат меня на месте. Над глазами два острых треугольника проступают из волос. Мой мозг отказывается их воспринимать. Уши. Не игра теней и не волосы. Уши. Такие, которым не место ни на чём, что могло бы сидеть верхом на моей груди в темноте. Она наклоняется ближе. Красное платье проявляется фрагментами: рваные края, складка на её талии, тёмное пятно там, куда не достаёт луна. Не выглядит одеждой. Выглядит разрезом пространства, решившим обернуться вокруг её тела. Лицо бледное и слишком правильное. Единственный способ его описать. Не красивое, но и не уродливое. Выстроенное с неправильной заботой, словно кто-то придумал идею девушки и воссоздал её по памяти, никогда не встречав настоящую. Губы слишком спокойны. Кожа слишком гладкая. Глаза слишком живые. Она наклоняется надо мной, пока лицо не оказывается прямо над моим. Я вижу форму её зрачков. Длинные. Узкие. Широкие снова. Пытаюсь крикнуть. Челюсть дрожит от усилий. Язык остаётся мёртвым во рту. Всё, что я из себя выдавил, это сухой поломанный выдох, не сумевший даже сложиться в слово. Она смотрит мне в глаза. И не моргает. Вся комната уменьшается до трёх вещей: светящиеся глаза, вес на моей груди и невозможный факт, что меня можно обездвижить этими глазами и едва ощутимым весом. Она наклоняется ещё ближе, и я понимаю, с новым отдельным ужасом, что она слушает. Не комнату. Меня. Мой пульс. Моё дёрганое дыхание. Что-то во мне, что во мне быть не должно. Одна из её рук поднимается. Маленькая ладошка. Бледные костяшки. Пальцы двигаются с грациозной точностью. Она тянется к моему горлу. Я знаю, что произойдёт, и не могу это остановить. Всё нетелесное во мне пытается отдёрнуться разом. Тело, разум и всё, что глубже. Древний примитивный ужас ударяется о паралич и разбивается без результата. Грудь сводит. Дыхание сбивается. Ничего не меняется. Палец мгновение парит у моей шеи. Пауза невыносима. И касается меня. Прохладный, но не холодный. Холоднее кожи, теплее металла. Каждую мышцу моего тела сводит с ужасной силой. Светящиеся жёлтые глаза не покидают мои. И домик вокруг меня распадается. ---- Я стою на балконе с потухшей сигаретой между пальцев и красным галстуком, обмотанным вокруг левой кисти. Пепел должен был уже слететь. Но остаётся. Как и галстук. Красная ткань на моих костяшках, слишком живая для этого места. Слишком яркая, слишком молодая, слишком летняя, слишком абсурдная. Всё остальное смёрзлось в камень, металл, воду и ночь. А галстук отказывается. Лежит на моей коже неприличной раной. В правой руке висит бутылка. Виски уже там, где должен быть. Жгучая, химическая полоса в горле. А под ней саднящая хрипота моего голоса. Что-то там внутри надорвалось недавно, а я даже ещё не понял: то ли от крика, то ли от грубого ответа на неправильный вопрос. Под балконом река течёт через город, как разлитый свинец. Не серебристая. Даже не чёрная. Тяжелее чёрного. Её широкая мёртвая гладь не отражает ничего, заслуживающего доверия. Мост вдалеке наполовину погружён в туман, его лампы размыты до тусклых колец. Противоположный берег утопает в кварталах и фасадах и крышах, все они размягчились и стёрлись в один общий серый. Гранит, вбитый в промёрзшие болота. Запёкшаяся кровь в фундаментах. Город, который знает, как звучат человеческие тела, когда перестают быть отдельными личностями и начинают стираться в историю. Река того же цвета, что и небо. Небо того же цвета, что и река. Снег лежит в углах балкона и на поручне, зазубренный ветром. Холод лезет мне за воротник, в рукава и под рубашку на спине. Холод железа. Холод платформы. Холод туннелей и набережных и камня, хранящего старую ночь под кожей города. Я поворачиваюсь. Балконная дверь открыта. За ней — квартира, уже поглощённая городом. Не в руинах. Руины означали бы время, а время добрее этого всего. А здесь всё непосредственно. Точно. Как если бы комнату протащили через чёрную воду, придержали там, пока всё мягкое не отслоится, а потом вынули замерзать. Пол утопает. Пока неглубоко, но уже достаточно. Чёрная вода разлилась по паркету толстой плёнкой, которая становится ещё толще прямо на глазах, поглощая отражения, облизывая ножки стола и дивана и стула у стены. Белый иней тут же собирается в местах, где волна касается обоев слишком высоко, а потом темнеет, когда поверхность подбирается ближе. Окна ослепли от изморози. Стены блестят бледной коркой льда, воздух весь из холодной соли и выдохшегося алкоголя. На столе два бокала. Один стоит. Второй лежит. Тот, что остался стоять — её. Наполовину пуст. Наполовину полон. Это уже не имеет значения. Вино внутри потемнело почти до чёрного, но след её помады всё ещё краснеет на ободке. Второй бокал — мой, пустой и лежит на боку в снегу. Винная бутылка между ними запотела инеем. Её туфля на боку возле дивана. Каблук сломан. Её пальто на спинке дивана под слоем белеющего снега. Значит, балкон открыт достаточно давно, чтобы зима зашла внутрь и устроилась поудобнее. Значит, я достаточно давно стою на балконе, чтобы комната замёрзла вокруг того, что сделал. Откуда-то из глубины квартиры до меня доносится плач. Поначалу тихий. Настолько тихий, что я сначала принимаю его за звуки здания. Гудение в трубах. Давление в стенах. Звук, проглоченный до того, как стать уродливым. А потом плач приходит вновь и остаётся со мной дольше, и больше нельзя притворяться. Девушка плачет в соседней комнате, с обеими руками поверх рта и никем, кто стал бы слушать. Я смотрю в квартиру. Плач продолжается. Комната рассказывает мне остальное. Был хороший вечер. Это я вижу в бокалах. Что-то почти уютное. Это в пальто, в каблуке, в вине, налитом не для аппетита, а чтобы остаться. А потом что-то случилось. Не трагедия. Трагедия — это слишком ярко. Она сказала что-то, что звучало безобидно. Она могла. Она хорошая. Она не та девушка, что начинает с ножей. Простой вопрос. Фраза, завёрнутая в ткань повседневности. Один из невинных вопросов в арсенале женщины, когда хочется потрогать будущее и не спугнуть. Не в первый раз. Это тоже важно. Не в первый раз она потянулась к этой точке и обнаружила меня наполовину в дверях. Я сделал то, что делал всегда. Не соврал. Гораздо лучше. Что хуже. Уклонялся. Давал себе пространство для отхода. Оставлял важное безымянным достаточно долго, чтобы продолжать имитировать неопределённость. Но в этот раз она услышала именно то, что было внутри. Плач усиливается. Не то чтобы становится громче. Острее. Быстрее проходит сквозь стены. Моя рука сильнее сжимает галстук. Ткань тёплого цвета сдвигается в руке, гротескная в замёрзшем свете. Ткань не имеет никакого отношения к ней. Никакого отношения к комнате. Этой ткани тут не должно быть вообще. Однако, вот она, в моей руке. Дурацкое красное доказательство, что два мира уже начали загрязнять друг друга. Я смотрю на её бокал. На помаду. На чёрную воду, ползущую между ножками стола. На открытые двери балкона. Плач становится громче. Я слышу в нём раны, не только текущие, но старше и проще. Разочарование. Не в вечере. Во мне. В том факте, что я опять выстроил свой унылый заборчик нерешительности и назвал его "всё сложно". Приходит чувство вины. И сразу за ним нечто поуродливей, разодетое логикой. Она знала, о чём просит. Не надо было просить сегодня. Не надо было давить туда, если знала, что случится. Мне хватает пары секунд, чтобы услышать, как гнило звучит эта "логика". Плач добивает остальное. Громче и громче, пока не начинают болеть уши. Стены, коридор, замёрзшие окна, чёрная вода — всё это резонирует и усиляет звуки её разочарования. Начинает казаться всё меньше голосом человека в соседней комнате, и всё больше — квартирой, выучившей один человеческий звук. Я стою на пороге с потухшей сигаретой, галстуком, виски в моей крови, и понимаю, наконец, что здесь произошло. Не свобода. Это отговорка. Я не спас себя от ложной жизни. Не защитил свои принципы. Я испугался формы, которую принимал хороший вечер, и выбрал, опять, сделать больно хорошей девушке до того, как она сумела бы удержать меня и вынудить отвечать. Плач становится уже невыносимым. Проходит через зубы, горло, позвоночник. Чёрная вода накатывает на сидение дивана. Белый иней смыкается на ножке её бокала. А под всей виной, под гнилью моих оправданий, в самой глубине: противное маленькое облегчение в груди из-за того, что будущее остановлено до того, как могло случиться. Что-то лёгкое цепляется мне за спину. И плач утихает. Не уходит. Никогда. Просто становится тише, как будто кто-то накрыл руками мои уши. Два узких колена обнимают мои рёбра. Маленькое тело ложится мне на спину с невозможной точностью. Её ноги скользят вокруг моего пояса, замыкаясь. Её руки ложатся мне на плечи. Тёплые. Не добрые. Не уютные. Просто теплее комнаты, теплее квартиры, теплее памяти. Единственная вещь здесь, не выращенная из камня, мороза или последствий. Она не пытается меня удержать. Я уже здесь. Задерживаю дыхание на секунду. Бутылка бесполезно болтается в руке. Сигарета выпадает из пальцев. Красный галстук растекается по ладони, как свежая кровь на снегу. Поворачиваю голову. Её лицо прямо напротив моего. Мост за ним всё ещё утопает в тумане. Жёлтые глаза, широко раскрытые и неморгающие. Голова слегка наклонена. Любопытная в сухом, животном смысле, словно сломала что-то и продолжает притворяться, что оно до сих пор целое. Красный её платья — слишком тёплый для мёртвого города. Слишком живой, чтобы промёрзнуть. Изучает меня. Ноги сжимаются у меня на поясе. Пальцы утопают у меня в плечах. Она смотрит на меня ещё некоторое время. Потом поднимает руку, тянется мимо моего подбородка и касается моей шеи. Квартира идёт судорогой. ---- Всё ещё сидит на мне. Всё ещё верхом на моей груди со своей невозможной, выверенной лёгкостью. Колени по сторонам от моих рёбер. Красное платье свисает с неё рваными складками. Слишком тёмное, чтобы выглядеть по-настоящему красным, кроме пары мест, где свет луны нашёл себе краешек. Её волосы свисают вокруг моего лица. Её глаза парят над моими. Жёлтые глаза. Я снова не могу двигаться. Ни плечи, ни челюсти, ни рука, зарытая где-то под одеялом. Мои лёгкие продолжают работать только потому, что тело ещё не сумело выторговать себе отсрочку от этой обязанности. Точка на моей шее жжётся. Её лицо наклоняется ещё чуть ближе. Ни спешки. Ни милосердия. Ни жестокости. Она смотрит на меня с тем же терпеливым, обессиливающим вниманием, с которым могла бы смотреть на капли дождя на стекле или на распахнутую дверь. Её рука снова поднимается. Я знаю до того, как вижу. Какая-то испуганная животная часть меня знает. Она снова касается моего горла. Вспышка расцветает в голове ярко и быстро. Канал под серым небом. Гранитный парапет чёрный от влажности, скользкий под рукой. Девушка рядом со мной в шарфе, и ветер пытается его развязать. Запах тающего снега, камня, грязи в реке, сигарет, которые кто-то курит в квартале отсюда. И уходит. Давление пальца на моё горло уходит тоже. Ожог остаётся. Домик снова возникает вокруг меня. Занавески. Кровать. Вес призрака на моей груди. Один из её зрачков сужается. Расширяется снова. Её голова остаётся рядом. Слушает. Я лежу, хватая воздух носом, злой на неё, на паралич, на тело, пытающееся сражаться с чем-то размером с кончик пальца, и проигрывающее. Её рука ложится на секунду мне на грудь. И снова поднимается. Нет. У мысли не оказывается голоса. Мысль бесполезно застревает во мне, пока палец снова плывёт мне под подбородок. Она снова касается горла. Я сопротивляюсь. Рефлекторно. Яростно. Кровать. Не эта. Не в домике. Тусклый свет в снятой комнате. Вещи на прикроватной тумбочке в беспорядке: чёрная резинка для волос, тюбик крема для рук с открытой крышечкой, одинокая серёжка, два стакана. Оттиск головы на подушке. Признаки отсутствия до того, как отсутствие случилось. А потом ещё один осколок поверх: жёлтый отблеск поверх барной стойки, моя ладонь на стопке скользкой от инея, запах джина, призрак старых цитрусов и чьих-то прокисших духов. И обратно. Видение не исчезает в этот раз. Оно прогибается. На одну отвратительную секунду прикроватная тумбочка и стол Ольги накладываются друг на друга. Жёлтый свет бара ложится на стенку домика и гаснет. Её лицо всё ещё над моим, близко и неподвижно. Давление на моё горло уходит. Мои попытки сопротивляться уже не кажутся мне храбрыми. Просто глупыми. Она с лёгкостью могла выкинуть меня в замёрзший город, полностью и надолго. Я теперь знаю это с унизительной уверенностью. Могла разрубить домик и выдавить меня наружу, на мост, в реку, во что там ещё ждало меня глубже в памяти. Но не стала. Факт поражает меня сильнее, чем вспышки памяти. Она не пытается меня перебороть. Она сдерживается. Лёгкость нажатия. То, что прошлое теперь приходит искрой, а не судорогами. Что домик продолжает просвечивать через видения, а не проваливается в них. Ещё одна попытка. Её палец висит у моего горла. Её взгляд не покидает мои глаза. Я сдаюсь. Не сразу. Сопротивление во мне истончается постепенно — будто кто-то перекрыл трубу, и давлению стало неоткуда браться. Легкие всё еще работают с трудом. Сердце всё еще бьётся. Паника никуда не делась. Лежу под ней неподвижно. Её лицо тут же меняется. Фокусируется. Наклоняется ближе одним плавным движением. Зрачки сужаются, расширяются. Голова наклоняется, слушает меня. Её рука поднимается. Палец снова касается моего горла. И в этот раз я позволяю касанию существовать. Вспышка холоднее предыдущей. Не сильнее. Холоднее. Перекрёсток, залитый чёрной водой и утопающий в снегу, подсвеченный неоном. Всё будто в тонкой корке льда. Моё лицо в покрытой изморозью витрине, черты размыты, но я знаю, что моё. Вспышка не задерживается. Сверкает и исчезает. Домик остаётся. Палец на моей шее остаётся. Тусклый квадрат окна никуда не делся, как и занавеска, и её колени, упёртые в мои рёбра, и тяжёлый хрип моих лёгких. Старый образ проплыл сквозь комнату, но не смог заменить её. Я не двигаюсь. Как и она. Новый проблеск приходит и исчезает ещё быстрее. Мокрые поручни. Стекло в жёлтом свете. Уголок подушки с прядью чёрных волос на нём, такой тонкой, что не должна значить ничего вообще, но значит всё. Потому что комната вокруг остыла настолько, что прядка кажется заблудившейся. Ничто не задерживается. Палец всё ещё на месте. Это что-то новое. Она придавливает моё горло кончиком пальца ещё несколько раз, варьируя силу нажатия. Вспышки не приходят. Домик остаётся вокруг нас. Впервые с тех пор, как она взобралась на меня, кожа не горит под её касанием. Она убирает палец. И обе руки ложатся мне на лицо. Маленькие ладошки. Прохладные. Сухие. Никакой нежности. Ничто в этом касании не пыталось меня утешить или пожалеть. Или простить. Или хотя бы распознать, как человек узнаёт человека. Она гладит моё лицо, как кот, проверяющий наличие тепла в камне или дереве, как слепой, пытающийся определить поверхность по трению и паузам. Одна ладошка на моей скуле. Вторая проводит по брови. Пальцы аккуратно двигаются под моими глазами и вдоль моих губ. Потом обе руки смещаются. Висок. Лоб. Подбородок. И всё с начала. Не просто гладит. Читает. Её лицо всё ещё над моим, пока она это делает. Совсем рядом, и прядь её волос щекочет мне щёку и остаётся там на пару секунд. Опускает нос ближе к моей коже, словно запах тоже часть того, чем бы там она сейчас ни занималась. Руки движутся по моему лицу со сводящей с ума аккуратностью. Ни спешки. Ни мягкости. Только точность. Панике больше некуда податься. Раздроблена, вынуждена делить место с кучей других фактов: комната здесь, вспышки больше не раздирают домик в клочья, ладошки на моем лице. Я чувствую, как напряжение утекает из меня. Не спокойствие. Пока нет. Усталость. Её пальцы снова очерчивают мои глазницы. Одна ладонь скользит к нижней челюсти и задерживается там, пальцы растопырены. Другая идёт на мой лоб, основание ладони слегка прижимается там, словно проверяя твёрдость костей. Я пытаюсь двигать своей рукой. Поначалу всё, что я чувствую — это пульс. Статика. Какое-то жалкое фальшивое ощущение, наспех слепленное моим телом, чтобы не дать мне полностью осознать, насколько я на самом деле беспомощен. А потом я ощущаю это. Крошечный сгиб одного кончика пальца. Даже не назвать движением. Не рука. Не палец целиком. Лишь намёк, что конечность всё ещё может вспомнить, что когда-то принадлежала мне. Кончик пальца. И хорошо. И достаточно. Её ладошки продолжали двигаться по моему лицу всё в том же странном, намеренном ритме. Щека. Лоб. Бровь. Подбородок. Касания ни на миг не кажутся человеческими. Не ощущаются приятными. Поэтому я и могу их выдержать. Человеческая нежность бы попросила что-то взамен. А эти не просят ничего, кроме как оставаться на месте и не сломаться под ними. Часы тикают где-то далеко на моём запястье. Снаружи какое-то ночное насекомое скребётся в оконную раму и замолкает. Комната тяжелеет по краям. Даже не темнеет. Словно я тону глубже в матрасе с каждым проходом её ладоней. Её лицо парит над моим, близкое и нечитаемое. Одно ухо дёргается раз. Рваное красное платье собралось на её бёдрах, как тёмная лужа. Ладошки всё ещё на моей коже. Последняя моя внятная мысль: её касание больше не выворачивает меня наизнанку. А потом и эти мысли ослабевают, растворяются в темноте, и я засыпаю под её ладонями.