Сеновал

Закат медленно расползался по деревенскому небу, пропитывая атмосферу чем-то непонятным настолько же, насколько и уютным. Стоял аромат полевых цветов, сена и навоза, воздух был не жарким и не холодным - короче говоря, все факторы сошлись и обусловили прекрасный вечер для того, чтобы сидеть где-нибудь на отшибе, не говоря ни слова. Две головы, одна темная, другая цвета, сливающегося с засушенной травой и солнцем, виднелись за большим стогом сена. Сережа и Володя прекратили свои вечные препирательства на один вечер - ведь сегодня будет волшебный день, когда Луна ближе всего к Земле - для этого можно и перемирие устроить на какую-то одну ночь. Есенин насилу вытащил Маяковского из столицы труб, металла, смога и грохота - тот ни в какую не хотел ехать в село Константиново, родину своего заклятого друга на "экскурсию", мысль о которой возникла в кудрявой, светлой, но жутко пьяной голове Сергея. Он Владимиру все уши прожужжал о том, какие там "белые березы, пушистое сено, добрые коровы, уютный домик священника" - и Маяковский сдался - лучше один раз съездить, чтоб товарищ отстал уже с этим Константиновым, да и, честно говоря, в голове революционера все же присутствовали некие романтичности, которые, правда, он никогда ни с кем в разговоре не упомянет. Мужчины уже прошлись по всему селу - заглянули и в старую школу Сережи, и в дом священника, где он проводил большую часть детства, и на березы, так отчаянно восхваляемые поэтом полюбовались - Есенин аж пустил слезу от ностальгии. Вот и сейчас он сидел рядом со своим вечным врагом и другом, положив голову ему на плечо и вдыхая папиросный дым. Шелковый ветер развевал кудри Деревенского, и мешал планам Городского на выдыхание дыма в лицо товарища, что он пытался делать из великой вредности. Они сидели, как воплощения солнца и луны, смотрели на небо и ждали суперлуния. Краски заката потихоньку стекли, волоча за собой темно-синюю мантию, покрытую множеством мизерных точек, и наконец, огромную луну. Сережа подпрыгнул на месте, увидев, что наконец стемнело, и начал возбуждённо водить пальцем по небу, показывая Володе узоры. Тот отвечал усталым томным взглядом и краткими, резкими кивками - статность наблюдалась в Маяковском всегда, даже когда он молчал и был насильно укутан в огромный халат. Есенин время от времени вставлял в свою речь фразочки вроде: "Среди своих стен и семафоров ты такого не увидишь, Володька!" или "Ты пойми, что в деревне даже воздух в лёгкие легче входит!". Наконец он умаялся, да и созвездия, что пристрастие к спиртному еще не выветрило за годы пьянства из кудрявой головы закончились, и Сергей осел на сено, хрипло дыша и крепко обнимая коллегу. Маяковский не пытался как-либо убрать с себя его руки, и даже будто позабыл про свою брезгливость. Папироса в большой его руке все еще дымилась, и он даже помышлял кинуть ее куда-нибудь, но пожара он не хотел - все же по договору с Есениным он должен был жить в селе месяц. И ведь даже непонятно, на кой черт он согласился. Все же, видимо этого стального революционера тянуло к светлому деревенскому поэту, поэтому и сильно портить жизнь ему не особо хотелось. По крайней мере сейчас, когда он выглядит таким спокойным и счастливым. Титаническая луна сияла в темноте, как сияли глаза Сережи в течение всего этого дня, когда он восторженно рассказывал Маяковскому о месте, куда они вместе прибыли. Владимир опустил голову на "пушистое сено", и так тщательно зализанные волосы растрепались. Есенин опустился за ним, уже находясь в полуспящем состоянии и явно не желая сопротивляться никаким внешним факторам. "Не буду спать" - думал Володя - "Пока этот не видит, наслажусь всем. А то еще засмеет, что я изменился из-за одного только дня в деревне".