ДУРНАЯ КРОВЬ!

Умирать и правда не страшно. Страх смерти намного больше, чем само осознание, что тебя больше нет. Абрам прожил это сам. Он знает, что после смерти жизнь становится намного лучше. ☆☆☆ Камиль. Камиль, мать его, Нистор сбежал из тюрьмы. Все поисковые службы шерстят каждый колосок в поле, каждую квартиру и каждый переулок в надежде выловить его. Он профессиональный маньяк, убивший сотни жизней и помучивший ещë тысячи. До своего заключения он ежедневно избавлялся от людей с кровожадной улыбкой на лице, разделывался с жертвами самыми извращëнными методами — сначала избивал, наслаждаясь чужими страданиями и попытками выжить, а затем втыкал нож в сердце. Иногда выстреливал из пистолета забавы ради, простреливал колени, наблюдая, как же весело жертва пытается выбраться из его ловушки. Наслаждался полученным шоу и шëл продавать органы на чëрном рынке. Был рад своей работе и тому, как адреналин скачет в крови, когда жертва, лежащая перед ним на полу, пыталась кричать. Интереснее, конечно, было мучить своего сына. Он был таким беспомощным абсолютно всегда. Легко сдавался, легко ломался. Им можно было протирать пол, пока он истекал кровью, с ним можно было делать всë, что гнилой душе угодно, наблюдая, как он морально умирает. Насиловать всë больше, потому что зад сына был самым приятным, намного приятнее, чем задницы его жертв. Сын податливый, его легко прогнуть под себя из-за манипуляций. Его легко сломать. Над ним смешно издеваться, видя, как он постепенно молит Бога быстрее умереть. Над ним интересно наблюдать, когда он медленно, по кусочкам рассыпается. Как кровь, оставленная ножом, медленно сочится по коже. За его мучениями просто было приятно наблюдать. Нет, просто убить его было бы слишком скучно. Сначала нужно убить морально, искалечить тело так, что не останется ни одного живого места, а потом, когда он очнëтся, начать срезать кожу по кусочкам. Слышать его жалкий скулëж, а потом крик от боли. Расчленить заживо… Да, это было бы намного интереснее. Увидеть страх в его глазах — желание Камиля. Самое сокровенное — увидеть, что сын его боится. Боится умереть, боится любимого отца. У него получилось сбежать из тюрьмы. Получилось. Один хороший друг обеспечил ему побег ценой своей жизни. Теперь он летит в Петербург, чтобы помучить сына. Сына, который вдруг зажил счастливой жизнью. Но сын ни на грамм не достоин этой жизни — он должен жить в постоянных страданиях от того, что живëт. Он не должен был выжить вообще, так почему он дорос до целых двадцати пяти? Любимому отцу нужно исправить это, чтобы сын усвоил урок — он ничего не достоин в этой жизни кроме собственного избитого тела. Даже пули из пистолета было на него жаль — он должен мучиться. Камиль долго выслеживал Абрама. Узнал, что он ездит на Роллс-Ройсе, бегает по больнице каждый день. Учится на детского реаниматолога, общается с матерью. Встречается с сыном его, Камиля, клиентов. Зажил счастливой жизнью, радуется каждый день. Не думает о прошлом, уже, походу, позабыв о том, что было. Забыл, чего действительно достоин. А Абрам? Абрам не достаточно бдителен. Но ежедневно перед выходом из больницы или из дома кидает друзьям геолокацию. Почти весь путь до дома, когда он один, снимает на видео или записывает звук. Леверетт не всегда может его забрать, но может выследить, если Абрам будет хоть немного заявлять, где он идëт. Камиль не из тех, кто будет мучить окружение жертвы. Он это сделает смертью самого дорогого в их жизни человека. Абрам, как он понял, очень дорог другим людям. Да за ним толпы фанатов бегают! Больно будет узнать, что через несколько дней он окажется мëртв. Ничего, чужие мучения — его самая дорогая награда. ☆☆☆ Абрам собирался идти по совсем безлюдной улице. Леверетт сегодня его забрать не смог — пришлось ехать на такси. В восемь часов вечера, тем более зимой, мало кому хотелось быть на свежем воздухе. Абрам тоже не в восторге — выходя из больницы было предчувствие, что что-то должно случиться. Он на самом выходе скинул геолокацию всем — Леверетту, друзьям из госорганов с подписью «вдруг что-то случится». Он ощущал какое-то время на себе холодный взгляд, долго решался выйти из больницы, надеясь, что успеет быстро добежать до машины. Не-а. Не получилось. Он только вышел, спустился по ступенькам, как сзади кто-то подлетел, ударил по голове и приложил к носу тряпку с хлороформом — Абрам хорошо знал, что это такое. Сразу понял, потому что часто с ним работал, но его сознание быстро отключилось. Он уже раз в десятый очнулся в какой-то задристанной однушке, которую явно сдавала одинокая бабушка, с болящей задницей, саднящей спиной и бьющей в голову болью на затылке. Сразу догадался, что не просто так его огрели — добрался отец. Отец добрался до него. В голове осталась только эта мысль. Весь мозг свернулся в кашу, сжался от страха посмотреть отцу в глаза и увидеть в них только радость от причинëнной боли. Он посмотрел на свою руку — удивительно, что фраза «сдохни шлюха» было вырезано не ножом, а всего лишь нацарапано на запястье. Как будто просто провели иголкой или кончиком ножа совсем немного задели верхний слой кожи. И не повернуться даже — любое телодвижение отзывалось ноющей болью и, наверное, даже кровотечением. Абрам еле почувствовал мокреющую футболку, а всë равно на, если их можно так назвать, живых участках кожи почувствовал влагу. Наверное, на спине тоже было художество, но покруче, чем пожелание о смерти. Может, целое предложение из пламенных комплиментов или чей-то портрет. Абрам особо не шевелился, стараясь не выдавать себя, но отец помимо совершенного маньяка был прекрасным психологом. Хорошо вычислял ложь, в особых случаях умело манипулировал человеком так, как будто перед ним была его марионетка. Он быстро заметил, как Абрам поднял руку, рассмотрел надпись, а потом упал лицом в подушку. Ха, «любимый» сын наконец пришëл в себя после очередных избиений и сексуального насилия длиной в несколько часов. А может, даже дней — Абрам не знал, сколько время. Отец, схватившись за затылок Абрама, резко поднял его голову, повернув немного на себя. Заебавшийся Абрамов взгляд устремился отцу в глаза. В нем не было ничего — ни желанного страха и ужаса, ни ненависти, ни гнева. Ни-че-го кроме усталости от, видимо, этой жизни. Только немного грозно сдвинутые брови, как будто он что-то скрывает. Ну ничего, любимый папа выведет его на чистую воду. — Сучонок, научился уже не бояться отца, да? Совсем забыл? —О н с каким-то нездоровым интересом смотрел в глаза сына. Абрам начинал всë больше нервничать. Виду не подавал, потому что его профессия — врачевание — тот ещë кружок для актëров. А как скрывать иногда надо, когда что-то идëт не так… Как часто надо не подавать виду, когда сильно нервничаешь. — Нет, конечно. «В календаре красным цветом отмечено, как «любимый» папа пришёл и одарил меня смертью» — плыла какая-то одинокая, как листочек по реке, мысль. В целом, надолго она не задержалась в голове и Абрам опять упал лицом в подушку, потому что отец, поняв, что с сыном говорить бесполезно, оставил это дело. Раз словами вселить ужас и страх не получилось, то он сделает это действиями. Действия Абрама точно растормошат, он вспомнит, как было плохо тогда и начнëт бояться. Начнет прогибаться под отца и наконец станет его куклой, с которой можно делать всë, что захочется. Камиль, как казалось, совсем нежно взял в свои ладони руку Абрама. Прошëлся то в одну, то в другую сторону и сумасшедше улыбался, пока нащупывал крепкий скелет на пальцах. Схватился покрепче, а потом… Хруст сломанных костей. Абрам больше не может играть на рояле, на скрипке, на барабанах и гитаре. Конец музыки в этом мире всë-таки настал. Он громко проматерился, за что получил второй сломанный палец со смещением. В этот раз уже не кричал, но сильно скривился, когда искры брызнули из глаз от нереальной боли. Ничего, переживëт. Ему сейчас главное — выжить. Просто выжить хотя бы до того, как отец немного устанет. Он должен выжить хотя бы для того, чтобы умереть не в одиночестве. Отец ударил его куда-то в бок — Абрам закашлялся кровью. Видимо, внутри ни одного живого места. Надо… Надо попросить позвонить кому-нибудь. Кто-нибудь точно должен ему помочь. Не Леверетт — нет, он, наверное, на соревнованиях или уже дома. Не известно. Абрам даже не знает, сколько время. Не знакомым ментам — ни одного номера в башке. Кто может помочь? Кто, кто, кто… Абрам с замученным лицом чувствовал, как отец не может остановиться, и судорожно пытался вспомнить хоть чей-нибудь номер. Не мама, нет, не Илья и не Вероника… Кто-то… Кто знает ментов, как и он, кто имеет медицинское образование и поедет хоть в час ночи неизвестно куда. Заведующий отделением — Паленцов Евгений Анатольевич. Его номер Абрам знал как молитву. Осталось только выпросить звонок у отца… — Пап… Папочка.. — Как же это было мерзко говорить, но воздействовать на него как-то надо. Отец тут же остановился, с довольной улыбкой смотря в уставшие глаза Абрама. — Ого, сынишка-то не дурак! Знает, что надо говорить. Чë тебе надо, Абрамка? — Ну и мерзость. Его имя из уст отца звучало просто кошмарно, и Абрам только больше скривился, делая болезненный вид. — Можно я перед смертью… —Он вдохнул. Осознавал что, наверное, жив не будет. — Перед смертью позвоню кое-кому? Важному мне человеку. — Хм… Попрощаться? Такого в моей практике не было. — Он как-то насмешливо улыбнулся. К тому же хищно, от чего Абрам даже вздрогнул — совсем незаметно. Затем обернулся куда-то в сторону входа в гостиную. — Андрюш, как думаешь, надо? — Хм… Вполне. Красиво будет. — Пиздец. Абрам, поняв, что хрен он живым выйдет, просто молился, что его хотя бы мëртвым обнаружат в квартире. Если у отца есть сообщник, то тет-а-тет они не останутся и он не сможет ничего сделать. Осталось надеяться только на Паленцова и Лëву. Его Лëвушку, который точно не оставит его. Отец снова присел, осматривая с кровожадным интересом лицо Абрама. — Ладно, раз уж ты мой самый любимый сын, то для тебя сделаю исключение. Кому звонить будешь? Слава богу. Он согласился. Теперь главное его не спугнуть профессией. — Заведующему отделением. Он не знает, где я и как я, поэтому… Мне нужно просто передать ему прощание. — Хм… Ладно. Звонок из моих рук. Скажешь что-то личное — голову прострелю. Камиль достал из заднего кармана какой-то старенький еле работающий телефон вместе с пистолетом. Направил дуло прямо на лоб сына, слушая номер, который Абрам знал наизусть. Абрам произнëс пятнадцать заветных цифр и к его рту поднесли трубку на громкой связи. Гудки длились долго. Каждый длился примерно вечность, и Абрам больше всего в жизни боялся, что Евгений Анатольевич не ответит. Его надежды почти пали, когда в трубке раздался голос мужчины. — Заведующий отделением ОРИТ Паленцов Евгений Анатольевич, чем могу помочь? — Евгений Анатольевич, это Абрам… Скажите, какой самый мучительный способ умереть? — Голос звучал так уставше и измученно, что Паленцов тут же добавил в свой голос нотки заботы. — Абрам, почему ты звонишь мне в час дня с такими вопросами. Ещë и не в отделении. Ты мне всю реаниматологию будешь на латыни перессказывать и месяц сидеть на ночных дежурствах. — Передайте моему самому дорогому другу, пожалуйста, о том, что меня больше нет. Я мëртв. — Шлюха, не мëртв ты ещë… — Отец сказал это совсем тихо, но Паленцову хватило чужого голоса, чтобы срастить, что дело очень срочное. — Ох ты ж ëпт… да я ж даже номера не знаю. Ну хоть скажи тогда. — Абрам со страхом в глазах посмотрел на отца. Он, подняв бровь кивнул головой. Он-то, наверное, не знал, что у Абрама в кроссовке маячок с геолокацией, который привязан к номеру Леверетта. Абрам дрожащим голосом продиктовал номер. — До свидания. В морге, наверное, встретимся. Если не на кладбище. Или вообще не встретимся. Спасибо за всë. Отец сбросил звонок, приговаривая с насмешкой, мол, вот это у тебя представления о дорогих людях. Он же не знал, что Абрам, конечно, известил заведующего об опасности ещë неделю назад. Паленцов был так спокоен, потому что знал о том, что его подопечный однажды не придëт в отделение и его надо будет спасать. А Абрам… Абрам просто ждал наряд спецназовцев. Хорошо сыграл, конечно, прощание, молодец. — Ну что ж, интереснее будет, если я тебя не сразу убью. Это было бы слишком скучно, тебе не кажется? — Абрам только неопределëнно пожал плечами. Он будет мучиться столько, сколько нужно, чтобы дождаться смерти с близкими. — Я расчленю тебя заживо, ты будешь сладко кричать от боли. Я, конечно, не дам моему дорогому другу к тебе прикасаться, как бы он не хотел — я жутко ревнив. Но мне бы хотелось добавить тебе больше боли. Отец спрятал пистолет в задний карман джинсов и, взяв один из пальцев Абрама, надавил обеими так, что кости треснули. Хрустнули. Абрам крепко сжал зубы, сморщиваясь от нереальной боли. Отец стащил его на пол, уже не сопротивляющегося, и достал нож. Присел на корточки, осматривая блестящее в свете лампы лезвие. Острое, мать его. У Абрама даже в глазах поплыло. Где-то под глазом стало прохладно — кровь начала течь из открытой раны. Опять на правой стороне лица. Левая была чиста, а вот правая… Вся в шрамах. Под глазом и так болело до этого — наверное, там был синяк. Ещë и зрачок заплыл кровью. А сейчас там красовалась новая рана. Отец, решив долго не разукрашивать лицо, поднял футболку Абрама. Интереснее было разделать заживо. Он медленно провëл ножом в области рëбер, рассекая верхний слой кожи. Пока не приступал к снятию, делая больше надрезов в разных местах. Параллельно попросил «Андрюшу» сбегать за пакетами, которые забыл в машине. Абраму надо сделать всë быстро и подбить события под себя. Отец наслаждался зрелищем с горящими, хоть уже и изрядно уставшими глазами — Абрам заметил этот секундный ступор и вдох перед новым марафоном. Надо обезвредить его. Чем-нибудь, хоть локтями, хоть руками, да пусть он его ножом пырнëт случайно — главное задержать его на каких-нибудь две минуты. Абрам раздумывал над планом, ожидая нового признака усталости. Он вспомнил все, просто все пары по самообороне, по хирургии, по патологоанатомии, вспоминая, в какие точки лучше обезвреживать человека. Куда больнее бить. Сейчас это будет намного легче — Абрам был примерно одного роста с отцом и сил у него было достаточно, а боль… Боль пройдëт, плевать. Главное — выжить. Было страшно, дико страшно, когда отец, сделав достаточно разрезов, вдохнул, чтобы восстановить силы. Абрам максимально расслабился, не подавая виду, что готовит план. Дождался вдоха и ударил ребром ладони в кадык отца так, что тот тут же прижал руки к горлу. Не засадил нож, а приставил руки к горлу, закашливаясь от удара. Абрам действовал молниеносно — не теряя самообладания от маленькой победы въехал крепким кулаком в солнечное сплетение, уже окончательно присев перед отцом. Второй рукой изо всех сил врезал по запястью с ножом так, что оно ослабло, вырывал нож из разжавшейся на долю секунды руки отца, откинув его куда-то в стену. Отец не ожидал такой подставы. Не ожидал, что его сын будет таким умным. Абрам повалил его, продолжая бить в самый пах. Теперь нужно… Нужно чем-то связать его, затуманить сознание. Въехать в висок так, что отец закричит от боли. Страшно было — жуть, но Абрам адреналиновый наркоман, любящий подвергать себя смертельному риску. Отец бросался руками, пытаясь выхватить пистолет, пытался сбить сына, но Абрам ловко отмахивался, вырывая из бляшек джинс отцовский ремень. С большим усилием и дикой болью в руках, видимо, в конец переломанных, он всë-таки смог связать руки отца за его спиной. Достал из его кармана пистолет, направляя дуло прямо на него. Ещë надо этого урода-сообщника заломать и Абрам официально выйдет победителем. — Ты не убьëшь меня, тварь. Я, блять, побывал на том свете, и возвращаться не хочу. Ты… Блять, да ты просто… Урод. — Голос Абрама предательски дрожал. И пистолет в его ослабевших руках тоже дрожал. Он с большим усилием поднялся на ноги, осматривая комнату на наличие предметов, которыми можно связать ноги. На глаза попался шнур от лампы, но если она перестанет гореть, то Абрам окажется в плачевном положении. Отец уже пытался перекинуть руки, но только больше орал от отчаяния. Блять, нет. Нельзя, так нельзя. Нужно что-то. Что-нибудь, чтобы связать ноги с руками. У отца как раз на шее была массивная цепь… Абрам, насколько это было возможно, быстро снял еë, обернул вокруг щиколоток и зацепил концы за ремень. Отец обездвижен, у Абрама в руках оружие. Он выжил, пусть и, кажется, умрëт от потери крови. Вся белая футболка пропиталась отцовской спермой и кровью Абрама. Ему нужно держаться, потому что если этот Андрюша обнаружит эту картину, то Абрам умрëт сразу же. Он вышел в прихожую, обнаруживая там достаточно удобную слепую зону — вряд ли здесь кто-то разувался, поэтому «Андрюша» сразу же побежит в гостиную. Из шкафа он быстро достал какой-то ремень(странно, они же должны быть в гардеробе? Ладно) дожидаясь в углу сообщника с пакетами. Андрюшка, как и предполагалось, вбежал в квартиру на всех порах. Страшно Абраму стало, когда он понял, что этот мужчина примерно одного роста с отцом, проклятье. Он вбежал в гостиную, услышав сзади перезарядку пистолета. На секунду застыл в ступоре — Абрам был наготове либо убрать оружие, либо стрелять, тут уж как получится. Он заметил в его кармане пистолет, как раз на стороне той руки, которая была занята пакетами, и быстрым хватом откинул его в сторону. В это же время, услышав шорох, мужчина развернулся, пытаясь из мëртвой хватки заломать руку, чтобы высвободить пистолет, но только смог прострелить Абраму плечо. Он сжался от боли, но бороться не перестал. Всë-таки оставил оружие у себя, опрокидывая огромного мужчину на пол. — Если ты хотя бы попробуешь встать, то больше никогда не будешь жив, сволочь. Я убью тебя. Я убью вас двоих, даже если после этого сяду в тюрьму. Его глаза светились каким-то нездоровым психозом, на лице блистела счастливая улыбка. Он был счастлив видеть чужой страх также, как отец. Абрам, благо, быстро это понял, пытаясь успокоиться. Старался громко не смеяться — пока Андрюша не связан, он не победитель. Надо побыстрее с этим разделаться. Абрам, присев перед ним, заломал руки и связал мужчину также, как отца. Только после этого закинул пистолет куда-то на диван, а сам подошëл к отцу. Не прикоснулся, не ударил, брезгуя даже смотреть в его лицо. Но при этом с такой довольной ржущей лыбой смотрел на него, что у отца в голове лезвием прошëлся страх. Его полосил безумный смех Абрама, который был только рад причинить другим боль. — Где мои вещи? Абрам не надеялся получить ответ «в квартире» — как-то глупо было бы, если бы самый профессиональный маньяк, и оставил улики у себя в доме. Отец только после того, как Абрам его задел ногой, рассказал — в прихожей, в шкафчике. Абрам тут же понëсся туда, разворачивая все дверцы, пока не нашëл сумку и свой телефон в ней на самом дне. Он отлучился помыть руки, пока отец пытался кувыркаться на полу, чтобы выбраться, а всë равно не получилось. Абрам с чистыми руками включил телефон, возвращаясь в гостиную. Он присел на диван, откинул пистолет и ни разу не отвëл взгляд от отца. Его уже накрывала истерика, потому что телефон не хотел включаться. С пятой попытки получилось. Он заряжен на пятнадцать процентов — хватит, чтобы посмотреть, где он находится и вызвать себе сто двенадцать. Быстро вычислил, что находится в Сестрорецке — далеко отец забрался. Заветные три цифры показались в строке набора номера. Ответили почти сразу. — Здравствуйте, чем могу помочь? — Девушка явно была в хорошем расположении духа. — Здравствуйте, я в заложниках… Ну точнее, уже маньяк у меня в заложниках. Вместе со своим сообщником. Обезврежены, было изъято холодное и огнестрельное оружие. У меня обильное кровотечение, открытые раны и с десяток переломов. Сестрорецк, Крещенская улица, дом три. Подъезд.. —Абрам выглянул в окно, считая подъезды. Он даже не знал, в каком подъезде находится. Заставил себя с кружащейся головой открыть дверь, а потом ушëл на диван, чтобы привести себя немного в чувства. Снял футболку параллельно, делая импровизированный жгут, а то эта мразь чуть ли вену не задела. — Подъезд, предположительно, либо второй, либо четвëртый. Этаж… Третий. Если что— окно будет открыто. Если не сдохну, то помахаю. — Ожидайте максимум пять минут, на ваш адрес уже вызван отряд полиции и бригада скорой медицинской помощи, поступил с номера… — Друг. Это вызвал мой близкий друг. Я знаю. Спасибо. Через две минуты Абрам услышал подъезжающие к дому машины. С трудом встал с дивана — голова кружилась. Отец громко ругался матом, кидался оскорблениями и нервно крутился, всë ещë пытаясь вызволить себя из наручников. Абрам, игнорируя оскорбления, подошëл к окну, махая ослабевшей рукой в каком-то непонятном направлении. А потом упал с телефоном в руке. Контакт «Лëвушка» названивал каждую секунду, но Абрам уже не смог ответить. Потерял сознание. ☆☆☆ Белый потолок, привычный шум реанимации — писк аппаратов сатурации, пульса, давления. Опять он в больнице. В прошлый раз он очнулся также, а потом его сердце от бесконечных истерик остановилось. В этот раз он намного более спокоен — знает, что переступил через себя. Знает, что выжил благодаря близким, самым-самым близким. Врачи тут же подбежали к нему, осматривая на наличие затруднения дыхания. —Так, киваешь. Понял? — Абрам кивнул. —Отлично. Дышать сильно тяжело? —Кивок. — Боль везде? — Опять кивок. Совсем слабый, еле заметный. —Дышать сам сможешь? — Абрам кивнул. Он уже мог. Сам мог дышать. Врач тут же снял маску аппарата ИВЛ. — Я… Так, я в реанимации. — Да. Что ты помнишь? — Меня насиловали несколько часов подряд. Я периодически терял сознание, за что, мне кажется, органы превратились в кашу из-за ударов. Меня резали и ломали мне кости. Последнее, что я помню — как я помахал спецназу и свалился от потери крови. Сильнее всего болит в области сердца, но у меня была остановка из-за травматического шока, поэтому, скорее всего, из-за этого. —Абрам всë говорил охрипшим, ослабевшим голосом, но не останавливался ни на секунду. Чуть ли не задохнулся, а всë равно продолжил. Врач тем временем записывал что-то на планшете. — Вот это тирада… Так. Ну, органы все в порядке, на удивление. Ты пролежал в коме три дня. Мы стабилизировали состояние, перелили кровь. Перевязали всë, что нужно было. Хочешь увидеться с близкими? — Со следователем. Мне нужно дать показания. Органы в порядке, потому что меня хотели расчленить заживо. — Ладно… Десять минут. — Врач вышел — медсестра подошла, чтобы поменять капельницу. Абрам лежал и смотрел в потолок, благодаря Бога, что тот помог ему выжить. Не позволил сдаться, дал сил на то, чтобы справедливость наконец восторжествовала. Абрам не сдался. Не умер. Для него не нужно искать самое лучшее место на кладбище, не надо заказывать самый лучший гроб и памятник на могилу. Он жив и главное, чтобы сердце снова не отказало. Через какое-то количество времени лечащий врач, убедившись, что несколько минут разговора не навредят, в палату запустил следователя. Он присел на стул рядом с койкой Абрама и он обернулся к нему, смотрел измученным взглядом, ожидая вопросов. — Вы помните, как всë произошло? — Я вышел из больницы и ко мне подлетел отец с тряпкой, пропитанной хлороформом. Я хорошо знаю этот препарат, потому что сам с ним работаю. — Простите? — Я реаниматолог. — Следователь тут же понимающе кивнул. — Так, дальше не помню. Дальше я оказался в квартире со спущенными штанами и бельëм, а ещë почувствовал боль на спине. Там, вроде, целое художество. Ладно. В общем… Абрам глубоко вдыхал перед каждым предложением, к концу чуть ли не задыхаясь от того, что кислорода не хватало. Пересказал всë, что помнил — все взгляды отца, все свои действия, все свои мысли, которые в стрессе запомнил прекрасно. Хоть когда-то прекрасная память помогла. Зато навыки речи значительно ухудшились, но это поправимо. Абрам рассказал и про маячок, и про разговор. В общем, дал следователю полную картину своей жизни в это энное количество часов. Тут уже дал себе право истерить, и из глаз покатились слëзы, обжигая запëкшиеся ранки. Рассказал и про побои в шестнадцать лет, и про их последствия. Рассказал про насилие в детстве. Силой успокаивал себя, чтобы не получить повторный инфаркт. — Хорошо, этого достаточно, чтобы осудить его на всю жизнь. Вы предстанете перед судом? — Конечно. Насколько позволит состояние — я появлюсь. Кто-то сидит возле палаты? — Паленцов, Леманн и Кузнецова. — Скажите врачу, чтобы… Хочу увидеть Паленцова. —Абрам отвернулся к стене. Уставился на провода с заплаканным лицом. Сжимался от боли и старался успокоиться, что получалось с большой натяжкой. Плевать уже, он пережил самое страшное. Можно дать себе разрешение выплеснуть все эмоции. Следователь ушëл. Через несколько минут дверь в палату открылась и заведующий отделением залетел в неë, поднëсся к койке, осматривая Абрама. — Господи, вот это тебя… — Ещë и скривился так, удивился, как будто не он его вещи прихватил из квартиры. Как будто не видел Абрама в бессознательном состоянии. — Разукрасили, знаю. — Абрам осмотрел свою руку — та, на которой была вырезана фраза, даже не была перемотана. Ну, а он что? Ему лишь бы поржать, только чтобы отвлечься. — А это, сделайте селфи со мной на фоне. — О как. Странные у тебя желания, но ладно. — Заведующий согласился, при чëм легко. Даже не возвражал. Тут же открыл камеру, а Абрам уже успел приложить руку так, чтобы она закрывала глаза и была видна фраза. Было весело. Заведующий, сделав фотку, тут же показал еë Абраму. Он тут же заулыбался. — О, нихера себе. Бля, вот это ухахайка. — Чë ты там рассмотрел? — Он отвернул телефон обратно к себе, всматриваясь в фото получше. Заметив руку он тихо засмеялся, оценивая шутку. — Шутеечка хорошая. — А скиньте мне, я через недельку посмотрю. — Да там две ещë или даже три. Калека. — Сплошные комплименты… — Абрам попытался закатить глаза, но только больше сморщился от боли. Хорошо отец лицо раскромсал. Даже спустя три дня болело так, как будто только что прошлись лезвием по коже. У Абрама даже левый глаз дëрнулся от нервов. Хорошо его так помотало всего за несколько дней. — А мне нужно будет брать академ? — Нет, доучишься и будешь работать. Если ректор потребует, то всеми силами его отговорю. Ты за месяц уже восстановишься. — Слава богу… — Чë ты вообще об этом думаешь? Ты чуть не умер, а у тебя на уме академ и фотки. — Заведующий, видимо, вообще не понимал этого. Он смотрел как-то непонятливо на Абрама, пытаясь прочитать в его лице намëк на отсутствие мозгов, но увидел только растерянный взгляд. — Я бы не умер. У меня есть близкие, любимое занятие и любимое хобби. Любимый человек, в конце концов. Это девять лет назад я бы умер… Да я и умер. А сейчас нет. Нельзя. — Это как это ты так? —Абрам спросил «что вы имеете ввиду», что Паленцову пришлось дополнительно объяснять. — Ну, в смысле нельзя. — У меня столько причин жить… И вот так просто умереть? Кто не рискует, тот не пьëт шампанское. — А «умер» это в смысле. Ты не рассказывал. — В тысячный раз Абрам перессказал коротенькую историю своего опыта побывать на том свете. Заведующий после этого попрощался и с глазами по пять копеек вышел из палаты. Абрам остался наедине со своими мыслями и белым потолком сверху. Поспать, что ли… Если получится. Не получилось. Бессоница из-за пережитого стресса, как обычно. Вообще, а что бы было, если бы его всë-таки расчленили? Наверное, было бы больно. А потом он бы потерял сознание от потери крови — всего одно вскрытие перед изъятием органа уже бы обеспечило безболезненную смерть. Мучительную, но безболезненную, потому что мозгу просто не достаточно крови, чтобы снова начать думать. Два органа досталось бы кому-нибудь плохому, или не совсем. Он бы не умер, потому что его органы помогали кому-то поддерживать жизнь. Может, даже его сердце, пусть и второсортное, поддерживало чью-то жизнь. Мда… Считай, благое дело. Он пролежал так долго — тут уже и Леверетт с мамой залетели в палату, потому что не могли оставаться с другой стороны со своими страданиями. Абрам заметил, как его заслуженный целиком и полностью Леверетт с трудом сдерживался, чтобы не подорваться к нему. Сдерживался, чтобы не обнять или поцеловать. Не спугнуть, а подходить потихоньку — вдруг Абрам ещë не готов. Всë ещë боится. — Ну что ты мучаешься? Поцелуй уже. — Абрам посмотрел на него как-то жалостливо, даже попытался руку протянуть. Леверетт осторожно подошëл, присел на корточки, чтобы быть снизу и не напугать, и потянулся к Абраму. Он сам не выдержал и, приподнявшись через боль поцеловал его в губы. Совсем слабо, но жутко нежно. Поцелуй был для Абрама подтверждением, что он всë ещë любим. Всë ещë достоин чего-то больше, чем пожизненных унижений. — Я скучал, Лëва. Ты как? — О себе позаботься. — Леверетт положил обе руки на койку, а затем опустил на них голову. Внимательно наблюдал за Абрамом и его состоянием, беспокоясь о каждом изменении в лице. — Я о себе позаботился, не переживай. Спрашиваю, ты как? — Я… Я Места себе не находил. Сначала думал, что ты на сутках, а потом мне твой заведующий позвонил. Меня начальник не хотел отпускать даже когда я сказал, что тебя маньяк расчленяет. Подумал, что я так шучу. — Вот это новости. Абрам разочарованно вздохнул, совсем на секунду посмотрел в потолок и снова потянулся за поцелуем к Леверетту. Господи, да его губы — это самое дорогое, что есть у Абрама. Он всë готов отдать, даже собственную свободу, только чтобы всегда целовать Леверетта. — Вот это шутки. — Абрам… Ты точно в порядке? —Мама, стоявшая где-то вдалеке, вдруг подошла к койке, также подсела рядом с Левереттом и с заботой в глазах посмотрела на сына. — Да, я в полном порядке. Спасибо всем. — Так, ты прощаешься или что? Мне это не нравится. —Леверетт тут же посерьëзнел, даже брови настороженно свëл, ещë четче наблюдая за Абрамом. Он на это только хихикнул с хрипотцой в голосе. — Нет, просто благодарю за то, что вы все со мной. Если бы не вы, то я бы, наверное, не пошëл на такой риск. — Да ладно? И что ж ты сделал, гений мой? — Врезал ему в кадык. Нож забрал, пистолет. Связал. В общем, сделал всë, чтобы выжить. Из-за вас. — Ох, герой прямо. «Из-за вас», ага. — Слышишь, я, вообще-то, мог и не решиться. На тебя пистолет с ножом когда-нибудь направляли? —Леверетт помотал головой. —А на меня да. Страшно, но я жить хочу. Кто меня по утрам целовать будет? Гроб? — Я конечно. Всë равно ты — мой герой. — Абрамка у нас такой сильный. И с отцом справился, и жизни спасает. Судиться будешь? — Мама смотрела на него с восхищением. Гордилась сыном, его волей и желанием не сдаваться даже тогда, когда, кажется, всë будет в последний раз. Он не сдавался ни на секунду и боролся до конца всегда. — Да я первый в зал суда побегу. И факи покажу… — Э, вообще-то факи это для меня. —Для тебя с другим посылом. И оскорблю его, сколько влезет, и за решëтку под стражу посажу. — Я верю, что сильные люди существуют, потому что существуешь ты. Не боишься посмотреть ему в глаза? — Не-а. Я намного опаснее, чем он. Прекрасно, что Абрам это осознавал. Он и правда опасен: он умеет влиять на людей словами, умеет обращаться с любым оружием, знает человеческий организм на сто один процент. Знает все болевые точки отца, помнит его слабости. Он обладает безупречной памятью и быстрым, критическим мышлением. Складывает решение всех ситуаций как дважды два и всегда, абсолютно всегда хладнокровен. Даже если он умеет показывать свои эмоции, это не мешает ему в критических случаях действовать намного жëстче, чем маньяк. Его отец на самом деле слабый до мозга костей человек, которого легко сломать одним оскорблением. Он легко поддаëтся эмоциям и, пусть и хорошо знает человеческое тело, недостаточно бдителен с собственным сыном. Абрам опасен, потому что может подставить. Он опасен, потому что двумя предложениями может оставить рану на всю жизнь. Опасен, потому что никто не сравнится в навыках с ним. Он безупречен, но не до конца это осознаëт. Стремится к большему всегда, так и не насытившись собственным результатом. Он знает, что опасен, но не представляет насколько, скрывая весь свой ужас под маской весëлого доброго парня. С ним нужно быть осторожным, иначе ты отправишься в морг в следующую секунду. — Ты страшный человек. Но красивый. — Эх, комплименты… — Какой же у меня талантливый сын. Удивительно, как я раньше этого не видела. —Абрам решил ничего не отвечать. Знал, что если откроет рот, то скажет что-то обидное. Припомнит прошлое и сделает больно. Он на это только улыбнулся и взял маму за руку. — Беречь тебя надо. А Лëша… — Ой, Гарам, да Лëша просто боится. Оно и понятно почему… Хотя Абрам никогда ничего плохого в жизни не сделает. Ты когда последний раз начищал кому-то лицо? — В седьмом классе. — Самый добрый врач и человек по жизни. Ну как его можно бояться? От него только оскорбления услышишь, и то они не серьëзные… — Леверетт уже спокойно болтал с Гарам, медленно водя указательным пальцем по плечу Абрама. Хотел касаться, чтобы осознавать, что Абрам перед ним живой. Не совсем здоровый, правда, но это поправимо. Он не умер, он наоборот снова старался вставать на ноги. Совсем скоро будет бегать, как и всегда, скоро снова войдëт в привычный темп жизни. Надо только сил набраться. — Так, вы много не хвалите, а то пахлаву… — Что-то не так. Не то слово. Ещё и дикция поплыла. Мама и Леверетт на это только рассмеялись, оба падая на руку Абрама лбами. — Пах… Пох… Короче, звезду словлю. — Абрам чуть ли не уснул, пока пытался выговорить каждое слово. Устал сильно тут со всеми разговаривать. Ему бы в одиночестве посидеть да тикток посмотреть, только руки переломаны. Непрактично получилось. ☆☆☆ Будни в больнице в качестве пациента оказались очень скучными. Он уже забыл это чувство. Наверное, больше помнил об основных событиях, но сами эмоции от пережитого в голове не отложились. А может мироощущение было совсем другим. Тогда-то он в реанимации каждый день чуть ли не умирал от собстенных мучений, а тут одна бессоница. Случившаяся ситуация его вообще не волновала. Не тревожила совсем, потому что он знал, что победил. Он не пал жалкой жертвой, как это было в прошлый раз. Тогда он умирал не только от ощущения боли в теле, но и от засевшей на долго вине о том, что это он во всëм виноват и ничего не достоин. А сейчас он знает, что он всë сделал правильно. Даже если он чуть ли не умер из-за того, что защищался — он выиграл. Он выбрал жизнь и ни разу не пожалел. Часто задумывался о том, как же это было круто — всего тремя ударами и несколькими манипуляциями обезвредить отца. В шестнадцать лет он даже думать о таком не смел: ослушаться отца, смотря ему в глаза было равно смертной казни. Ударить отца — прямой путь в рай с помощью ампутации без анестезии. Иногда Абрам жуть как гордился собой. Он столько лет бежал от отца, боялся встретиться с ним лицом к лицу, но их встреча оказалась совсем не такой, как он ожидал. Вообще после хлороформа было ощущение, что он больше никогда не встанет, а на деле… Не встал уже отец. Правда с помощью силовиков всë-таки вышло. И всë равно было слишком нудно круглые сутки лежать с катетерами во всех частях тела, изредка подниматься для перевязки, есть с трудом… И даже телефона с собой нет. Леверетт не брал его, потому что знал, что Абрам даже столовые приборы с трудом держит, а тут телефон. Через семь дней, как только стабилизировалось состояние, его перевели в терапию из реанимации. Там уже попроще: даже одеваться можно было, а не нагишом дай бог в одном нижнем белье. Он уже свободно щеголял в футболке и шортах, сам вставал с койки. Шëл прогуляться по отделению, чтобы немного размяться. В последние три дня вообще получил разрешение от лечащего врача о том, что может немного, по пять минут в день, в лëгком темпе бегать. Этим и занимался по утрам, через боль бегая всего несколько минут, чтобы восстановить форму, а то за пару недель совсем вышел из строя. Без особой боли в руках ел обеды, завтраки и ужины, общался с теми, кто лежал с ним в одной палате. Только тогда Леверетт принëс телефон и Абрам наконец начал отвечать всем на сообщения. Их прилетело уже больше тысячи, поэтому Абрам после пробежки занимался тем, что отвечал на весточки и просматривал всë в общих чатах. Господи, телефон родненький! Надо бы сменить, конечно, а то Абрам при всех своих деньгах откладывает это дело на потом — потом купит, сейчас нет времени, сил и желания. Он уже и работает так себе, если честно, но как же Абрам к нему привык. Он ещë и складывался так удобно… В общем, Абраму тотально не хотелось менять свой телефон на новый. А потом пришлось. По чистой случайности он уронил его на посту медсестры на второй день и экран разбился вдребезги. Боже, вроде прогресс давно продвинулся, а телефоны всë ещë бьются о кафель. Он с трудом мог даже пароль ввести, поэтому ещë на один день он остался без связи. Космос, а не жизнь. Вынудили. Видимо с обновлением его жизни пришло время обновить и телефон. В целом он доволен, но будет жуть как не привычно. Во всех смыслах