ДУРНАЯ КРОВЬ!

Абрам был на нервах. Сегодня суд. Суд, который, скорее всего, не решит судьбу отца, а отправит на повторное заседание, но поможет немного восстановить справедливость в этом мире. Всë валилось из рук: одежда не глажена, всë тело ломило, настроение скатилось на ноль. Ещë и ливень на улице, космос! Абрам даже начал потихоньку отказываться от этой идеи, но Леверетт чуть ли не силой натянул на него одежду, обул и посадил в машину рядом с собой. Всю дорогу держал его дрожащую коленку рукой, изредка убирая, чтобы переключить передачу. Толком ничего не говорил, но молча поддерживал. Перед зданием суда, в машине, наклонил Абрама к себе, целуя в лоб, в губы, чтобы хоть немного успокоить своего взвинченного парня. Такого нежного и уязвимого мальчика, который искренне переживал из-за смены обстановки и совсем непривычного для него процесса. Леверетт сам начинал нервничать из-за его вида, но раскалываться не старался. Хотел быть опорой и самым лучшей поддержкой в этом непростом деле. Хотя Абраму помогать бесполезно. — Не переживай, Ласточка, у нас всë получится. Получится, конечно, ещë бы не получилось. Не смешите Абрама, ему итак уже плохо от перепадов настроения. То он нервничает от предстоящего суда, то от того, что его целует или смешит Леверетт. Кажется, ещë секунда, и он начнëт рыдать от стресса. В суд он заходил с тяжëлым камнем на сердце. Это было старое здание училища правоведения с огромным входом и колоннами. В углу, в самом конце Абрам заметил рояль и в душе заскребли кошки — он ещë недели две не сможет снять гипс. Не сможет поиграть на инструменте, наконец услышать музыку, которая льëтся из-под его пальцев. Кто-то на нëм уже играл, не постеснявшись подойти, и Абрам расстроенно поджал губы. Он отомстит отцу хотя бы за это. Только эта мысль заставляла не раскваситься в тоску зелëную и Абрам, пройдя все металлоискатели и подробный осмотр, перешëл турникет. Один шаг к справедливости сделан. Совсем крохотный, стеснительный, но он обязательно поможет. Абрам подождал Леверетта и они вместе прошли в общий коридор ожидания, где столпилась уже куча народа — кто слушатели, кто непосредственно на сам суд. Какой-то парень помахал им рукой — адвокат. Достаточно юный, может, ровесник Абрама или на год старше. — Здравствуйте, меня зовут Фемида Святослав Станиславович, я ваш адвокат. С Левереттом я уже общался, а вы… — Камиль… Ой, блять… — Не то сказанул. Совсем от нервов извëлся — так много думал об отце, что назвался его именем. У адвоката глаза на лоб полезли, а тут ещë и маты. — Извиняюсь, перенервничал. Абрам Нистор. — Камилевич, ага… Так, документы собраны, вон, вижу папку. Главное сегодня — не смотрите на виновного с вызовом, не перебивайте. И выключите телефон. Надо показать судье, что мы подготовлены, а требования обоснованы. Короче, мы ж не квартиру отжимаем, а просто показываем всë, что было. — Адвокат был напряжëн — поднятые сжавшиеся плечи, лицо с тяжëлым взглядом и такой же тяжëлый тон. Видимо с таким он сталкивается либо далеко не в первый раз, либо как раз в первый. — Да помню я, помню… Пусть сам меня боится. — Слушается дело по иску Нистора Абрама Камильевича к Нистору Камилю Рамилевичу. Просьба пройти в зал №К-3. Тройка — счастливое число. Что ж, не всë так плохо. В зал зашли адвокат и Абрам, присаживаясь за стол. Сбоку сел прокурор, который до этого стоял рядом с адвокатом всë это время. Только за столом Абрам понял, как сильно облажался, сматерившись прямо при прокуроре. Господи, как стыдно-то… Под целым конвоем в наручниках завели отца — он как-то гаденько улыбался и смотрел с холодным взглядом, прожигающим весь организм. У Абрама по спине прошëл холодок. Леверетта рядом сейчас нет, он придёт только после того, как его позовут. Без него дико страшно, очень. Аж до тошноты — в окружении защиты он позволяет себе опустить голову, уткнувшись взглядом в свои сломанные руки. Вечное напоминание то ли о проигрыше, то ли о победе. В зал заходили слушатели — Абрам не заметил, кто именно, но точно знал, что здесь должны быть Ника вместе с мамой. Его окружала поддержка — судья, прокурор, адвокат, мама с сестрой в зале, за стеной в коридоре любимый Леверетт и Паленцов. Целая гора врачей, следователь. На его стороне огромное количество людей, а на стороне отца один только адвокат и пара соучастников со следователем. Вокруг него нет почти никого, и Абрама успокаивает только эта мысль. Он, Абрам, не один. Все встали по команде судебного пристава — это уважение. Кроме, естественно, Камиля, которому в этой жизни было на всех насрать. Его подняли на ноги, применяя силу. Судья, девушка лет тридцатипяти, зашла в зал. Она лëгким взглядом осмотрела зал, произнесла «Прошу садиться» И только после этого все опустились на свои места. Кроме, конечно, судьи — она объявляла дело, которое будет слушаться. У Абрама начала стучать нога, при чëм так, что звук мягкой подошвы в полной тишине было отчëтливо слышно. Господи, позор какой, бояться того, кого ты уничтожил. Абрам старался даже не смотреть в сторону отца, он уставился взглядом в судью, не зная, куда себя деть. Какой кошмар, а не день. — Суд объявляется присутствующим. Подтвердите свои данные. Гражданин Абрам Камилевич, вы являетесь потерпевшим и истцом по настоящему делу? — Абрам поднялся. Точно, Леверетт же учил. Главное быть спокойным и не нервничать. — Да, да, Ваша честь. Я являюсь потерпевшим и поддерживаю гражданский иск. — Судья с каким-то отголоском сочувствия, но всë той же не проницательностью смотрит на него, а потом переводит взгляд на Камиля. — Гражданин Камиль Рамилевич, вы подтверждаете свои личные данные и понимаете сущность предъявленного обвинения? — Он вальяжно поднимается. Блеск наручников переливается на его запястьях, на его лице всë та же ухмылка. Хищная и дикая, от которой у Абрама всë внутри сжалось. Он, чтобы только не смотреть на отца, отвернулся в зал — там взглядом нашëл Нику, которая во всю махала ему рукой. Абрам поднял свою, перебинтованную, и отсалютовал ей, обратно переводя взгляд на судью. От отца этот жест, видимо, не скрылся, да и плевать как-то. Пусть думает что хочет. — Ох, Ваша честь, конечно понимаю. Для меня это такая честь — присутствовать здесь и смотреть, как моë отродье пытается оправдаться. Но мы все знаем, что он — это сплошная грязь и размазня. А ещë чë скажешь, придурок? Абрам закатил глаза. Все нервы разом испарились после подобной пыли в глаза и излишнего пафоса. Даже спокойно стало, что отец кроме оскорблений не мог ничего сделать, а Абрама перспорить оскорблениями невозможно — он столько комплиментов наслушался, что принимал их с самоиронией и громко ржал над ними, с какой бы ненавистью они не были произнесены. Он даже тут чуть ли не заржал, силой сдерживая порыв хохота. Сжал губы, голову опустил немного, только чтобы никто не слышал его смешков. Замаскировал под болезнь. Пусть видят его дрожащие от смеха плечи, но думают, что он в припадке. Отец, видимо, посчитал это истерикой и сломленностью Абрама, фыркнув от собственных догадок. Насмехался, не зная, насколько сильно Абрам угорает над ним, а это самое начало. Наверное, к середине он будет кататься по полу и плакать от смеха в попытках успокоиться. Судья вообще глазом не моргнула. — Гражданин Камиль Нистор, вам задан формальный процессуальный вопрос. Отвечайте «да» или «нет». Вы понимаете, в чëм вас обвиняют? — Хм… Конечно понимаю, Ваша честь. Побег, похищение, причинение тяжких телесных повреждений… Моë искусство, но меня даже судить не за что. Я никого не убивал. Тем не менее, понимаю. — Так себе аргумент, но ладно. Потом разберутся. Судья этого пафоса не оценила, быстро переключаясь на Абрама. — Истец, вы подтверждаете заявленные исковые требования о возмещении морального вреда и ходатайствуете о полном запрете контактов? — Подтверждаю, Ваша честь. — Абрам был весьма немногословен. Мог бы сказать и больше, но сдержался — ещë хоть слово, и вся картинка «полного спокойствия» развалится как карточный домик. Он с трудом мог сказать даже фразу. От взгляда на отца его чуть ли не прорвало — он по привычке уткнулся лбом в плечо рядом (по счастливому случаю адвоката, а не прокурора), и старался глубоко дышать. — Как же он жалок.. Даже двух слов сказать в свою защиту не может. — Камиль это сказал скорее себе, но услышал весь зал. Все попытки Абрама успокоиться свелись к абсолютному нулю — он трясся от смеха. И нервов. — Гражданин Нистор! Прекратите свои реплики не по существу. Следующее подобное нарушение повлечет удаление вас из зала суда. Вам понятно, господин Нистор? — Отец со скучающим лицом замолчал. Небрежно кивнул, потому что наблюдать за сломленностью сына хотелось больше, чем сидеть в своëм облезлом изоляторе без возможности услышать наяву эти колебания в голосе Абрама. Девушка сделала пометку в документах. — Суд принимает к сведению ваши позиции. Стороне обвинения предоставляется слово. Государственный обвинитель, огласите сущность обвинения. — Ваша честь, гражданин Нистор Камиль Рамилевич, находясь в бегстве, совершил умышленное похищение человека, истязание, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни, с особой жестокостью. Действия подсудимого характеризуются исключительным цинизмом и садизмом, что подтверждается… — Ха, садизм? Ваша честь, вы понимаете, как тяжело воспитывать детей, которые слишком много себе позволяют? —Абраму хотелось ухохатываться, но он упорно сдерживался. Как там его учили в больнице? Не показывать эмоций? Только вот сейчас плохо получалось. Грусть скрыть легче, чем разрывающийся смех. — Вы строите дело на основе камер и протоколов от врачей, но вы же не спросили главного свидетеля — меня. Вы не видели, как мой сын счастлив, что его правильно наказывают за то, что он возомнил себя великим деятелем, который считает, что может быть лучше, чем он есть… Шутка-ухахайка. Анекдот, хули. — Подсудимый, немедленно прекратите. Следующее слово не по существу – и вы будете слушать обвинение по видеосвязи из изолятора. Продолжайте, товарищ прокурор. — Прокурор начал зачитывать обвинение, подробно рассказывая об увечьях. Камиль этому был дико не рад — снова сидел с кислым лицом, покачивая ногой так, как будто слушал наискучнейшую лекцию. Делал вид, что он тут самый умный, а вокруг одни дураки — в целом, как и всегда. Дальше шëл какой-то лютый цирк, Абрам по-другому назвать не смог. Главным клоуном в нëм был естественно отец и собственно Абрам, упорно скрывающий ржач с каждой фразы отца. Остальные были лишь зрителями. Отец мнил себя создателем Абрама, самым главным его учителем, наказывающим сына за оплошности. С лютым выпендрëжем говорил, как трудно воспитывать подростка, как сдерживался, чтобы не убить, как хотел оставить одни шрамы в знак обучения и что-то там про бла-бла-бла в том же духе, его уже не слушали, потому что валялись по полу все, причастные к суду. Абрама уже никто не останавливал в смехе — он сам сдерживался в попытках прекратить свой позор. Правда, когда судья его поднимал, он тут же вставал с каменным лицом и говорил полностью противоположные вещи со всей серьëзностью. Мастерски скрывался, а затем, опустившись, умирал со смеху. Чуть ли плакать не начал от того, что уже задыхался в собственном ржаче под столом. — Ваша честь, это правда, что он видел меня ещë ребëнком, не способным ни на что. Видел во мне только жертву… Господи прости, не использованного презерватива. — Жертву, в общем. Но ошибся. Он, возможно, хотел сделать себе подобного — человека, любящего боль, но единственное, что я могу делать — боль во благо. Прививки детям, чтобы они не заболели. Или во время сердечно-лëгочной реанимации сломать рëбра, чтобы спасти жизнь. Это единственная боль, которую я могу причинить людям. Я никогда никого не бил, потому что для меня это непозволительно. Камиль провалился, ему не удалось сломать меня. Сломал руки и мой смысл жизни на пару месяцев. — Поясните? Это же причинение морального вреда, которое в медэкспертизе не указано… — Я играю на фортепиано. Музыка лечит, но ладно, в общем… — Ох, творец, весь в меня! Ты причиняешь боль всем, даже собственному папе. Ты никогда не поднимешься с колен… А как же то, как ты меня ударил там, в квартире? —Главное сделать драматичный вид, из-за которого Абрам изображал пятьдесят оттенков туберкулëза. Пытался скрываться, в общем. — Да ты не дай боже творец. Сиди в своей клетке до конца жизни и мечтай, чтобы я никогда больше не встал. Неудачник ты, раз тебя так ловко поймали. А бил, потому что по-другому ослабшему организму победить здоровый невозможно, это была самозащита. —«ору» — хотелось добавить, но это было бы слишком. Абрам опять сдерживался. Судья, видя всë напряжение Абрама — ему явно нужна была передышка — переводит сочувствующий взгляд на него. — Да ты… Ты никто и ничто без меня! Если бы не я, тебя бы здесь даже не было! Ничтожество, Абрам, ты — полное ничтожество, мой личный позор! — Абрам разрывался от смеха, уже даже грозился задыхаться, потому что фразы отца просто вывели его по полной. Он уже минут тридцать упорно делал вид, что ему плохо от нанесëнных травм, а не от смеха. Ну, прерывался, чтобы поговорить с судьëй, а после того, как опускался, прятался под стол, типа шнурки завязать — на самом деле хотел наконец успокоиться. Плечи дëргались, по лицу пару раз скатились слëзы от смеха. На него даже оглянулись — он только помахал рукой, мол, не отвлекайтесь, я тут сам с собой. Покашлял в кулак с улыбкой, вроде немного успокоившись. Не смотрел в сторону отца чтобы, не дай боже, не заржать в голос. — Какие вещественные доказательства приобщаются к делу? — Вещественные доказательства? Это не улики, ваша честь! Это — мой метод воспитания. Абрам лишь мой черновик, не вышедший в свет. — Он меня чë, ч-черновиком назвал? Господи… Я щас умру от смеха..? —Абрам уткнулся в плечо адвоката — уже сдружились. Адвокат уже тоже был на грани смеха, но упорно сдерживался. Смотрел в потолок, вспоминая все статьи УК РФ. Абрам, усмирив свой хохот, всë ещë трясся. Ну, до этого же получалось? Вот и сейчас скрыл. — Абрам, соберись. — Я собран, всë… Ха-ха… Ну посмотри на него! Это же просто анекдот. Родитель, воспитатель, учитель… Сидит тут… — Подожди, сейчас перерыв попросим и проржëмся… — Ты… Ты смеëшься надо мной, Абрамка? Что, смешно тебе, смеяться над тем, у кого в руках твоя жизнь..? Я хочу лишь освободить души грешных… Ебанутый, что ли? Какие, блять, души грешных? Совсем башню сорвало за три недели без Абрама? Отец смотрел на него с каким-то безумием. А Абрам… Просто травил анекдоты дальше, всë больше смеша своего адвоката. —Слышь, духи, плоть, мëртвые души… — Его перебил адвокат — ему требовался перерыв, тоже проржаться с этих уморительных шуток, которые Абрам рассказывал ему шëпотом. — Ваша честь, можно перерыв? У нас тут небольшой форс-мажор… — Конечно. Перерыв пятнадцать минут! Обосрались, да и посрать. Оба вылетели из зала, натыкаясь на Леверетта и Паленцова, которые со скучающим видом обсуждали что-то философское. Увидев умирающих со смеху ребят они переглянулись и оценивающе осмотрели сначала адвоката, а потом Абрама. — А вы чë такие радостные? Вам там анекдоты читали? — Весь смех, упорно сдерживаемый, вырвался наружу. Абрам беззвучно ржал, в то время как смех адвоката был слышен даже в зале. Господи, это цирк какой-то… Они так ещë пять минут ухохатывались, присев в кресла. Абрам привалился виском к Леверетту — тот даже не знал, что делать, хлопая глазами. Абрам, только успокоившись, встречался взглядом с адвокатом и волна смеха накрывала их снова. Только за пять минут до конца они наконец смогли прийти в себя — счастливые и радостные, полностью развеселëнные, как по команде сделали похоронные лица. — Я опять спрашиваю, Ласточка, вас там анекдотами травили? — Да. Мы там чуть ли не умерли от смеха, это п… Треш! Скульптор души-и… — С каким-то подвыванием Абрам опять начинал смеяться, но быстро скрыл весь смех, льющийся наружу, за кашлем. — Высокое искусство… Боже, Абрам, чей ты сын? — Божий! Ты об этом лекцию целых полчаса слушал. — Абрам в шутку покачал головой, мол, ты чем слушал. — Абрам, у тебя весь пиджак в крови. — Заведующий ткнул в него пальцем. Абрам тут же посмотрел на свою одежду. Блять, то ли швы разошлись, то ли что. И даже раздеться нельзя — вряд ли в суде с радостью примут его, такого красивого полуобнажëнного. Не оценят флирт элитный. — Ну ëпт, и чë мне с этим делать? Ладно, разберусь. Потерплю. — Может, лучше к врачу зайти…? — Адвокат попытался влезть со своей помощью, но Абрам только на него укоризненно посмотрел и обратно обернулся к Паленцову, который уже орал «да-да-да». — Нет. — Абрам. — Нет. — Да. — Нет. Поболит и пройдëт. — А потом ты опять свалишься от потери крови… — Леверетт влез, конечно, в тему. Абрам задержал дыхания от осознания, что он всегда доводит себя до такого состояния. Сначала известись полностью, а потом свалиться. Сделать себе только хуже. Он обернулся спиной с вопросом «что на спине». — Умри. Чëтенькое такое. Крест ещë… — Не смеши меня, чë, всë закровоточило что ли? — Он как-то недоверчиво посмотрел на Леверетта. Тот в ответ закатил глаза. — Ну можешь пиджак снять, если мне не веришь. — Ладно… Позовите помощь. Евгений Анатольевич, ну что, велком… Адвокат тут же понëсся просить врача у секретаря. Евгений Анатольевич, быстро расстегнув пиджак, помог снять его с тела. Сморщился со словами «фу, ну и гадость». Абрам глубоко вдохнул — гадость, это точно. Тут выбегает адвокат с аптечкой, начинает искать в ней бинты и ловким движением кидает моток в руки заведующего. Тот уже начинает перевязывать торс — там, где больше всего течëт кровь. Ребро, изрезанное так, что даже кожа всë ещë не восстановилась, полностью спину и живот. На середине подлетел штатный фельдшер, помогая в перевязке. По-хорошему надо было отвести в медицинский кабинет, но времени на это уже не было. Абрам был похож на мумию, чем не гордился от слова совсем. Движения были каменными, ещë и ощущались неприятно. В целом, помощь была оказана моментально, но все бинты уже пропитались кровью снова, пусть и совсем немного, сколько слоëв не делай. Здраво оценив все риски, заведующий вместе с фельдшером с камнем на сердце разрешили Абраму остаться, потому что он слëзно этого просил. Осталось только найти одежду, чем и занимался адвокат, бегая за просьбой к судье. Попросил желательно чëрную, но чëрной рубашки не нашлось — только какая-то бежевая. Абрам смотрел сначала на неë, потом на окровавленный бинт в зоне ребра и на плече, а потом обратно перевëл взгляд на рубашку. — А если испачкаю? — Да плевать, в таком разукрашенном пиджаке я тебя лично не пущу. Так перемотайте, чтобы не текло! — Ты врач, что ли? Больше уже невозможно, через пять минут остановится… Наверное. Мы итак уже затянули чуть ли не жгут. Абрам в это время самостоятельно надевал рубашку, а пуговицы ему, естественно, застëгивал Леверетт. Вроде не течëт ничего. Перестало. Абрам десять раз перепроверил, только после этого кивая всем, мол, можно идти. Пообещал, что после заседания они обязательно поедут в больницу. Пиджак закинули в сумку Леверетта, и адвокат с Абрамом убежали обратно в зал. Суд продолжился. — Судебное заседание продолжается. Перерыв был объявлен в связи с необходимостью оказания медицинской помощи Абраму Камилевичу. Прошу всех садиться. Итак, мы преравались на вопросе о том, что было в квартире. Продолжайте, господин потерпевший. Абрам уже знал, какая следующая фраза будет звучать со стороны отца. Стëб о медицинской помощи. Он уже решил, что, если всë-таки подобное будет, то он либо скажет «это сейчас не важно» либо совсем проигнорирует. Плевать. Так, на чëм он остановился? Благо прокурор помог вспомнить, спасибо. — Итак, вы остановились на моменте, когда решили, что ваш единственный способ выжить — позвонить заведующему. Почему именно он? Что было дальше? — Так, да, ваша честь. Мне очень не хотелось, но пришлось сделать чуть ли не умирающий вид, только чтобы мне дали позвонить. Заведующий был одним из тех, кто знал о моей опасности, и при этом знал Леверетта Леманна. — Так, Леверетт Леманн это… — Один из свидетелей, ваша честь. Он нужен был мне, потому что только он мог посмотреть, где я нахожусь, но напрямую позвонить я не смог бы — отец знает, при чëм, как я понял, в подробностях, насколько я с ним близок. Это было бы опасно, а мне нужно было продержаться как можно дольше. — И какой разговор был перед звонком и во время него? — Прям дословно..? —Абрам сильно сморщил лицо. Цитировать все свои мольбы как-то не хотелось. — Можно в общем. — Ну, я попросил отца перед смертью позвонить «кое-кому дорогому», он спросил кому, а я так и ответил… Заведующему отделением. — Дальше Абрам чуть ли не дословно с цитатами пересказал весь диалог. Старался не добавлять драмы, что прекрасно получилось. Только отец иногда встревал со своим совсем детским « Там не так было!». Абрам это тотально игнорировал, даже не смотря в сторону отца. От него тошнит уже… — Я так думаю, Леверетт быстро среагировал. — Ваша честь, сторона обвинения ходатайствует о вызове и допросе в качестве свидетеля заведующего отделением реанимации Паленцова Евгения Анатольевича. Судья опросил всех о соглашении и только после этого попросил пристава позвать свидетеля. Паленцов немного нервно зашел в зал, у него даже глаз дëрнулся — Абрам посмотрел на него умоляюще, как на единственное спасение. — Господин Паленцов, пожалуйста, опишите, как вы поняли, что Абраму нужна помощь? — Сначала меня насторожило, что его в час дня нет на месте. Он даже больной и с температурой придëт в отделение, а тут его пол дня нет. Я решил, что буду на телефоне — всë-таки он мой подопечный. Тут я опрашиваю пациента и у меня звонит телефон. Я, благо, заканчивал с опросом о состоянии и тут же уже в палате ответил на звонок. Слышу его голос — пустой и измученный. Я такой слышал от него в первый раз. В любом состоянии у него были хоть какие-то эмоции, особенно если темы касались смерти. Он всегда со страхом мне орал, что никогда о таком даже не подумает. А тут он как будто был в шаге от, прости господи, петли, ещë и с вопросом о том, как умереть мучительно. Ну как я ему расскажу? Естественно переключил тему, а он опять — я мëртв, передайте моему близкому другу. После этого кто-то чуть ли не над трубкой таким преднебрежительным тоном, ещë и с матами, это опроверг. Тут я уже точно понял, что что-то у Абрама точно идëт не так. Ну не может он так быстро попрощаться с жизнью. Нет, у него, конечно, была склонность к мазохизму, но чтобы до суицида — нет. — его перебил адвокат отца. — Позвольте уточнить. Вы только что упомянули о «склонность к мазохизму». На чем основано это ваше утверждение? Вы профессиональный психолог или психиатр? — Да, моя первая квалификация была «Психиатрия». Абрам всегда перерабатывал больше остальных, намного чаще оставался на дежурства, просил задания сложнее. Он почти всегда ходил уставший и после трех ночных дежурств, при чëм добровольных, чуть ли не засыпал на ходу. Он трудоголик до мозга костей, настолько, что часто даже не следит, как сильно вредит себе. Абрам упал лицом в стол. Поразили. Заведующий отделением всего за несколько предложений описал его подробный психологический портрет до появления Леверетта в его жизни. Да и после его появления, в целом, тоже. Это год начался по-другому, не в отделении, поэтому всë пошло по одному месту, но то, как точно описал его заведущий… Абрам отрешëнно посмотрел на своего адвоката. Он и правда всегда делал больше остальных, из кожи вон лез, только чтобы заявить о себе. Показать, что вот он — лучше остальных, больше работает, больше знает. Лучше остальных во всëм настолько, что своей высокомерностью и тщеславностью бесил окружающих. «Выскочка» — говорили ординаторы из других отделений. Свои в тайне считали его слишком ЧСВ достаточно часто, но за пол года успели с ним сдружиться. Многие медсёстры оклеветали его зазнайкой. Не жаловали Абрама за то, что он просто травмирован детством, когда маму он почти не видел в своей жизни из-за огромного количества дополнительных занятий. Мама указывала ему только на ошибки, не замечая успехов сына. Он страдал синдромом отличника и каждая ошибка для него отзывалась чуть ли не слезами и полным прекращением деятельности. Тут уже подключался синдром самозванца, когда он, человек, который знает сверх нормы, или, по крайней мере, лучше воспринимает всю информацию, считал, что он намного хуже остальных. Абрам уставился в одну точку, совсем раскиснув от подобных мыслей. Паленцов в это время уже говорил о том, что он делал после звонка — а точнее, описывал свой диалог с Левереттом. — Ваша честь, ходатайствую о немедленном вызове свидетеля Леверетта Леманна. Его показания необходимы для проверки только что услышанной версии событий об их совместных действиях с Евгением Анатольевичем. — Судья, услышав требование, попросила судебного пристава завести в зал второго свидетеля. Леверетт зашëл в помещение лëгким шагом, с нежностью в глазах смотря на измученного Абрама, который лежал в какой-то прострации и ни на что не реагировал. Судья, рассказав какие-то профессиональные фразы, которые Абрам, естественно, пропустил, мимо ушей, начал выслушивать адвоката. Его вопросы Абрам тоже пропустил — сейчас обращаются не к нему, поэтому плевать с высокой колокольни. Леверетт начал пересказывать весь диалог, который Абрам впитал в себя, как губку. Только голос Леверетта смог его вовлечь в процесс, заставить услышать, что он говорил. Заставил на немного успокоить свой психоз по поводу саморазрушения. — Ваша честь, заведующий отделением — Паленцов Евгений Анатольевич — позвонил мне посреди занятия. Я тренер по экстремальному вождению для детей. Сначала хотел перезвонить, потому что номер незнакомый, а потом вспомнил, что просто так мне почти никто не звонит — только в перерывы. Я взял трубку, спрашиваю, что случилось, кто звонит, а мне тревожным голосом Паленцов говорит, мол, там Абрам собирается умирать, что вы устроили. Я естественно сообразил, что происходит. Говорю, сейчас посмотрю его геолокацию, Абрам же мне лично дал просьбу купить и подключить маячок. Мы оба знали, что его поджидает опасность, поэтому сразу подготовились самым глупым способом, и тем не менее он сработал. Я говорю Паленцову в трубку «подождите, пожалуйста, сейчас скажу геолокацию», сам слышу возню — он, видимо, переодевался уже. Приложение ещë не грузило, в общем, я перенервничал. Потом вижу, что маячок находится в Сестрорецке, тут же на громкой связи диктую адрес, а сам уже по рации останавливаю всех и бегу к начальству, чтобы отпроситься. Меня минут десять не хотели отпускать, потому что начальник считал, что я просто шучу, чтобы не проводить занятие. Если бы. Только после того, как я уже чуть ли кричать на него начал, он отпустил — по дороге я десять штрафов схватил за превышение скорости, но доехал за минут семь. Все штрафы есть в выписке ГИБДД, но я доказал, что ехал по экстренному случаю, вот документы… Под конец голос Леверетта стал до жути серьëзным, даже грозным, что Абрам сжался. Он не знал, что было в это время, поэтому сейчас слушал эту тираду с замершим сердцем. Ради него оба свидетеля нахватали штрафов, только чтобы успеть. — Свидетель Леманн, вы только что рассказали очень трогательную историю. Позвольте уточнить некоторые детали. Вы утверждаете, что Абрам лично дал вам просьбу установить маячок. Это было оформлено письменно? Есть ли у вас какое-либо доказательство этой договоренности? Расписка, электронная переписка? Его тон звучал серьëзно и одновременно насмешливо, мол, подловил на такой оплошности. А толку-то подлавливать, если Абрам знал об опасности? Леверетт над его головой передал что-то. — Стикер есть с его почерком. Такой не подделаешь, потому что все буквы всегда разные. —Адвокат отца начал досконально изучать стикер. Наверное, в мыслях спрашивал бога о том, почему врачи так хреново пишут. После, видимо, удовлетворения интереса попросил внести стикер в протокол. Ну, правда Абрама дополнительно попросили написать тоже самое и примерно тем же почерком — до жути неаккуратным и неразборчивым он написал фразу «Купи маячок, пж, ЭППЛ, как ты любишь». — Но на стикере не указано время? Может, это уже постфактум. — «Подловил» читалось в его взгляде. Все подавили желание закатить глаза. — Мы оба знали, что его отец сбежал из тюрьмы. Оба лично с ним виделись, а Абрам на себе прочувствовал, что такое встреча с отцом и как это не приятно — до летального исхода. По-вашему, он пустил бы всë на самотëк, зная, что он чуть ли не лично в прошлый раз отправил отца в тюрьму? Логично, что ему будут мстить. — Леверетт был совершенно спокоен. Не паниковал, не суетился, потому что знал, что говорит правду. — У меня столько причин жить, что я бы сам себе не простил вторую смерть. Я наконец-то обрëл счастье, и терять его мне не хочется. Я хочу жить. Абрам наконец подал голос. Подтвердил, так сказать, слова Леверетта, хоть и неосознанно. Эти слова были криком души, которые он бы говорил вечно, как какую-то мантру, потому что наконец-то обрëл смысл жизни — любовь, музыку, реанимацию. Он научился многим вещам, столько всего нашëл и так умереть… Да никогда в жизни. Пусть и шестнадцать лет назад он хотел умереть, но тогда у него не было причин жить. Сейчас он совсем другой. — Хорошо, я приму к сведению ваши слова, Абрам Нистор. — То ли насмехался,то ли что. Абрам пропускал дальше его слова мимо ушей, потому что этот урод уже успел переключиться на Леверетта.— Но, господин Леманн, не кажется ли вам, что ваш «план по спасению» не достаточно продуман? То приложение тормозит, то начальник не отпускает. Это похоже на панику, а не на продуманный план, не находите? — Естественно я был в панике. Мой план и не должен быть идеальным, потому что условия не те, чтобы подгадывать каждое действие. У меня тут л… —Чуть ли не объебался, сказав «любовь». Абрам как-то фыркнул, услышав оговорку, и опять улетел в свои мысли — слушать голос Леверетта. — …Друг умирает, а я об этом узнаю только через несколько часов, и то не от него лично! Какой вообще в этом может быть порядок? Да, орал на начальника, потому что просто так он не понимает, ну что поделать-то. Главное, что я вызвал службы спасения, сам приехал, чтобы убедиться, что Абрам хотя бы дышит, а лучше — жив. Эх, как его имя красиво звучит голосом Леверетта. Он бы вечно слушал, как Леверетт нежно произносит «Абрам». Абрам, Абрам, Абрам… Всегда. Там были нотки нежности, той трепетной любви, которую Лëва всегда хранил в сердце с самой школы. В этом имени отзывались все их общие воспоминания и чувства. Абрам бы предпочëл умереть от того, что до самой смерти заслушивал, как его парень постоянно повторяет его имя в разных контекстах — от самых нежных до самых пошлых. Единственный, кому бы он отдался — Леверетту. Леверетт был его любовью целиком и полностью, был тем единственным, кто смог вызвать интерес у Абрама. Успокаивал одним своим присутствием и в то же время заставлял сердце биться быстрее. Если бы можно было целоваться прямо в здании суда, то Абрам бы делал это всë время, потому что Леверетт был его вечным и единственным наркотиком. Как же долго длился этот диалог, и постоянно адвокат отца своими вопросами пытался увидеть ложь в словах Леверетта, но у них всë честно. Негде ловить ложь там, где говорят правду. В их перепалку изредка вклинивался то прокурор, то адвокат Абрама, — Святослав, — то вообще отец. Абрам тут был для украшения, не желая вообще встревать. С него уже хватило этого марафона за первые полчаса. Он так и лежал на столе, прижавшись к столу щекой, переводил взгляд то на одну, то на другую персону. Это даже не половина всех показаний, а он уже устал спорить. Вообще Абрам был очень не конфликтным человеком. Мог поспорить немного, но азарта ему это не давало — пару фраз скажет и устанет, стараясь сглаживать углы. Споры его сильно утомляли, да и к тому же нервировали. Только нервов ему в этой жизни не хватало, при условии, что стресса ему хватает и в реанимации. Он бы вообще никогда ни с кем не спорил, если бы была такая возможность. Любую подобную дискуссию он потом скидывал на ближнего, уходя от дальнейшего конфликта, прямо как сейчас. Он толком никому ничего не доказывал, а уже устал, перекидывая ответственность на Леверетта, который уже с азартом в голосе отвечал на каждую заумную фразочку адвоката отца. Все так активно выражали свои эмоции, а он бы хотел просто уйти и запереться в своей комнате наедине с инструментом, потому что, как оказалось, суд утомляет. Лучше бы он вообще сюда не шëл, пусть хоть десять раз перенесут. Но Леверетт же вынудит… Приходится сидеть. Абрам поëрзал щекой по столу — кажется, задел только начавшую заживать рану на том месте, где раньше был шрам. Отец любезно напомнил о том, как было больно десять лет назад, располосив щеку по новой на тех же самых местах. Абрам медленно поднял руку — так, что никто не заметил — и провëл пальцем по щеке. Посмотрел на него, обнаруживая кровь. Сказать, может…? Наверное, да, потому что эти дебаты никогда не закончатся, а ждать — не вариант. Он, конечно, полежал пару минут, всë ещë раздумывая над идеей, но с каждой секундой только больше чувствовал, как льëтся кровь. Потом обнаружил, что засрал кровью стол, блять. Только после этого он поднял окровавленную щëку, отвернувшись к судье. Закрыл дополнительно рукой, чтобы никого не шокировать. — Ваша честь, мне нужна медицинская помощь или хотя бы небольшой перерыв. У меня открылось кровотечение. Средней тяжести, наверное. — Ходатайство удовлетворяется. Объявляется перерыв в судебном заседании для оказания медицинской помощи. — Судья, до этого отдающая приказ приставу, снова отвернулась к Абраму. — Вам сильно плохо, или вы сможете дойти до медицинского кабинета? — Смогу, Ваша честь. — Судебный пристав, проводите потерпевшего в медицинский кабинет и окажите содействие. Абрам вышел из-за стола после того, как подошëл пристав, и вместе с ним вышел из зала по направлению в медицинский кабинет. Пристав остался снаружи, отправив Абрама в руки врача. — Господи, что ж мне с тобой делать-то… И всë кровотечения. — Ну, организм ослабший. Столько увечий просто не успевают заживать. — Давай щеку… — Абрам присел на кушетку, открывая вид на всë кровавое месиво, творившееся на лице. Фельдшер ахнула. — Ну и хлыщет, конечно. — Знаете, вы тут единственный уголок спокойствия. Я уже устал от этой официальности. Они там все спорят между собой, у них сплошные «ходатайства», «Доказательства» и уже вроде бы даже отошли от темы суда. Я очень не люблю спорить, но мне дико страшно жить, зная, что отец находится не под строгой стражей. Я только поэтому и согласился, но это так тяжело… — Понимаю вас, я тоже не очень люблю спорить. Но суд это дело такое — пока на своëм настаиваете, то всë в ваших руках. Но это, и правда, сильно тяжело. Многие просто не выдерживают. Главное, что у вас адвокат есть. — Вот как они так активно… Конфликтуют, что ли, между собой? Я не понимаю. Я вроде на прошлом перерыве ржал как не в себя, а после свидетелей все силы ушли. Отец ещë этот — он от меня взгляда не отрывает. У меня к нему уже стокгольмский синдром какой-то. Мне там пулевое в плечо прилетело от его дружка, так меня это больше выбесило — я бы лучше от отца прямо в сердце получил, чем от него. Фу, ну и гадостные мысли… Домой хочу. — Он то морщился, то снова расслаблялся, чувствуя, как на щëку наносят какие-то средства. Зелëнку наверное, хрен его знает. — Придëтся дождаться окончания. Дома хорошо. Скоро, наверное, будете, потому что доказательств много, а времени нет. Если уже и свидетели были, то ещë немного, и на середине… —Она отвлеклась, чтобы взять со стола повязку, — уже домой поедете. А у вас домашние питомцы есть? — Есть. Муж мой притащил с собой пса и кота. Я конечно сначала так себе настроен был, потому что не очень люблю сожительство хоть с кем, но с Шахом сдружился. Это котëнок. Шахтëр. — Ого, у вас муж уже есть? — Да я его так просто называю. Парень так-то просто, и не сильно долго мы вместе, чтобы расписываться. Нет, ну я его долго знаю, ещë со школы, но тут как-то встретились… Случайно. А потом всë вот это любовное. Мне, конечно, страшно — вдруг для него это несерьëзно и он снова к бывшему вернëтся. Ну знаете, со мной никакой интимной жизни, да и я ему мало времени уделяю… Абрам как-то совсем раскис. Погрустнел за считанные секунды, потому что столько всего в жизни навалилось, что он не выдерживал. — Если человек любит, а он любит, — подозреваю, что муж ваш, — один из свидетелей, то не уйдëт. Он на вас так смотрел тревожно, когда вас перевязывали. Переживает сильно за ваше состояние. Вон, если спорит, то точно за вас. Хорошего себе забрали. — Я боюсь, что недостаточно уделяю ему внимания. Я постоянно в отделении, иногда сутками там пропадаю, тут в больницу загремел. Две недели нормально не виделись. Потом, как восстановлюсь немного, снова буду в отделении пропадать, домой без сил — переодеться и лечь спать. Я ж даже не знаю, что у него там в жизни происходит… И даже каких-то ресурсов нет следить даже за собой. Я так боюсь. Очень боюсь. — Абрам даже откинулся на стену. Чуть ли не заплакал. Нервы не выдержали. Абрам был дико не стабилен. И даже если травма после насилия не давала о себе явных признаков, то проявлялась в подобных перепадах настроения — то он смеëтся, то уже плакать готов. Готов бежать целый марафон или несколько часов подряд злиться. Готов обнимать кого-то долго-долго или провести в одиночестве целую неделю, пока не надоест. Его мотало с дикой амплитудой то в одну, то в другую сторону, и он уже не знал, что ему делать. Отчаивался сильно, но старался не подавать виду. Сейчас старался успокоить себя тем, что, как только всë закончится, он будет несколько часов обнимать Леверетта и интересоваться, что происходит у него на работе. Как вообще живëт его парень, пока они находятся отдельно друг от друга. Будет просить лечебные поцелуи. Абрам тешил себя только этим, надеясь, что скоро они будут дома. Он дико, просто до жути, до слëз и истерики соскучился по Леверетту. — Знаете, я по нему очень скучаю сейчас. Очень хочу домой. Просто поговорить с ним, обнять. Я снова его кинул — ушëл в медкабинет, а он там без меня… — По лицу скатилась слеза. Абрам начал глубоко дышать, чтобы привести себя в чувства. Не помогало — опять накрыла истерика. Он уже ненавидел себя за то, что всегда не может успокоиться и начать контролировать свои эмоции. — Ну не корите себя, не корите. Не от вас же всë зависит, всë-таки… Всë пройдëт, и будете с ним хоть круглые сутки. Я думаю, он по вам тоже скучает, и в данный момент очень переживает, чтобы вам не стало хуже. Он вас лучше знает, чем кто-либо другой. Сейчас вы можете просидеть здесь столько, сколько вам нужно. — Спасибо. Просто спасибо. Если бы не вы, я бы, наверное, не выдержал. Так, надо успокоиться… Меня уже бесят эти перепады. — Он сглотнул, вытирая любезно предоставленными салфетками лицо. — Меня и правда ждëт Лëва. Пойду. Не знаю, смотрю на него и на душе так спокойно становится. — Счастья вам там в личной жизни, вы хорошо вместе смотритесь… — Фельдшер с заботливым взглядом смотрела на Абрама, пока он, останавливая слëзы, медленно вставал с кушетки и, махнув рукой, выходил из кабинета, сопровождаемый приставом. Господи, опять возвращаться в это адское пекло. ☆☆☆ Абрам, полностью подавленный, выходил из здания суда. За руку Леверетта старался не держать, как будто скрывался сам от себя. Леверетт шëл рядом, дико разозлëнный и дëрганный. Иногда задевал Абрама «случайно» — на деле просто хотел почувствовать, что рядом кто-то есть, чтобы успокоиться. Сзади шла Ника вместе с мамой. Они договорились, что Леверетт подбросит их до дома. Сестра орала что-то про то, что это было круто и вообще, как они всей стороной втоптали отца и его адвоката в грязь. Абрам от этого счастлив как-то не был — назначили ещë одно заседание через месяц. Через месяц он опять будет сидеть в суде, смотреть на отца и уже против адвоката бросаться своими гениальными аргументами. Мама дорогая, избавьте его от этой участи. На второй половине суда он периодически выпадал из реальности, отвлекаясь на собственные мысли о том, как сильно он виноват перед Левереттом. Всë время он старался не смотреть на него, даже если хотелось. Боялся, что, возможно, Леверетт даже не захочет его обнимать просто потому что Абрам слишком импульсивен. В голову закрались мысли, что его парень даже общаться с ним не захочет и, как только они приедут домой, пойдëт заниматься своими делами. Не понятно, с чего такие мысли, если Леверетт, находясь в зале суда, защищал его не хуже адвоката. Ах да, он же по образованию юрист. Криминалист, точнее, но это же смежные направления, верно? Не захотел просто работать по профессии, потому что душа лежала к машинам, но активно применял свои знания в жизни. Хорошо умел спорить, прекрасно аргументировал каждое действие и не хуже адвоката топил сторону ответчика. В общем, команда сработалась, при чëм прекрасно. Святослав и Леверетт ловили мысли друг друга с полуслова — как потом оказалось, они университетские друзья. И с судьëй, и с прокурором между собой они тоже знакомы. Как там было, лучший муж для брака — это студент юрфака? Вот, они прекрасно друг другу подходят, потому что все проблемы ни по чëм, если ночью спишь с врачом. А Леверетт ещë приобщил к делу всю свою юридическую толпу. Естественно все согласились, потому что объективность была в их словах тотальной — Абрама никто не знает, и поэтому толку как-то выгораживать его не было, а прокурор и судья просто отделяли работу от взаимоотношений. Господи, дурдом! Почему в огромном Питере Абрам так и не встретил людей, которые ещë не знакомы между собой? Его это больше всего удивляло. Можно даже сказать, что шокировало. Леверетт сел за руль — Абрам, как всегда, рядом. Расплылся по креслу, утыкаясь взглядом куда-то в бардачок. Леверетт незаметно, — ну, насколько это вообще было возможно, — положил свою разгорячëнную руку на бедро Абрама. Его аж током прошлибло — он повернулся, совсем тихо прошептав «ты чего…». — А мне нельзя, что ли? Недотрога. — Как-то он пренебрежительно это кинул. Абрам ему в ответ возражать не начал, просто больше напрягся от тона Леверетта. И всë равно мысль о том, что ему не пришлось выпрашивать крошки прикосновений, грела душу. Он положил свою руку поверх родной. Совсем немного расслабился, стараясь всë равно быть настороже. — Эх, мальчики, какие вы у меня сильные! — Это было так кру-уто-о! Боже, я таких тупых людей в жизни не встречала, как же он всем в уши заливал! Мам, и вот это был твой первый муж? — Вероника уже достала всех со своими расспросами. Почти весь суд она снимала на видео, уже решив, что дома сделает миллион смешных нарезок. Весь суд она, в общем-то, просмеялась. — Ника, даже не напоминай мне об этом, это был какой-то кошмар… — Мама покачала головой. — Абрам, как ты вообще мог бояться вот его? — Ну вот так. Получилось. Он поджал губы. М-да, бояться его, наверное, и правда стоило, но только потому что Абрам был не достаточно силëн против него. Сейчас он может хоть горы свернуть и даже ничего не почувствует. Он всë ещë боялся даже сам себя, осознавая, что он намного опаснее, чем отец. Пусть он и не убивал никого никогда в жизни, но своим складом ума обходил отца по всем фронтам. Он был намного хитрее, всегда уточнял каждую мелочь, чего не делал отец. Умел подгадать момент, чтобы сделать больно для самозащиты. Если бы Абрам стал маньяком, то он был бы гением, но, к счастью, избежал этой участи. Сейчас он претендует на пост гениального врача, чем гордиться почему-то не хочет, принижая свои способности. — Господи, а Лëва ваще огонь. Как он ему пизд-… — Так, Ника, не выражайся. — Аргументировал! Все его претензии. И так вывернет, и сяк… Я также хочу. Я с вами не знаю, кем хочу быть… У вас у всех такие классные профессии. — Ничего, выберешь ещë. — Леверетт усмехнулся, выворачивая руль. Абрам смотрел на то, как он одной рукой ведëт машину и периодически переключает передачи, не отрывая руку от Абрама. Даже отпускать не хотел, а Абрам и не против, только крепче сжимая его ладонь в своей. — Абрам, спокойнее будь. Я понимаю, что суд тебя измотал, но потерпи до дома. — Абрам, а ты почему вторую часть суда где-то в прострации летал? — Ника, блин, никак не унималась. Ей интриги так хотелось или что? — Да не люблю я спорить… — Ник, понимаешь, Абрамка у нас — человек не конфликтный… — И в случае, когда надо спорить, тут же попытается сгладить углы, особенно если видит в споре угрозу. Хочешь верь, хочешь нет, но даже в школе, когда он был язвой, — Леверетт впился ногтями в кожу, от чего Абрам бурно среагировал — треснул по руке гипсом. — То он ни с кем не спорил. Так, пошлëт куда подальше и уйдëт. Хер он когда на своëм настаивал, а тут суд! Кто больше докажет, тот и прав. Он же вообще не такой. — Да фу, так не интересно. Круче же типа… — Круче, не круче… Плевать мне. Не моë это — и всë. Сами спорьте, твари. — Эу. — Леверетт как-то осуждающе на него посмотрел. — Это ты мне «эу»? Я не эу, мамке своей «эу» покричи… У меня тоже чувства есть. — Эх, любимая шутка, которую Абрам произнëс каким-то обиженным тоном. Помнится, лет десять назад, году так в двадцать третьем, они всей школой смотрели слово пацана, и даже Абрама эта волна коснулась, правда через года два. Надо же было забить мысли чем-то помимо своей смерти. — Нашëл чë вспомнить, чушпан. — О боже, нашëлся Вова Адидас… — Вот он, Пальто, вы посмотрите! За эту улицу стоишь или слит? — Умри сволочь. — Абрам аккуратно отодвинул свободной рукой лицо Леверетта в сторону противоположного окна с улыбкой на лице. Уже успокоился немного, даже отдохнул. Ну естественно, он же весь суд не влезал, сохранял энергию. — Капец вы плесень уже. Такое старьë вспомнили. — Ника закатила глаза, утыкаясь в телефон. Уже строчила друзьям свои впечатления от пережитого с каким-то диким восторгом. Мама тоже уткнулась в телефон — видимо отвечала на сообщения из компании. — Рот. Это моя юность! — И моя, кстати, тоже. Так и доехали до Васильевского острова с нелепыми смешными перепалками. Абрам пусть и смеялся, но всë ещë хотел долго-долго извиняться за свою невнимательность. Как только мама, поцеловав парней в щëки, вышла из машины, а Ника помахала на прощание рукой, он уткнулся лбом в плечо Леверетта. — Лëв, прости меня, пожалуйста. — Ты чего это, Ласточка? — Он убрал руку с бедра, чтобы обнять Абрама за голову. Немного потрепал его, запустил руку в аккуратно уложенные локоны. Давал ласку, как котëнку, чуть ли не целуя в макушку — отвлекаться нельзя было, а так бы с радостью. — Прости за то, что времени… Не уделяю. — Тон Абрама был до жути грустным. У кое-кого даже на душе кошки заскребли от того, как его любимый раскаивается из-за незначительной вещи. — Ну ты, конечно… Всë нормально, не переживай так. — Леверетт наклонил свою голову, опираясь на макушку щекой. Неспеша ворошил волосы, стараясь успокоить Абрама, который уже начал глубоко дышать — сдерживался, чтобы опять не заплакать. — Нет, я правда виноват… Я постоянно то на учëбе, то… В больнице. Я ж даже не знаю, что у тебя там на работе.. Прости меня, Лëва, я правда виноват. — Голос задрожал. Абрам, как бы не старался подавить в себе слëзы, всë равно заплакал. Дико не хотел, но уже не мог, только ближе прижимаясь к Леверетту. Вот вам и здоровый лоб. Даже старше Леверетта, а всë равно как ребëнок. Ничего, это нормально. Абрам не такой, как остальные, к нему нужно быть намного трепетнее. Он сейчас совсем уязвимый — то смеëтся, то плачет. Нельзя допускать, чтобы у него были сильные перепады, а то сердце не выдержит. — Ну радость моя, чего ревëшь? Всë хорошо. Сейчас домой приедем. — Лëва, я очень соскучился. Прости… — Вина, накопленная за несколько месяцев, лилась целым градом. Абрам был не в силах еë остановить. В каждом сказанном слове были отголоски «это моя вина». Он виноват, что не уследил, он виноват, что не дал достаточно. — Да на тебя злиться не за что. — Леверетт остановился около тротуара, проверил телефон и кинул его на колени Абраму. — Развлекайся. Еле отлепил Абрама, который снова пребывал в истерике и вышел из машины в непонятном направлении. Абрам только после того, как повтыкал взглядом в бардачок, заметил телефон на коленках. Взял его в руки, включил, обнаруживая пароль. И какой ввести? Дата рождения не подходит, год тоже. Дата рождения Абрама тоже не подходит. А когда они встретились? Абрам покопался в памяти, пытаясь вспомнить, когда они с Левереттом столкнулись. Второго октября, вроде бы. Он ввëл четыре цифры — телефон разблокировался. В строке уведомлений висело сообщение от контакта «Нэйт». Интересно, что Леверетт имел ввиду, когда сказал слово «развлекайся». Неужели почитать переписку с Нэйтаном… Да ну не-ет. Абраму, конечно, хотелось посмотреть, о чëм они там общаются, если даже спустя два месяца, а то и три Нэйтан всë ещë пишет бывшему, но это как-то… Некультурно, что ли. Даже если разрешили. Да плевать, в общем-то. Леверетт сам виноват. Абрам перешëл по уведомлению. Nathan: Этт, может поговорим? L Nathan: Ты мне нужен, honey Nathan: Чего ты так в него вцепился? Прошлое есть прошлое. Я ради тебя столько сделал… Вот мразота. Нужен он ему, ага. Абрам знает, как Леверетт ему нужен — потрахаться, да злость сорвать. Чуть раньше этого переписка продолжалась подобными просьбами, которые Леверетт старался тактично отклонять. Ну, Абрам в этом плане не такой. Он-то покажет Нэйтану, что не надо наглеть, если тебя ещë не заблокировали. Evenevil: Пошел нахуй, идиот. Нэйтан себя ждать не заставил. Тут же начал угрожать порнографической пыткой. Стоило ли в этот момент описывать лицо Абрама? Итак понятно, что он скривился, смотря на экран с осуждающим лицом. Nathan: Оу, как мы заговорили Nathan: Пожëстче захотелось? Я устрою, honey) только приезжай Nathan: Не знаю, где ты, наверное у этого asshole, если дома тебя нет Сначала у Абрама была тактика скрываться, что это он и делать вид, что это Леверетт просто весь такой не в духе. Потом, с каждым сообщением, Абрама всë больше переклинивало. Принцесса, наверное, не оценит… Evenevil: Я тебе ебало разукрашу за такое осквернение человеческого достоинства Evenevil: Меня можешь сколько угодно комплиментами осыпать, я только рад. Леверетта попытаешься унизить — убью. Nathan: Так я сейчас с калекой общаюсь? Удивительно, как близки вы стали. Nathan: Ты главное не заигрывайся, он всë равно вернëтся ко мне Evenevil: Ок, посмотрим. Но ты всë равно нахуй сходи, может узнаешь, каково это — на члене скакать …Перестарался, кажется. Абрам посмотрел на свои сообщения, пугаясь самого себя. Он обещал себе, что не будет как отец, и всë равно сделал даже хуже. Не заметил даже, как Леверетт вернулся. Понял только, когда телефон закрыла чья-то макушка, вчитываясь в переписку. —Ого. Ты жëстче, чем я думал, Ласточка. — Абрам поджал губы. В словах Леверетта не было никакого осуждения, только счастливое удивление, но он всë равно разочаровался сам в себе. Он и правда слишком жесток, чтобы общаться с кем-то. Особенно с теми, кто ему не нравится. — Прости… Я не специально. — Да так ему и надо, чего ты сразу расстраиваться. Леверетт выпрямился, а потом повернул лицо Абрама к себе. Наклонился, чтобы поцеловать его, потому что давно этого хотел. Совсем ласково утянул Абрама в поцелуй — так, что у него закружилась голова. Леверетт как-то сумасшедше целовался, иначе Абрам не мог думать, потому что каждый раз как в первый в животе что-то тянуло, дыхание сбивалось, а пульс начинал изображать припадок. Эти поцелуи, когда Леверетт касался своими губами его губ, Абрамовых, срывали крышу и постоянно хотелось большего. Нет, не дальнейшего продолжения — просто ощущать больше поцелуев на своих пухлых губах, на лице и шее. Каждое касание ощущалось, как приятный электрический ток. Леверетт определëнно умел целоваться — Абраму никогда не добиться такого же результата, да и плевать. Главное, что поцелуи его любимого сводят с ума так, как будто это первые вообще в жизни. Мысли поплыли. Леверетт ненадолго оторвался, заглядывая с нежностью в карие глаза, которые не могли толком зацепиться хоть за что-нибудь. — Ласточка, ты не против, если я это Нэйтану сниму? — Чë… —Говорю, сейчас кружок Нэйтану сниму, чтобы его от ревности прорвало просто. Абрам кивнул. В глазах наконец прояснилось, только вот он был не растерян или расстроен, а вполне себе заинтересовался, слегка прищурив взгляд. Не выпускал из рук телефон — наоборот, поднял его на уровень их лиц и, нажав на значок записи, впился в губы Леверетта своими. Они не целовались грубо или страстно, — не в их стиле, — это были намного более нежные поцелуи. Робкие такие, но при этом они приносили намного больше удовольствия, чем вся горячая тема. Особенно когда Абрам, целующийся с открытыми глазами, встречался взглядом с редкими подглядываниями зелëных глаз. Тогда крышу сносило обоим так, что начинала кружиться голова. Леверетт, немного оторвавшись, задел губами нос, прижимая Абрама за голову к себе. А потом показал в камеру средний палец, с насмешливой улыбкой. Абрам нажал на кнопку отправки. Пусть завидует, мразота. Ему бы лишь бы потрахаться, но этим Леверетта он точно никогда не заинтересует — намного интимнее целоваться вот так. Без секса, каких-то пыток и укусов. Просто… Нежно и ласково. — Ты сводишь меня с ума. — А ты меня. Ну иди ко мне, я соскучился…— Абрам послушался — уткнулся Леверетту в плечо. Леверетт снова обнял его рукой, запустив пальцы в уже сбившийся совсем вихрь шоколадных волос и нехотя отвернулся к стеклу — ехать домой всë-таки надо. Дома, во-первых, весь зверинец, а во-вторых, Леверетт наконец сможет обнимать Абрама так крепко, как ему захочется. Абрам, перегнувшись через подлокотник, обнял Леверетта за торс. У него спëрло дыхание, потому что, хоть Абрам и обнимал его, он делал это всегда за шею, потому что по-другому этой шпале было не удобно. А тут… Тут по-другому. Эти объятия были намного круче — наверное потому что были в первый раз. Руки Абрама заставили Леверетта втянуть живот, потому что дышать было тяжело. Абрам был каким-то сумасшедшим наркотиком, употребляя который открывалось всë больше новых чувств. Иначе не скажешь, если такие вроде бы простые объятия, в которые его заключал Нэйтан, ощущались совсем другими. Так сильно сносили крышу. — Ты меня каждый раз удивляешь. — Я секс просто. — Хуже, ты — нежность. — Любовь опьяняет? — Леверетт покивал, прижавшись виском к макушке Абрама. — И даже секса не хочется? Ты же так часто развлекался с Нэйтаном… — Да с твоей валыной даже думать о таком страшно. В рот не возьмёшь, в жопу не запихнëшь, дрочить неудобно. А «Абрам снизу» звучит как просто не смешной анекдот. Такого не может быть, а если может, то значит, что скоро будет конец света. — Странно, почему тогда медсëстры и практикантки передо мной стелятся и своей жопой мне в лицо тычут… — Вот ему хоть бы хны. Пятнадцать минут назад рыдал, а теперь уже с довольным лицом пытается вызвать у Леверетта не понятно какие чувства. — Я сейчас буду думать, что ты мне изменяешь. — Леверетт с каким-то похоронным лицом обернулся на Абрама, который резко поднял голову. Смотрел на него так наивно, как будто он тут не при чëм. — Да ладно тебе, меня их задницы не интересуют. Во-первых, делать так, как они — просто неэтично, во-вторых, у меня есть кое-чей зад получше. — Фу боже, избавь меня от этого… Ты как-то неправильно расцениваешь мои способности. — Да ладно тебе, ты преувеличиваешь. — Леверетт кинул взгляд куда-то в область штанов Абрама, а потом резко отвернулся. — Это ты преуменьшаешь свои размеры. Абрам замолчал. Хлопал глазами, повернув голову в сторону Леверетта, и пытался сообразить, что он сморозил. — …Ты сейчас о моëм члене подумал? Я тут о том, как мне прикольно в шутку бить тебя по заднице, а ты… — На его лице расплылась улыбка. Абрам покачал головой и тихо засмеялся. От этого смеха у Леверетта сердце забилось быстрее. У Абрама он был каким-то нереальным, жутко красивым и… Сексуальным. Он тут же уткнулся взглядом в руль, сильно смущаясь со своей испорченной недотраханной фантазии. — Извращенец. — Придурок… Я откуда знаю, о чëм ты там думаешь? — Мои намерения совершенно чисты, принцесса. Так, что ты там сказал по поводу того, что я преуменьшаю свои размеры..? Он сказал это в самое ухо Леверетту тем самым своим «я-из-тебя-всю-душу-вытрахаю»-голосом. Леверетт как раз только припарковался у дома. Он упал лицом на руль, что машина издала громкое и длинное «би-и-ип». — Забудь. Не вспоминай это. — Да ладно, ты чего так засмущался? — Абрам не щадил, садист. Всë ещë продолжал свои пытки, которые Леверетта уже довели до стояка. Для Абрама это было всего лишь шуткой — понаблюдать и не дать, посмеяться над реакцией, а вот для него это стало серьëзной проблемой. —Я тебя уебу. Абрам только усмехнулся, выходя из машины. Он уже забежал в подъезд и открыл дверь для Леверетта, который с какой-то черепашьей скоростью и скованными движениями тащился к парадной. Абрам поджал губы, стараясь сдержать хохот. Даже глаза закрыл, ощущая, как приближается его мученик. ☆☆☆ Леверетт закинул на тумбочку все свои вещи и, не спрашивая разрешения, прижал Абрама к шкафу, чтобы поцеловать. Эти поцелуи были совсем не такие как в машине — они были какими-то до жути жадными и горячими, что Абрам еле устоял на ногах. С трудом держался, чтобы в ответ не наброситься на Леверетта и самому вести эту странную игру. Абрам разукрасил Леверетту всю шею. Теперь на светлой коже был целый космос, который сильно ощущался, но парень, глядя на свою работу, был жутко горд собой. Они остановились на поцелуях на шее, потому что Абраму лишние увечья только затруднят выздоровление всех ранений, а Леверетт силой остановил себя, потому что на ногах стоять было тяжело. Хотелось обниматься друг с другом, а не играть в эти грязные игры. И всë равно до объятий они добрались только после разговоров на кухне — оба всего за пол дня устали и были жуть какими голодными. Абрам наконец узнал, что происходит у Леверетта на автодроме, каких детей он учит и что делает по вечерам, когда ездит в спортивную школу. Оказывается, Леверетт не оставил и свою любовь — стрельбу из лука. Он всë ещë продолжал эту деятельность, только уже в виде тренера. И тоже засиживался до самого позднего вечера. Абрам как-то упустил этот момент — вроде Леверетт забирал его в четыре весь январь, а тут, как оказалось, он еле всë успевал, благо спортивная школа находилась на Крестовском острове, а не чëрт знает где. Удивительный человек. И детей успевает поучить, и с друзьями поговорить, и за пол дня объездить половину Питера. Как у него это получается? Абраму оставалось только догадываться. За сегодня он узнал Леверетта намного лучше. За сегодня они сблизились на пару шагов. Больших шагов, как при беге. Абрам не мог насытиться полученной информацией, стараясь узнать Леверетта ещë лучше.