ДУРНАЯ КРОВЬ!

Июнь должен был быть адом, но превратился в самое его сердце — адское пекло, котëл с раскалëнным маслом и горящими арматурами, прожигающими кожу. ☆☆☆ Абрам молча выдыхал дым в окно. Впервые Леверетт разрешил ему парить в его машине. В голове — ни одной мысли. Сплошная пустота, не подающая надежд на счастливое будущее. Тишина в салоне ощущалась сущим кошмаром для Леверетта. Он думал, что хотя бы в этот раз всë закончится, но они проиграли. — И что теперь будем делать? — Отчаяние в тоне. Пока что совсем робкое после целой бури переживаний. Оба ещë не оправились от событий в суде, пытаясь подбирать слова. Абрам уставшим тоном ответил ему, хотя говорить вообще-то не хотелось совсем. — В стационар на неделю лягу. Главное побыстрее это сделать. — В гробовой тишине послышался звук затяжки. — Ты какой-то спокойный для этого. — Мне, по-твоему, прыгать и орать от счастья? Я впервые в жизни проебался — я никогда не возвращался домой без победы, поражение мне не свойственно. — Абрам и правда никогда не уезжал домой без медали или кубка, после бури не шëл на пересдачу, забирал только лучшие результаты своих трудов. Ещë ни разу он не проигрывал. Даже если суд не закончен, он почти поставил на себе крест — ещë месяц ждать до следующего заседания. Только тогда он не будет чувствовать себя побеждëнным, хотя уже сомневается в том, что они всë-таки осудят отца. — Ты всë равно хорошо всë сказал. Надо было собрать ещë и твоë психологическое состояние, я просто не думал, что ты наконец сам заговоришь… — А я никогда не думал, что мне понадобится помощь медцентра под домом. Просто охренеть. — Снова затяжка, снова пар, улетающий по улице куда-то назад. — И как мне экзамены сдавать? — С богом. — Леверетт сам взял из рук Абрама под и затянулся, выдыхая пар в окно. Его это заседание полностью выбило из колеи. Аргументы неумелого в судопроизводстве Абрама были железными и неопровержимыми, но всë оказалось против них. Как будто всë закончено. — Прости господи. Ладно, так даже лучше. — Абрам открыл телефон, затем посмотрел на даты, отмеченные в календаре — на восемнадцатое, двадцатое и двадцать второе запланированы ГИА. Двадцать шестого, двадцать девятого и тридцатого аккредитация. Если он ляжет в стационар десятого июня, то придëтся выйти в свет только чтобы сдать первый этап ГИА, и то если удастся уговорить врачей забрать его под расписку. В целом, ему всю неделю надо было мотаться в университет, но у него выходят автоматы по всем дисциплинам и Рома просто может относить его зачëтку. Класс, просто космос. — Ты без меня неделю проживëшь? — Постараюсь. — Я вернусь и всë нормально будет, уверяю тебя. Я, блять, с проигрышем не вернусь домой — сам себя в могилу зарою. — Из рук потускневшего разом Леверетта высвободили под. Абрам снова затянулся — теперь башка заполнена экзаменами и мотивацией, что он всех уроет, только чтобы посадить отца. Машина остановилась около психоневрологического диспансера, чтобы предоставить нужные для госпитализации документы. Леверетт держал Абрама за руку, нежно гладил по тыльной стороне ладони чтобы успокоить хотя бы себя. Он не знает, как будет жить без Абрама неделю, понимая, что он будет совсем рядом — на соседнем острове. К нему нельзя будет прийти просто так, даже в часы посещений нужны будут железные доказательства, чтобы просто встретиться. Они смогут только махать друг другу из окна… И всë. Целую блядскую неделю. Абрама вызывают в кабинет. — Ну… Пока, что ли? Встретимся ещë, радость моя. — Абрам приобнял его за плечо, поцеловал на прощание в щëку и скрылся в кабинете. Леверетт остаëтся в полной тишине. Только шум одежды других пациентов рядом с ним слышится где-то на перефирии. — Здравствуйте, с какой жалобой пожаловали? — Мне нужно… Короче, для судебной экспертизы надо лечь в стационар. Вот постановление. — Абрам положил документ перед женщиной-психиатром в кабинете. Что-то здесь совсем не радужная жизнь, какой она казалась в его родной реанимации. Врач смотрит на документ, потом переводит усталый взгляд на Абрама. — Абрам Нистор? — Так точно. — Она наклоняется к дежурному телефону и в самый динамик говорит безумно страшные для Абрама слова. — Приемный покой СПЭО. Дежурный врач. Да. Подэкспертный Нистор. Доставлен самостоятельно. Без сопровождения. Жду в кабинете номер десять. — Она оторвалась немного от динамика и с долей сочувствия снова посмотрела на Абрама. Следующие еë слова вогнали его в полный ужас. Пальцы холодеют от осознания, что всë будет не так, как они с Левереттом планировали в машине. — Госпитализация будет произведена немедленно. Вы пройдете в приëмно-карантинное отделение судебно-психиатрического экспертного отделения. Осмотр, оформление документов, размещение. Ваши вещи? Не зря прощались, получается. Больше они не встретятся. Странно, что они оба не прочитали документ внимательнее. С этим уже ничего не сделаешь. Но Леверетт, наверное, точно знает, что Абрам больше не вернëтся домой. Он-то в этих бумажках прекрасно разбирается. — У меня с собой только… — Карманы. Никакой сумки вместе с ним нет. Оттуда он с тоской на сердце достаëт ключи, телефон и под-систему. Больше у него с собой ничего нет, совершенно. Разве что паспорт со снилсом и полисом, но он лежит на столе перед психиатром. — Прекрасно, всю одежду и личные вещи вам выдадут. Все личные вещи забираются на хранение. Так, кратко напишите в этих документах ФИО, номер отделения и пока что просто напишите, что врач неизвестен. — Она, до этого записывающая что-то на бумаге, положила лист перед Абрамом. Он сделал всë так, как она попросила и передал лист. Он был спокоен как море в штиль, потому что пока не осознал всего ужаса его ситуации. — А меня смогут в один день забрать под расписку? Просто там экзамен… — Нет. Космос, ещë и пересдача. Или нет, экзамен же восемнадцатого числа, а не пятнадцатого. Тем не менее всë через жопу. Как бы это тактичнее объяснить Леверетту? Да хрен его знает, ему же скорее всего просто сунут в руки бумажку с заключением. Даже позвонить нельзя. Остаëтся только мысленно переживать за него и молча проходить обязательную процедуру. Двое мужчин в синих хирургичках зашли в кабинет. Не санитары, а сотрудники отделения с измотанными лицами. Больше на похороны похоже, если честно. Хотя Абрам на них никогда не был, но почему-то думал, что они выглядят именно так. Вещи, скинутые в зип-пакет, забрал один из мужчин. Второй, тихо попросив его подняться, провëл его к другой двери, находящейся на противоположном конце кабинета. Не дверь в коридор, где ждëт Леверетт, а в центр адского пекла, где из проëмов палат слышались крики и стоны. Он однажды был на практике в психдиспансере, отправили медбратом. Тот месяц был и правда самым адским в его жизни — в проëмах либо не было дверей, либо они были без ручек и круглые сутки из этого отделения слышались кошмарные звуки, не дающие заснуть. По отделению его провели, на удивление, в полной тишине, завели в кабинет , где уже сидел готовый к осмотру лечащий врач. Абрам посмотрел на него и понял, что стало страшно. Мужчина был похож на отца, ему было примерно пятьдесят и он был выше итак высоченного Абрама. Сейчас нужно будет раздеваться до белья — он хорошо знает, но не может себя заставить. Холодные пальцы прекрасно ощущаются — ими даже тяжело двигать. Кровь просто стынет в жилах. — Раздевайтесь до белья. Нужно осмотреть на наличие повреждений, татуировок, следов инъекций. Парень покорно, пусть и с трясущимися руками, выполняет просьбу. Сначала совершенно здоровые ноги показываются из под белых штанов, а потом… Абрам замешкался на секунду. Попытался поднять футболку, но только со второй попытки заставил себя снять еë. Из-под белой ткани показались все шрамы — глубокий разрез иерсона, огромный шрам на ребре из-за глубокой раны и ещë миллион мелких остатков от полученных порезов. Затянувшийся от пули шрам на плече, на спине — огромное «УМРИ». Врач поднимается со стула и осматривает тело сначала спереди. Потом берëт за плечи Абрама, а он дëргается, потому что руки у мужчины такие же, как у отца. Страшно требовательные. Он поворачивает парня спиной к себе и осматривает художество на ней тем самым врачебным взглядом — Абрам ощущает его на себе. — Тяжëлый случай… Можете рассказать хронологию? — А… Короче, всë от отцовского ножа. Даже хронологии нет. — В кабинете стало тихо. Настолько, что захотелось орать или просто говорить о чëм попало, только чтобы не слышать тишину. Руки врача замерли на его плечах — он не убрал их, а просто замер на несколько секунд. Отошëл к столу, наконец давая Абраму хоть немного личного пространства. — От отцовского ножа? То есть эти повреждения — результат насилия? — Да. — Абрам спешно попытался одеться. Что-то совсем не хотелось стоять перед взрослым мужчиной полностью обнажëнным. — У вас были когда-либо суицидальные мысли? Не сейчас, а в целом. — Были. Сейчас… — Абрам наконец натянул штаны. Сел на стул прямо у стола психиатра и начал обычную процедуру — рассказ того, вокруг чего крутилась его жизнь. — Я уже один раз встретился с ним в шестнадцать лет, попал в реанимацию, там умер. Почти. Травматический шок довëл до остановки сердца. Ну это похуй… Ой, извините. Ну тогда, в общем, я ж ещë маленьким был, у меня никого не было, ну и чë мне делать с этой травмой? Естественно я думал о том, что хочу умереть. Потом восстановился после больницы немного и тут же ушëл в спорт — занимался фигурным катанием всю жизнь и меня решили отправить на чемпионат. Со всей подготовкой к нему я даже забыл, что хотел выпилиться. Врач даже не прерывал — молча слушал весь поток мыслей пациента. Абрам говорил об этом как ни в чëм не бывало, для него не были пережитые события проблемой. Он, кажется, даже спустя столько времени не ощущал это как травму, произошедшую с ним — мозг просто абстрагировался от этого и представлял на месте Абрама просто человека с улицы. — Можете ли вы рассказать о своëм нынешнем состоянии? Тревога, панические атаки, навязчивые мысли, связанные с отцом? — Нет, такого нет. Я об этом вообще не переживаю. У меня сейчас в голове только экзамены, знаете… Я скоро врачом стану. У меня любимый человек есть. Нет, ну были конечно сразу после всего случившегося истерики, но я вообще не думал о том, что хочу умереть. Меня просто, знаете, на эмоциональных качелях катало — то я хочу в реанимацию к друзьям, я просто учусь на реаниматолога, то я никого видеть не хочу. Как-то даже не отложилось ничего, просто после двух недель в больнице вышел и вся учëба и друзья там уже… — Абрам смотрел в пол. Он как-то слишком быстро забыл об отце и обо всëм том ужасе, который произошëл с ним, что самому страшно стало. Так быстро он переключился на текущую бурной рекой жизнь. Наверное, именно этот темп заставил его забыть обо всëм. — Вы говорите, что перенесли клиническую смерть после нападения отца, но… «не переживаете об этом». Что были истерики, но они прошли за две недели. Что вы «просто забыли». Абрам. Это не нормальная реакция. Это диссоциация. Отщепление травматического опыта. —Вот ему только дяди доктора не диктовали, что он нездоров просто потому, что не думал о самовыпиле. Абрам посмотрел на врача, как на идиота, только что пальцем у виска не покрутил. — Нет, я просто это легко принял. Ну побили и изнасиловали, чë уж. У меня было такое в жизни, я уже… Короче, я просто легко к этому отношусь. Я жив-здоров, у меня есть любящий меня человек, у меня есть хорошие друзья и семья. Почему я должен зацикливаться на том, что уже не поменять? У меня было ПТСР, меня катало на эмоциональных качелях как не знаю что. В первые три дня в больнице я… — Абрам попытался вспомнить, что он вообще делал, пока лежал в реанимации. Тяжело, однако, вспоминать то, что не отложилось в памяти. — Я вышел, можно сказать, победителем. Дал отпор отцу, что может быть лучше? Я не сдох, расфасованный по пакетам, естественно я это легко приму. Можно из меня не делать психа, когда у меня всë нормально? Знаете, мне в психиатрии не нравится именно это — когда из людей, у которых всë в жизни и с психикой нормально, делают каких-то невменяемых. — Абрам, у вас не всё нормально. У вас по всему телу — шрамы от попытки убийства и насилия. Вы перенесли клиническую смерть. Вы описываете это словами «ну побили и изнасиловали, чего уж». Это не норма. Это свидетельство того, что ваше восприятие реальности жестко искажено в самой сердцевине. Нормальный человек не может «легко принять» такое. Он либо сходит с ума от ужаса, либо разрушается от боли, либо годами лечит травму. Вы же… сделали вид, что её нет. — Диктаторство процветает в психиатрии. Кажется, теперь он понимает, почему Евгений Анатольевич перешëл в реанимацию — этот кошмар из заключений о несуществующих диагнозах даже нормально существовать не даëт. Абрам уже начинает сильно злиться, потому что понимает, что его хотят вывести на эмоции. Что ж, хотите — получите и распишитесь. —Заебись, если что вы меня видите от силы десять минут. Как вы можете делать вывод, что я ненормальный, когда вы даже не знаете, какой я человек. Я правда не понимаю, что такого в моих словах? Я, блять, выжил! Выжил, ещë и дал отпор. Я никогда не думал, что могу так, я вообще не планировал, потому что жил в страхе, что умру. Но не умер же, ëпта? Да, покалечили, ну и ладно. Заживëт, зато я знаю, что я смог сделать невозможное для себя. — Вот. Вот оно. Всё, что вы сейчас сказали — «выжил», «дал отпор», «сделал невозможное для себя» — это не про травму. Это про войну. Вы описываете не жертву, которая была изувечена. Вы описываете солдата, который вышел победителем из боя. Вы заменили травму нарративом героизма. Это мощнейший защитный механизм. И он очень, очень опасен. — Ахуеть, никогда не думал, что у меня в жизни может присутствовать война. Я это вообще ненавижу, последнее, что я бы хотел сделать — устраивать войнушку. Это даже дальше самовыпила. — Абрам помолчал немного, уставившись в пол. Вся злость куда-то разом испарилась. Кажется, это будет кошмарная неделя. — Ну пиздец просто, я даже не знаю, что вам сказать. Я от этого всю жизнь хотел как-то отойди на километров тысячу, а вы так легко сделали вывод, что я воюю. Интересный вы врач, креативный. —Абрам кивнул самому себе. Ему точно поставят диагноз, что он псих и тогда точно «пизда рулям», а всë из-за какого-то конченного психиатра, который решил, что Абрам вообще невменяемый. — Вы ненавидите войну. Но ваша психика ведёт её каждый день — против памяти, против боли, против самой возможности признать себя уязвимым. Вы не стреляете из пулемёта. Вы возводите стены. И «креативен» здесь не я. Креативен ваш мозг, который вместо того чтобы сломаться, изобрёл целую вселенную, где насилие — это «испытание», а выживание — «победа». Это гениально с точки зрения психологии выживания. И катастрофично — с точки зрения душевного здоровья. — Заебись, я вас поздравляю. И себя тоже, хули. Не зря меня всë окружение гением называет, прости господи. — Абрам выставил перед собой большие пальцы, показывая врачу «класс». Даже улыбнулся немного. — Вот вы чë, на основании этого будете писать «невменяемый»? Напишите, что я был в неадеквате, и тогда это мучение с судом продлится ещë на триста лет, спасибо. — Я не ставлю вам диагноз. Я фиксирую состояние. Разницу уловите? Диагноз — это ярлык. Состояние — это описание того, что есть. А есть у вас диссоциация, эмоциональное уплощение и нарратив героизации травмы. Мы… — Дядя, вы конченный. Абрам-то сможет нормально себя вести всю неделю, так смысл был выводить его на эмоции и приписывать «военный нарратив». Чë вообще значит это ваше заумное «нарратив»? Обычно не стоит доверять врачам, которые бросаются заумными диагнозами. Тем более, если они связаны с психикой человека — Абрама этому любезно научил интернет. — У меня в состоянии аутизм и счастливая жизнь. Экзамены, жизнь, чуете? Мне думать о том, что было пол года назад не нужно, когда у меня на носу вождение и аккредитация. — «Аутизм и счастливая жизнь». «Полгода назад». «Не нужно думать». — Врач делает пометку в его карте, качая головой. Как будто перед ним сидит тупой ребëнок. — Вот и трещина. Она не в истерике. Она вот в этом. В тотальном, мгновенном побеге в будущее, когда настоящее становится невыносимым. Вы воспринимаете себя, как клинический случай. — Класс, давайте поговорим о травме, если вам так этого хочется. Мне не составляет труда об этом поговорить, я просто не хочу. Ну давайте так, как хотите вы. Да, мне не приятно, что меня просто после дежурства увезли куда-то, мне было больно, при чëм очень. Я не хочу из-за этого страдать, мне итак истерик хватает. Я не хочу страдать, понимаете? Даже если я абстрагируюсь, то только потому что мне просто по своему желанию не хочется на этом зацикливаться. Я много говорил об этом со своим молодым человеком, вместе это обсуждали. И на суде обсуждали, и дома ночью. Я когда лежал в квартире и истекал кровью не думал о том, что «ох боже, как мне плохо, я умру».— Главное — добавить побольше театральности в тоне. — Я жить хочу. В той ситуации надо было действовать хладнокровно, потому что отец — маньяк. Я ему не причинил боли… Почти, это была самооборона. Ну уж простите, но могу врезать пару раз, если меня до этого чуть ли не разрезали, я же не совсем конченный чтобы просто лежать и всë. Никого никогда в жизни не бил, от всех конфликтов ухожу, потому что просто не умею спорить. Я просто не знаю, о чëм тут вообще можно разговаривать? Я поступил тогда как врач, которому понадобилась собственная помощь. Помог себе, вот и всë. Что тут можно вообще рассказать? У меня в башке алгоритм, как нужно действовать, а не чувства. Чувства у меня есть с Левереттом, а тут… Просто я делал так, как рассказывали в универе. Если вы мне сейчас скажете, что и это ненормально, то вспомните, что аутисты, а у меня аутизм, всегда действуют по определëнному алгоритму. Я просто не могу представить, как я страдаю, когда мне нужна помощь. Алло, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, пара минут и ОМОН бы не доехал, а меня бы уже не было на свете белом. Мне не оставалось ничего сделать, кроме как спасти себя самому. Я не диссоцируюсь, а просто поступил рационально в той ситуации. Если что, я не воспринимаю себя как клинический случай, я не психиатр. Я вообще так никого не воспринимаю, даже пациентов. Как вообще можно представить человека просто «клиническим случаем»? Это не человечно. Врач внимательно смотрит на него, улавливает каждую эмоцию, проскакивающую на лице Абрама. Он уже давно откинулся на спинку стула, выслушивая весь поток мыслей пациента. Только сейчас он дал себе право ухмыльнуться, но не с издëвкой, а с пониманием, что у Абрама просто мозг работает не так, как у всех. — «Это не человечно». Вы правы. Это не человечно — сводить человека к диагнозу. Но вот в чём парадокс, Абрам. Вы только что сами, в деталях, описали, как вы в момент смертельной угрозы свели себя к функции. Вы дегуманизировали собственный опыт ради выживания. И теперь искренне не понимаете, почему кто-то видит в этом проблему. — Ну, а чë мне ещë делать, я ж говорю. Вы бы как поступили в моей ситуации? Просто лежали и ждали бы скорую с ОМОНом или попытались бы что-то сделать? Я вот попытался сделать, просто почему-то описание моей логики вы не понимаете. — Врач помолчал немного. Потом непринуждëнно встал со стула, подошëл к кулеру рядом со столом и налил воды, протягивая еë Абраму, а то у него уже голос охрип от всей этой тирады. — Я бы, наверное, пытался что-то сделать. Как и большинство. Но я бы, скорее всего, орал от боли и ужаса. Мои действия были бы продиктованы не алгоритмом, а паническим инстинктом, смешанным с адреналином. И после всего, я бы, наверное, годами вспоминал этот ужас во сне. Потому что я бы ощущал себя живым человеком, которого режут. — Я орать не мог потому что отец меня всю жизнь затыкал. Больно — терпи, иначе будет ещë хуже. Ну это уже во взрослом возрасте, конечно. — Абрам сделал небольшой глоток воды и прокашлялся. Смотрел в пол и просто не думал ни о чëм — говорил обо всëм, что первое придëт в голову. — Я понимаю, что и это не нормально, но я в целом всегда не хотел кричать просто потому что… Да не хочу, чë мне орать? Тогда я бы поорал просто чтобы… Да просто, но мне бы прострелили точно что-нибудь… Ну такой я человек, просто не кричу. Не умею и не хочу. Мне и после всего не хотелось, я тишину люблю. — Он помахал рукой в воздухе. Вот та нужная мысль, которая ему как раз пришлась по душе. — Вот, мне просто нравится быть в тишине. Если вы сейчас скажете, что я не даю себе поорать — я в целом был очень тихим и молчаливым ребëнком. —Это не характер, Абрам. Это следствие. Вы не родились молчаливым. Вас научили молчать раньше, чем вы научились говорить. Это осадное положение, в котором вы жили с младенчества. И ваш мозг, чтобы выжить в этой осаде, не просто замолчал. То, что вы называете «нормой» — это ландшафт после долгой войны, которую вы даже не помните, как начинали. — Я аутист. Мне нравится быть в тишине, ладно? Я не люблю повышать на людей тон, на меня никогда не орали. Мои родители любили меня. Пардон, мама и любит. Я желанный ребëнок у богатых родителей, которые всегда давали мне всë, чего я хочу. Меня не ругали за то, что я что-то делал не так. Просто отец когда узнал, что я с отклонениями, то ну… Песенка закончилась, ему такое дитë не нужно. Я это понял только ну вот мне уже за четверть века, только недавно, когда мама со мной поделилась тем, что было в моëм детстве. Отец никогда не кричал на меня и я на него никогда не кричал. Ну просто такой вырос, хули не понятного? Не все же люди должны кричать, все мы разные. Абрам сидел с абсолютно пустой башкой, как будто только вернулся с горнолыжки. Кажется, он даже не помнит собственное имя, опять. Так пусто, что аж страшно. — Вы понимаете, Абрам, что вы только что описали? Вы описали момент, когда любовь отца к вам умерла. И вы не заметили. Не как ребёнок, который не понимает, а как система, которая регистрирует факт: «Функция «отцовская любовь» отключена. Причина: брак в сборке». И вы приняли это как данность. Не как трагедию. Не как рану. Как… изменение технических характеристик. — Что-то трагичное проскользнуло в его голосе. Абрам, правда не уловил, вслушиваясь в слова. Ему главное — опровергнуть всë то, что там додумал за него врач. —А мне любовь родителей не нужна. Я и не заметил вообще, что от меня отец отказался и до сих пор этого не понимаю — вон, он за мной бегает. С ножом правда, ну блин, у всех свои грехи. Я ж говорю, я всегда был сам с собой. Сам научился говорить, хотя родители пытались из меня вытянуть хотя бы «мама» или «папа». Я просто не хотел говорить, а потом сказал целую фразу. Потом мне сунули книжки под нос — я сам учился читать, потому что мне интересно. Я люблю быть сам с собой, сам хочу учиться всему и мне плевать, кто там мои результаты одобрит, а кто нет. Если я своими результатами недоволен, то я буду лучше, но не потому что мне сказали «это плохо», а потому что я просто сам вижу, что не сделал так, как мне было нужно. Абраму вспомнился недавний поход на каток. Сколько бы тренер не была довольна его результатами сначала на резине, а потом на льду, он не успокоился просто потому что ему не понравился собственный результат. Тренер говорила ему, что он хорошо справился со сложным ему прыжком, а ему мало. Абрам этой ситуацией любезно поделился с психиатром, даже улыбнулся немного, потому что на каток захотелось снова. Он давно не катался, скучал по льду. — Вы только что описали полную самодостаточность. Вы создали внутри себя замкнутую систему оценки и мотивации. Внешние судьи — родители, тренер, мир — вам не нужны. Ваш единственный критерий — внутренний стандарт, созданный вами же. Вы не отвергали отца. Вы отменили его значимость как судьи. Ещё в детстве, когда он «отключил функцию любви», ваш мозг не стал её восстанавливать. Он заменил её новой, собственной функцией: внутренним контролёром качества. Это гениально. Это сверхадаптация. И это… страшно. — Почему. — Абрам похлопал на него глазами пару раз. Почему это так страшно, если он по такой аналогии жил всю жизнь и просто воспринимал это как норму? — Потому что эта система имеет одну фундаментальную уязвимость, Абрам. Она не различает объекты. Для неё отец с ножом и неудачный прыжок на льду — одно и то же: проблема, не соответствующая внутреннему стандарту. Вы корректировали дефект в своей реальности, который мешал соблюдению вашего внутреннего порядка. Вы не чувствовали ненависти. — Вы про меня сейчас говорите так, как будто я просто робот, а не человек. Мне это не нравится, соблюдайте, пожалуйста, субординацию. У меня есть чувства, в конце концов, я не такой сухарь, который действует по алгоритму «это ошибка в системе, надо устранить». Помочь себе — да, а не устранить. Я не устраняю. Это что-то из системы солнечных детей. — Вы говорите, что у вас есть чувства. Я верю. Но давайте посмотрим, как вы о них говорите. Вы улыбнулись, вспомнив каток. Вам захотелось на лёд. Это чувство. Но когда вы описываете реакцию на отца с ножом, вы говорите о несоответствии стандарту и необходимости устранения угрозы. Где здесь чувство? Где страх, ярость, боль, отчаяние? — Да не говорил я такого, не врите. Я сказал, что «спасение утопающих — дело рук самих утопающих», потому что хочу, понимаете, очень хочу жить. Ни слова, блять, про систему. Я не говорил, что хочу что-то устранить. Вы-то тоже не завирайтесь, ладно? Мозгами я руководствуюсь, а не чувствами, когда нужно что-то делать. Не системой, мозгами. — Абрам снова смотрел на психиатра, как на идиота. Ему сказали, что пациенту неприятно, когда его называют просто механизмом, а он всë заладил со своим «система». Может, он в прошлой жизни был механиком или айтишником? Его осматривали сверху вниз с осуждением и, прости господи, ненавистью, несвойственной Абраму. Довели, бляди. —Вы говорите: «Мозгами, а не чувствами». Но здоровые мозги в такой ситуации неотделимы от чувств. Они не могут работать в отрыве от паники, потому что паника… —Я думаю, что вы просто конченный поехавший врач. Субординацию соблюдайте, блять. Ни разу за этот длинный диалог Абрам не повысил голос на врача, как бы он его не возненавидел. Один только взгляд орал о том, что он не принимает точку зрения врача совсем, но сам Абрам был спокоен. Ему вообще без разницы, что он там думает. Ну почти — механизмом, просто имеющим какой-то там алгоритм быть не хотелось от слова совсем. Чë это вообще за принципы такие? —Инсульт вербальной агрессии в ответ на фрустрацию и попытку психологического анализа. Отказ от содержательного диалога, переход на личные оскорбления с требованием соблюдения формальной субординации. Как антивирус, который вместо лечения файла предлагает удалить программу, которая его находит… — Абрам покрутил пальцем у виска. Затем вопросительно посмотрел на врача, который, вроде бы, уже даже в раж вошëл, документируя диагноз. Какой, правда — неизвестно, наверное что-то типа «машина с поломанным искусственным интеллектом». —Вы требуете, чтобы я видел в вас человека. Но человек, которого вы сейчас демонстрируете — это не целостная личность. Это защитный алгоритм, активированный угрозой вашей внутренней модели себя. Вы не чувствуете ярости как эмоции. Вы выполняете протокол: «Если оппонент ставит под сомнение базовые настройки системы — атаковать и дискредитировать». —У вас точно всë в порядке? Я сомневаюсь. Вы меня не слышите и не слушаете, естественно мне это не нравится. Вы вот сейчас скажете, что это «норма, потому что я ворвался в вашу систему правил». Нет, мне просто не нравится, что человек не хочет послушать и понять, что мне неприятно, что меня принимают как искусственный интеллект. — Вы просите, чтобы я увидел человека, но человек в той ситуации — это тот, кто чувствует. А вы рассказываете о себе как о… операторе… —Абрам даже толком уже не вслушивался в его слова. Просто кивал с расслабленным лицом и делал вид, что активно слушает. На самом деле в голове снова ничего нет — пустота. Ему вообще на всë плевать с высокой колокольни. — Ну знаете, людей делят на «физиков» и «лириков» — вот я, например, физик. Поэтому себя так описываю, но это же не значит, что я так и думаю — наоборот, мне обидно и мне больно. Привык выражаться как физик, но и лирик во мне не умер. — Ладно. Допустим, вы — физик, который иногда бывает лириком. Тогда ответьте как физик, как учёный. На чистых данных. — Он берёт лист бумаги и проводит вертикальную черту. —Слева — факты вашего поведения и речи. 1. Описание попытки самообороны как «необходимости действовать по обстоятельствам, спасение утопающих». 2. Полное отсутствие в речи описаний страха, паники, ужаса, боли в момент события. 3. Активное сопротивление попыткам приписать вам эти чувства. 4. Готовность обижаться после, когда вашу версию оспаривают. Затем врач проводит ручкой другую черту справа. — Справа — ваша заявленная идентичность. «Я — человек, который чувствует. Мне обидно и больно от ваших слов». — Он указывает на пропасть между колонками. Всë делает с сосредоточенным лицом и концом указывает на каждый пункт. — Как физик, как учёный — как вы объясните этот разрыв? Почему в колонке «факты» — только действия и отрицание чувств, а в колонке «идентичность» — только заявления о чувствах, которые не подкреплены фактами? — Да я ж не говорю, что у меня чувств не было. Ну вот… Даже самооборона — я лежу и думаю, что мне пиздец, просто пиздецки страшно, потому что я чувствую, как отец уже начинает резать кожу. Он останавливается — а я же жду, когда он ну хоть немного потеряет внимательность. Он потерял — мне страшно бить, но я бью прямо в горло, хотя он мог засадить мне ножом прямо в грудь… Ой, чë-то я тогда вообще не думал. — Абрам воспроизвëл мысленно эту ситуацию — и правда было опасно. Чудом отец ослабил хватку и у него удалось выбросить нож, а не воткнул его в грудь. — Ну вот вам наглядность — не думал о своей же сохранности. Просто из-за страха всадил ему по самое «не хочу» так, что у него, наверное, в глазах потемнело. Потом уже мне было так страшно, что я не думал о том, что мог и себе навредить — просто связал его и на этом всë. Auf Wiedersehen. И с сообщником разобрался, потому что если не сделать этого, то меня на белом свете не будет. А мне страшно и жить я по-прежнему хочу. Я просто не смог вам сказать, что мне страшно было — совсем забылся. — «Пиздецки страшно» — это не терминология физика. Это язык живого человека в экстремуме. — Он встал, налил уже себе воды и сел обратно. Ни одной эмоции на лице, охренительный человек, конечно. Интересно, играл ли он раньше в театре? Но обратите внимание на контекст. Вы вспомнили это только сейчас. После моего давления, после схемы, после вопроса «где данные?». Вы не принесли это с собой. Вы извлекли это из памяти под принуждением анализа. И даже извлекая, вы говорите об этом страхе как о факторе, который мешал, но не как о переживании, которое парализовало или вело. Он был фоновым шумом. А на первом плане — всё та же задача: «ждать момента», «бить», «связать», «разобраться». Страх не руководил вами. Он был… помехой, которую нужно было игнорировать, чтобы выполнить алгоритм. Такое обычно бывает у солдат, врачей… — Прекрасно, я врач. Почти, конечно, но врач. — У них оно — навык, включённый ситуативно. А у вас, судя по всему, оно стало фоновым режимом работы психики в любой стрессовой ситуации, потому что в детстве стресс был постоянным, и вам пришлось научиться жить в этом режиме перманентно. Вы не умеете по-другому. — Да не было у меня стресса в детстве, ей-богу. Я перед кем тут распинаюсь, что я был спокойным ребëнком? На меня прикрикивали и на музыке, и на фк, но мне плевать — я махнул рукой и дальше поехал делать своë дело без задней мысли. Похуям вообще, пусть поорут, хоть легче станет. Меня не напрягает вообще. И никогда не напрягало. — Вот он, финальный симптом. Не отсутствие чувств, а неспособность признать стресс — стрессом. Неспособность признать напряжение — напряжением… — Да заебали, честно. — Абрам стëк по стулу куда-то вниз — снова отхлебнул воды. Вот не любил он психиатров, а теперь будет ненавидеть. Пусть в аду сгорят все эти мрази. Евгений Анатольевич не в счëт. — Да. Это — аффективный ответ не на боль, а на истощение системы. На перегрузку. «Заебали» — это не обида на меня. Это сигнал от вашей психики о том, что её защитные механизмы исчерпали ресурс под непрерывным давлением анализа. Это важный диагностический маркер. Итог: момент нападения вы не были невменяемы. Вы находились в состоянии суженного, гиперрационального сознания с подавленным аффективным компонентом. Это состояние — следствие хронической психологической травмы и выученной адаптации. Оно не отменяет способности осознавать свои действия и их последствия. Но оно меняет мотивационную картину. Вы действовали не из «страха за жизнь» как из эмоции, которая толкает на хаотичные поступки. Вы действовали из логического вывода о необходимости устранения угрозы, на фоне отодвинутого, но присутствующего фонового страха. Прекрасно, просто заебись, просто ахуительно. Снова Абрам — механизм. Прости господи, если бы Леверетт тут был, то он бы уже десять раз въехал психиатру по лицу. Абрам другой, он просто сидел и уставше смотрел в белый потолок. За-е-ба-ли. ☆☆☆ Печально, что в живом парне видят лишь искусственный интеллект. Врач видел перед собой не живого человека, а всего лишь «интересный клинический случай», построенный на основе травмы. Видел как крепость выживания без доли чувств, как будто Абрам — ЭВМ, не имеющий ни паники, ни страха, ничего. В его глазах он был всего лишь организмом, который действует по алгоритму. Печально. Абрама перевели в отделение судебной экспертизы — не через всех психов и шизофреников, а по коридору, заполненному тишиной. Санитар, пока шëл рядом с ним, рассказывал о его «сокамерниках». Не самое позитивное описание для психдиспансера, если честно. Вокруг закрытые двери, правда без ручек. Здесь спокойно, даже слишком. Это напрягает уставшего до невозможности Абрама — хотелось только спать, но в такой мëртвой тишине даже это делать страшно. Выдали больничную одежду, особо не отличающуюся от его утреннего наряда и отправили откисать в палату с ещë пятью людьми. Пока что знакомиться с ними не хотелось от слова совсем. Он переоделся, сложил всë в тумбочку рядом с кроватью и просто лëг на матрас, утопая в его жëсткости. Даже не поспишь. Он, привыкший к мягкому матрасу, был не радостный. Тут даже делать нечего. Вокруг два психа — они качались на кровати или бились башкой об стену, изредка вскрикивали. Прямо рядом с ним военный, убивший жену — лежит на соседней кровати с агрессивным лицом. Страшно — жуть. Остальные, вроде нормальные — заключëнная, до сих пор испытывающая ПТСР после убийства и рядом с ней девушка, совершенно нормальная. Такая же, как Абрам — отправленная «просто провериться». Она, наверное, единственная, с кем Абрам найдëт общий язык, но она сейчас весело общается с заключëнной, не обращая ни на кого внимания. Хорошая компания, пиздец. — А вы новенький, да? А у вас что? — Кажется, заметила, что в палате кроме помимо знакомой ей компашки добавился ещë один человек. Абрам, до этого просто смотрящий на свободу за окном прямо рядом с ним, обернулся. — Отправили провериться на вменяемость во время самообороны. — О, у меня также. Я Лада, это Елена, — она ткнула на заключëнную, — а вас как зовут? — Прямо как машина. Я Абрам, приятно познакомиться. — Он уже хотел пожать руку — даже поднял ладонь, а потом остановил себя. Девушки лежали прямо напротив, но до них просто так не дотянешься. Пришлось опустить руку и почти отключиться. — Ой какое у вас имя необычное! Никогда таких не слышала. — Да я похожего на ваше, если честно, тоже… И у вас необычное. — Вы тут тоже на неделю, да? — Ну типа… Если повезëт. Столько диагнозов наштамповали, что я уже сомневаюсь, что я здесь всего на неделю. — Надежды на это, естественно, не было. С таким набором минимум на три. — Ой, да этот дежурный врач всегда так. Он, если честно, немного двинутый… Говорил мне, что я «механизм с чувствами». — А вот и проблемка подъехала. То есть это не в Абраме дело, а в этом конченном психиатре? Чуйка не подводит. Даже человек с такой же проблемой нашëлся. — Лечащие намного лояльнее. — Слава богу, если это правда. — Женщина рядом с ним начала молиться. Класс, триггернул немного, извините. — Извиняюсь. Я не специально. — Да она всегда так, не обращайте внимания. Вы истец или ответчик? — Истец. Но я никого не… Вообще нет. Просто защищался, но мне не верят. Думают, что я в тот момент был не в адеквате, в «состоянии аффекта». — Вы не совершали убийство? Вау, вы первый тут такой. Заебись, всегда первый даже в таком печальном месте. Да он прямо отличник, при чëм хронический. — Ого. Весело у вас тут… — Девушка начала рассказывать про свою историю, потом женщина также поделилась своим рассказом. Даже военный рассказал о себе. Все они — люди, убившие кого-то в состоянии аффекта, не осознающие, что совершили преступление. Один Абрам как белая ворона. Хорошие люди, и истории интересные… Пиздец. Днëм по расписанию сунули таблетки. Вечером — ужин. Безумно пресная еда, в которой даже соли не было. Вот бы сейчас оказаться дома и есть то, что приготовил Леверетт… Интересно, как он там, бедолага? Тоска напала на Абрама в этих стенах из-за разлуки с любимым человеком. Даже попрощаться не дали, мрази. Сразу упекли в свой ад и заперли на двести пятьдесят пять замков. Вот бы сейчас позвонить ему, поговорить обо всëм хотя бы кратко… Абрам так сильно скучал по своему любимому Леверетту, что лежал на кровати без единой эмоции. Вообще ни на кого не реагировал, даже когда Лада пыталась заговорить с ним. Только пару раз за день встал, потому что заняться чем-то хотелось. В комнате отдыха была бумага и ручки и он с удовольствием этим пользовался, рисуя всë, что в голову придëт — здание напротив, торт, Леверетта, их кота и пса… Утром суд, днëм психдиспансер. Адский день рождения, он уже даже забыл, что ему сегодня двадцать шесть. Целых двадцать шесть, первая четверть пройдена. Леверетт, наверное, подготовил ему подарок, но просто не успел. Они оба не успели, теряя друг друга на неделю. «С днëм рождения меня, ëб твою мать». Абрам просто отключился. Вырубился на жëсткой кровати, хотя думал, что не заснëт совсем. И во сне ему снился Леверетт, забирающий его из этого ада. Утром таблетки перед приëмом пищи. Затем такой же пресный завтрак. Просто мерзотная отвратительная непонятная каша, больше похожая на серую массу. Вокруг сплошные психопаты и шизофреники, заключëнные или осуждëнные. Место, в котором нет мысли для лучика надежды. После завтрака и банных процедур под наблюдением лечащего врача, — приятной девушки лет тридцати, — ему разрешили позвонить Леверетту по стационарному телефону. Он находился прямо в палате и все в ней слышали диалог двух влюблëнных друг в друга людей. Трубку взяли сразу. — Здравствуйте, что-то с Абрамом? — Привет, радость моя. — Абрам улыбнулся. Даже не дождался, когда ему в ответ скажут «привет». — Солнце, как ты? Как там мама? Как зверинец? Я скучаю по всем, очень сильно. — …Ласточка. Все… На взводе. Я тоже на взводе. Даже не попрощались. Гарам в шоке, плакала даже… Ника пока не знает. Я… Я тоже по тебе очень скучаю. Без тебя тяжело. — Почему вокруг тебя какая-то толпа? —А я… Э-э… Да мы тут с друзья-ями-и… — Какая-то странная смешинка и не свойственный Леверетту зашуганный тон выдавали, что он явно не с друзьями. Абрам решил просто согласиться — Леверетт потом расскажет. — Ты как там? — Хреновенько. Поставили десять непонятных диагнозов, механизмом без чувств обозвали. Еда пресная, стены белые, матрас жëсткий. — Ласточка, ты обязательно справишься. И домой приедешь, всë нормально будет. Не понимаю, как тебя вообще можно назвать бесчувственным — иногда так летишь на меня, что я сомневаюсь, что ты взрослый человек, а не дитë малое. — Приеду — зацелую. Ты там, видимо, занят, не буду отвлекать. Ещë, если получится, позвоню. Сможешь мне очки передать? — Смогу, жди. И вообще, отвлëк бы ты меня сейчас… — По динамику объявили, что самолëт готов к посадке. Ага, вот и ложь — Леверетт не с друзьями, а летит куда-то. Значит, потом обязательно расскажет обо всëм, что было. — Ой, прости. Мне правда надо идти. Я люблю тебя. Очень люблю, люблю-целую, моя Ласточка. Пока-пока. — Потом расскажешь, куда летал, бедолага несчастный… Пока, радость моя. Целую. — Абрам сбросил трубку. Сразу на душе легче стало, даже отлегло наконец. Он слабо улыбнулся, поставил телефон на законное место и прошëл из своей мертвецки отвратительной палаты в не менее кошмарный кабинет психиатра. Абрам просто надеется, что в этот раз врач будет лучше. — Вижу, в личной жизни у вас всë хорошо. — Можно на «ты»? — Можно конечно, Абрам. Ты своего молодого человека сильно любишь? — Лечащий врач кажется намного лучше, чем то чмо. Она ничего на записывает, смотрит на Абрама внимательно, но не с желанием найти травму, а просто выслушать всë то, что накопилось в душе. Улыбается даже немного, слыша от пациента такие тëплые слова о своëм любимом человеке. — Очень. Я без него, если честно, жить не могу. У вас тут так тошно… Один звонок ему — уже и кашу эту кошмарную есть хочется, чтобы побыстрее оказаться рядом с Левереттом. — Какое же хорошее лекарство — любовь. Мне передали заключение с этой тонной сложных диагнозов, но я смотрю на тебя сейчас и не вижу того, что было описано в заключении. Передо мной совершенно здоровый человек, умеющий чувствовать, горячо любящий своего дорогого человека. Вон ты как улыбаешься, зная, что тебя ждут. Но я вот что хочу спросить, когда это всë происходило… — Ну вот, опять начинается. Заебали уже, сейчас он ответит также, как и вчера, и тогда пизда рулям. — Ты сказал, что только хотел выжить. Но ты думал о ком-то или только старался выжить? Ан-нет, вот как раз об этом его вчера не спросили. Абрам опустил глаза в стол, взял какой-то пустой лист и начал рисовать профиль Леверетта. Пусть он и не обладал должными, как он, навыками, но выходило довольно симпатично. —Конечно думал. Я знал, что Леверетт приедет, мы вместе с ним придумывали план побега. Один звонок ему — он смотрит на маячок и едет ко мне. Я ждал его, очень. Хотел бы, чтобы он меня оттащил к скорой… Я люблю его. И доверяю ему. Он не в первый раз спасает меня. — Рисунок на бумаге был идентичен настоящему Леверетту в моменты сосредоточенности. Сдвинутые широкие брови, приоткрытый рот, внимательный взгляд… Даже отрываться не хочется. Вот бы увидеть его сейчас. — И до этого спасал? В таких же событиях? — Да. В шестнадцать лет ко мне на порог дома заявился отец. Избил и изнасиловал, а Леверетт с Надей, зная, что я без предупреждения не пропускаю школу тут же помчались ко мне прямо во время уроков. Леверетт там сто двенадцать вызвал, дверь выбил, вытащил меня буквально из-под лап отца… Чуть ли пулю в лоб не получил. Помог мне тогда, в реанимацию отвëз, потому что скорая не ехала. Ну, у него личный водитель просто есть… Был. Не знаю просто, где он сейчас. Короче он тогда меня спас и первым забил тревогу. Люблю его. — Абрам улыбался при мысли, что Леверетт всегда помогал ему с отцом. Два раза забирал его из его рук и ласково лечил одним своим присутствием. Молчаливой заботой, которую даже не хотел признавать. Врач смотрела на него с улыбкой — даже глаза наполнились слезами. Абрам сам слезу пустил, осознания, насколько сильно он любит Леверетта. Он всегда ждëт его, скучает. И правда жить не может даже без мысли о нëм. Абрам вчера скрыл свою главную мотивацию — ключ к замку, на который ошибочно повесили миллион лживых диагнозов. — Значит, он уже дважды спасал тебя от смерти. И ты, в тот последний раз, знал, что он придёт. Ждал его. И дрался не просто за «выживание». Ты дрался за то, чтобы дождаться его. Чтобы снова увидеть. Чтобы он не пришёл к твоему трупу. — Да… У меня была такая мотивация. Лучше я буду живым, но побитым и меня заберëт Леверетт, чем я даже не смогу с ним попрощаться и просто… Умру. Не могу так, мы даже вчера не попрощались… Я по нему скучаю. — Абрам рисовал машину — родной Роллс-Ройс Куллинан. Лакшери тачка, но для него она — место знакомства с его любимым человеком, а не предмет присутствия в жизни денег. — Вот тот самый тёплый, живой проводок между «Абрамом, который действует» и «Абрамом, который любит». Он был! Ты просто не называл его чувством. Ты называл его «ожиданием», «знанием», «планом». Но разве это не одно и то же? Почему вчера ты не сказал врачу об этом? — Да меня как-то… И не спрашивали. Только про то, что я типа… У меня нет чувств, я действую по алгоритму, и вообще я — система. Спрашивали про страх и панику, но даже не спросили, почему я хочу выжить. Да я бы, наверное, не ответил. — Почему? Ты же мне сейчас с такой любовью об этом рассказываешь. — Потому что Леверетта вспомнил. Тогда мне башку забили тем, что я должен был бояться и орать от страха, но я-то не орал, потому что знал, что нужно потерпеть и меня отвезут в реанимацию. Что хотели — то и ответил… На самом деле я правда боялся, но боялся не дождаться. Действовал так, как нужно, чтобы меня нужно было просто забрать. Да, по алгоритму, но потому что по-другому не умею. Мозг у меня так устроен, не могу по-другому. — Вот и Роллс-Ройс нарисовался. Кривой и косой конечно, зато родной. Абрам посмотрел немного на свои художества и продолжил — нарисовал Леверетта в анфас, улыбающегося ему, Абраму, даже на бумаге. В его глазах бесконечная любовь к нему, смешанная с заботой. — И это, Абрам, самое важное, что я от тебя сегодня услышала. Ты смог это сформулировать. «Боялся не дождаться». Это — не эмоциональная тупость. Это — сверхсосредоточенность на цели. Цель была не «не умереть», цель была — удержать связь… — Она взяла чистый лист, начиная записывать на нëм всë то, что сказал Абрам, но более умным языком. Классная тëтка, вот еë Абрам полюбил сразу. Она писала и вслух зачитывала текст для будущего заключения. —«В момент инцидента подэкспертный, несмотря на тяжёлую психотравму в анамнезе, демонстрировал не отсутствие аффекта, а его сверхконцентрацию на сохраняющемся объекте привязанности (ожидание помощи от конкретного близкого человека). Его действия носили не автоматизированный, а целенаправленный характер, подчинённый задаче сохранения жизни для воссоединения. Это свидетельствует не о эмоциональном дефиците, а о специфической, высокоорганизованной работе психики в экстремуме, где доминирующим аффектом стала не паника, а целеустремлённая надежда». Сколько умных слов. Абрам их все даже разом забыл. Из-под его рук со словами «можно я посмотрю?» Взяли лист. — Красивый твой Леверетт. И рисуешь ты тоже хорошо, учился в художественной школе? — Да не, просто в меде часто рисовали всë… Научился немного. Он и правда красивый. Знаете, иногда смотрю на него и думаю, откуда мне вообще он такой достался и за что. Я могу на него часами смотреть просто потому что… Да он вообще просто красивый. И мимика у него прикольная — интересно наблюдать, как он рассматривает что-то или просто смотрит на меня. — Хорошая у вас связь. Настоящая. Видно, что вы друг друга любите. Даже когда ты разговаривал с ним по телефону, то он тоже ждал тебя. Едет куда-то, а скучает. Вот тебе и первое практическое задание: вечером, когда будешь думать о нём, просто позволь себе просто скучать. Без «нужно дождаться». Просто скучать, потому что ты его любишь и он далеко. И наблюдай, что будет происходить внутри. — Постараюсь. Но я всегда знаю, что он меня спасëт. Я не боюсь не дождаться его, потому что знаю, что он обязательно придëт ко мне. А ещë он мне снился сегодня. — Даже снится… Сильная связь. — Она поклацала ручкой, немного повернувшись на стуле с задумчивым лицом. — А как ты вообще познакомился с ним? — А, ну мы ещë в школе познакомились. Он типа… Ну он новеньким был, начал меня снимать, потому что я тогда в кадетке учился ну и форму носил, а я ему фак показал. У нас знакомство немного не задалось и я его сначала ненавидел, но потом чë-то… Он в школе не появился и я бесился, что его нет. Мразь, вот ждëшь его, а он… — Абрам немного засмеялся со своей же противоречивости. Естественно последнюю фразу он сказал в шутку — тем не менее факт, что он только говорил, что всегда дождëтся Леверетта, а тут он не пришëл, присутствовал. Смешно. — Я не злюсь на него, если что. Он всë равно тогда пришëл. Мы три дня в гляделки играли, а потом… Ну поцелуи, вся херня-я… — Абрам, а ведь знаешь, это очень показательно. Ты человек глубокой, моногамной преданности, тебе не нужны алгоритмы для этого. Ты просто выбрал один раз и навсегда — это не системное поведение. Это очень глубокая, очень человечная черта. — Она смотрела на него с улыбкой. Потом вдруг вспомнила что-то и вернула Абраму лист. Он внимательно, с нежностью в глазах рассматривал девушку, а в мыслях Леверетт. Один он среди бушующего океана. От одной мысли о нëм на душе спокойно. — Слушай, я сейчас отойду от своей роли эксперта и скажу как человек. Тот врач, который осматривал тебя вчера… он смотрел на тебя через призму патологии и «что сломалось». И в этой призме твоя преданность, твоя целеустремлённость, твоя способность отключать панику ради главного — выглядели как симптомы. Но я сейчас смотрю на тебя и вижу не сломанный механизм. Да, в стрессе и правда выглядит, как алгоритм, но фундамент этого «алгоритма» — не холодная логика, а горячая, яростная привязанность. Ну слава богу, есть в этом здании вменяемые люди. Нормальные и адекватные. Хоть кто-то в Абраме увидел не опасность или болезнь, а простую любовь. Совсем нежную и хрупкую, мягкую, как шëлк. — Моя задача теперь — донести это до комиссии. Не отрицать наблюдения коллеги, но дать им контекст. Да, пациент демонстрирует сверхконтроль и рационализацию в стрессе. Но корень этого — не в эмоциональном дефиците, а в гипертрофированной, сфокусированной на объекте привязанности эмоциональности…— и что-то там про бла-бла-бла. Абрам даже не слушал, мозг перегрузили. Он только зацепился за одно слово — страх. — Да я не боюсь… Мне не страшно. Отец за решëткой, лучшего и пожелать нельзя. Меня больше волнует, что мы с Лëвой вчера мой день рождения не отметили. Думали, что просто помотаемся и домой вернëмся, там отметим, а меня забрали. Хотя он точно знал, что меня заберут… Он в этих бумажках получше меня разбирается. — Подожди. «Мы мой день рождения не отметили». «Думали, что просто помотаемся и домой вернёмся». И теперь ты здесь. И он там. И праздник не случился. — Она пытается осознать, что вообще произошло. Совсем забыла посмотреть на даты рождения своих пациентов, чтобы поздравить их в случае чего. — Абрам, это ведь тоже очень важно. Ты не говоришь: «Я в опасности», «Меня несправедливо осудили». Ты говоришь: «Мы не съели торт». «Мы не обнялись в мой день». «Наши планы рухнули». Это язык не солдата в окопе, как тебе написали. Это язык человека, у которого есть дом, планы, маленькие радости, которые вдруг отняли. И от этого обидно. И грустно. И это… нормально. По-человечески нормально. — Да знаете, я вообще от этого, пардон, в ахуе. В трихуе просто — вот только вчера мне доказывали, что я должен кататься по полу в истерике, потому что меня чуть ли не убили, о боже как же так. — Абрам говорил это ровным тоном с долей наигранного артистизма. Все улыбались, всем было весело, даже если немножко грустно, что так и не отметили. Девушка отодвигает лист с официальными формулировками и берёт чистый, чтобы набросать на нëм черновик для новой, ведущей мысли. Всë, что пишет, она проговаривает вслух. — «Ключевое наблюдение: нарратив пациента сместился с темы выживания и опасности на тему утраты нормальности, разрыва бытовых связей, несостоявшейся близости. Это свидетельствует о том, что в текущий момент доминирующим является не травматический режим, а режим тоски по утраченной (временно) обычной жизни. Это важный позитивный прогностический признак.» — Она поднимает на него глаза, полные заботы. Даже если Абраму не устроили вчера праздник, то точно устроят сегодня. — Видишь разницу? Вчерашний врач спрашивал тебя о страхе смерти. А сегодня ты сам, без вопросов, рассказываешь мне о тоске по непрожитому дню рождения. Это огромный шаг. Это значит, твоя психика уже вышла из режима чистой обороны. Она уже скучает не по безопасности, а по радости. По простому человеческому счастью. И это, поверь мне, для экспертизы значит не меньше, чем все разговоры о диссоциации. — Ну я и говорю. Я не боюсь, мне не страшно уже… Да примерно ещë тогда, когда я только очнулся в реанимации, а ко мне залетел Леверетт. Всë, у меня больше нет в жизни проблем, когда он рядом. — Тогда встреча будет не просто «терапевтическая сессия». Это будет попытка вернуть тебе кусочек этой украденной нормальности. Пусть не торт со свечами, но вот это — увидеть его, обнять, сказать «с днём рождения меня, хоть и с опозданием». — Она встала с места, не забывая захватить все бумаги с собой. Даже черновик Абрама с рисунками забрала и сунула ему в руки с довольной улыбкой. Абрам даже ни о чëм подумать не успел, но машинально встал за ней и вышел в проëм солнечного отделения психушки. Ладно, тут не так тоскливо и кошмарно, как казалось вчера. — Я пойду сейчас и начну это согласовывать. А пока — твоё задание на сегодня меняется. Не просто «скучать», а позволить себе погоревать об этом несбывшемся дне. Сможешь? — Не знаю. Не могу грустить, когда думаю о нëм, улыбка сама собой на табельнике появляется. — Значит просто расскажешь, о чëм ты думал. Это тоже хорошо, что даже грусти у вас в отношениях нет. Пойдëм. — Она вывела его в коридор, поболтала ещë немного на тему их любви и завела в кабинет. — А я смогу звонить ему, когда захочу? — Можешь, но позови меня. Я, к сожалению, не могу давать права свободно говорить без своего присутствия… Прости, правила. — Я понимаю, у нас в отделении тоже есть много правил таких. Ладно, спасибо. — Окрылëнный Абрам просто упал на кровать с довольной, как у сытого кота, улыбкой. Матрас, конечно, всë ещë его не радует, но с ним смириться уже легче, чем вчера. Абрам посмотрел на свой рисунок и выдохнул с лëгкой, но приятной тоской на душе. Он точно сможет встретиться с Левереттом, пусть и не завтра. И даже не послезавтра, потому что он, падла, куда-то свалил. Ну ничего, Абрам обязательно предъявит ему об этом с радостью. — А ты чего такой счастливый? — У меня всë отлично в жизни. Я влюблëн. — Он кивнул сам себе в свете солнца. Оказывается так легко признаваться себе в том, что кого-то любишь, когда это не отрицают, а наоборот одобряют. ☆☆☆ Вечером того же дня в палату заглянула врач. В еë руках не было папок с документами и заключениями — она просто зашла проверить своего пациента. Самого нежного, которому и правда нужна помощь, но не привычная для всех. Подошла к Абраму, а все в палате смотрят на него с завистью. Он ещë не знает, почему именно, и даже не подозревает причину. — А я к тебе с хорошими новостями. — Девушка хитро улыбалась, подсаживаясь на кровать. —Встречу согласовали. Послезавтра в три… Если он сможет вернуться, но если что — перенесëм. Зайдëшь ко мне сейчас? — Конечно зайду. — Абрам сначала улыбнулся в ответ, услышав счастливую новость, свалившуюся как снег в июле, а потом вдруг посерьëзнел. — А… Тогда предупредить надо. — Пойдëм, позвоним ему. — Тут же парень подорвался с кровати и подошëл к стационарному телефону, быстро набрал выученный наизусть номер и прослушал ровно три гудка. — Ëб твою мать блять, Саня, ты этот руль в мою задницу пихаешь или в место, предназначенное для руля? Сука, ну ты нихуя не ювелир, ты чмошник конченный. О-ой, какое же ты тупейшее создание, даже дауны по сравнению с тобой нормальные. Боже, ну что ж ты с ней как с труповозкой обращаешься? Тащи свою ебанутую биомассу отсюда, боже, щас разберëмся… — Леверетт уже на автомате ответил, но отвлëкся на молчание в трубке. Потом понял, что он, вообще-то, ответил и теперь, наверное, весь психдиспансер слышал его позитивную тираду. — Привет, Чаечка… Ой, блять, Ласточка, чего так поздно? — Ты чем там занимаешься, бедолага? — Абрам сначала несколько секунд молчал, пытаясь сдержаться, чтобы не заржать в голос. Какой же Леверетт идиот, однако… Зато любимый. — А… Да мы тут на автодроме волонтëрим. Машины чиним. — Откуда-то издалека послышалось совсем тихое «да кому ты пиздишь, мы в автосервисе». Леверетт ответил ему только жалкое «завались по-братски». Что они там делают вообще? Абрам обязательно его обо всëм расспросит. Пока что надо сделать вид, что он вообще не врубается, что Леверетт врëт, при чëм так нагло. — Почему этим не механики занимаются? — Потому что зачем тратить деньги на механиков, когда есть я и этот… Отсталый. У тебя случилось что-то? — У меня? Да, ты случился. Тебе тут встречу со мной назначили на послезавтра в три. — Леверетт выдохнул прямо в трубку. Абрам представил, как его парень, до этого злой на кого-то, вдруг улыбнулся. Провалился плечом к стене и сам начал сиять ярче солнца. — Аж отлегло. Приеду обязательно, жди, Ласточка. Точно всë нормально? — Да, там просто… Вчера, короче, не о том спросили, сейчас всë хорошо. Давай, удачи там тебе с машинами. — Спасибо, удача не помешает. С этим дегенератом косоглазым вообще ничë нормально не сделаешь. Давай, люблю тебя. Целую. Пока, Ласточка. — Пока, люблю тебя, радость моя…. — Леверетт уже снова начал орать на кого-то, тут же отключаясь. В динамик попало только «Саня, это не корыто, а раритет, а ты — чмо!». Какой дебил… Но как же сильно Абрам его любит. — Вот тупой. Всë это время врач наблюдала за их диалогом. Мысленно отмечала, что Леверетт, несмотря на брань, так нежно переключается на Абрама, искренне интересуется им. Абрам даже обзывает его с любовью не чтобы задеть и побольше оскорбить, а чтобы признать — да, Леверетт тупой, но свой. Они просто связаны, но это здоровая привязанность, никак не связанная с поставленной диссоциацией. — Вот видишь? Даже когда он орёт на какого-то «Саню» про корыто, первое, что он спрашивает, услышав твой голос — «точно всё нормально?». Это и есть твоë спокойствие. Не алгоритм, а живой отклик на живую связь. — Температура у меня… От будущего мужа. Пойдëмте. Абрам первым выскочил из палаты под наблюдением аж семи пар глаз. Прошëл в уже знакомый кабинет, потому что быстро запомнил дорогу и сел на стул. Перед ним стояло две кружки чая и простой, самый обычный кусочек торта. Так хорошо на душе стало. — С днëм рождения, пусть и прошедшим, Абрам. — Девушка закрыла дверь. Включила чайник, а через пару секунд, как только он закипел, налила горячую воду в кружки. Обхватила свою руками и внимательно посмотрела на Абрама, жующего любимый десерт. Не то чтобы сильно вкусно, в кондитерской под домом делают в разы лучше, но этот тоже ничего в нынешних реалиях. — А что бы ты хотел получить на день рождения? — Да я вот думаю, что машину хочу. Ещë недели две назад листал интернет и вижу еë — просто «Чайка». Какая она классная… Вообще-е. — Врач почему-то хмыкнула, благо Абрам на это даже внимания не обратил. — А у тебя до этого машины не было? — Не было. Ну формально вообще-то была, но у меня права появились… Я вот, только позавчера сдал. Мне Леверетт на новый год подарил ключи от своей машины, хотя никому никогда еë не доверял. — Абрам отхлебнул немного чая из кружки. Вкусный, с лимоном и мëдом… Улыбнулся своим же мыслям, а потом с любовью, хранящейся в сердце, поделился ими с врачом. — Во дебил, мы с ним тогда только два месяца общались, а он мне свою машину доверил. — Как это? Вы же со школы знакомы. — Да мы… Я когда уехал в Москву, то заблокировал всех своих питерских. И его, естественно, тоже. Потом в октябре встретились случайно… А вообще, я тоже дебил. — Улыбался, вспоминая эту спонтанную встречу. Он бы, если встретился с собой пол года назад, даже не понял, что это он — Абрам, который сидит сейчас в кабинете психиатра. — И ты просто так сел к нему в машину, когда вы столько лет не общались? — Ну он окно открыл. Я его сначала не узнал, потому что он себе эту уродскую бороду отрастил и вообще вырос, а потом только понял, что это он. Ну раз зовут, то сяду, чего нет, не зря же приехал. Вообще об этом не жалею, хотя, вообще-то, это тоже было опасно… — Абрам прошëлся пальцем по больничным штанам. По одному и тому же месту, потому что оно его не устроило. Он дебил, самый настоящий, зато его любит Леверетт. Такого, какой есть. — Но я скучал. Очень. Жалел много, что вот так оборвал со всеми связь. Потом как-то за учëбой забылось… А потом опять вспомнилось. — Скучал, но боялся сделать первый шаг? — Ну нет. Я типа очень приницпиальный тип, если нет — значит нет, поэтому даже не пытался написать. У него красиво в машине. Я как увидел — охренел. — Это хороший фундамент. Многие ищут его всю жизнь, а ты нашëл так быстро свою стабильность. Не боишься, что однажды еë потеряешь? — Не боюсь. Моë — значит моë. И вообще, мне, например, обидно, что меня называют «механизмом». Даже чая не хлебнëшь, потому что он закончился. Пришлось просто показательно обидеться на какого-то там очередного врача. Психиатр на это только хохотнула, отмечая, что Абрам — хороший артист. Улыбалась, как будто и ей этот диалог приятен… Хотя какие вообще диалоги могут быть приятными, когда это разговоры в психушке? — Но посмотри теперь на это с другой стороны. Ты провёл здесь два дня. Вчера один человек, увидев твой «инструмент», назвал тебя механизмом. Сегодня другой человек, увидев то же самое, называет это «особым даром», «силой», «фундаментом». Видишь разницу? Она не в тебе. Она — в глазах смотрящего. В его готовности видеть глубже ярлыка. В его способности услышать музыку за движениями на клавиатуре рояля. — «Красота в глазах смотрящего», как гласила моя любимая песня. Хороший вечер. А ещë вы хороший врач, спасибо. Вот вам успехов, вы хорошо видите людей. Я даже психиатрию немного полюбил, хотя вообще не признаю никаких психологов и психиатров. Спасибо. —Девушка искренне засмеялась, погладив Абрама по голове. Специально для этого наклонилась через стол. Перед ней сидит настоящий ребëнок, который тоже имеет чувства, при чëм очень сильные. Зря его вчера Димка оклеветал, ещë и не существующих у Абрама диагнозов навесил, надо будет ему всыпать за это. — Спасибо, Абрам. Тебе спасибо, это один из лучших комплиментов, который я получала за последнее время. Особенно от человека, который «не признаёт никаких психологов и психиатров». — Она поднялась, подошла к небольшому холодильнику в своëм кабинете, достала оттуда что-то, а потом положила перед Абрамом одну маленькую «мерси» с фундуком. Его любимая, самая вкусная. Он тут же стащил шоколад со стола и слегка сжал в руке, искренне радуясь, что за его откровения ещë и шоколад дают. — Держи. Приз за заслуги перед психиатрией. И за то, что позволил себе обижаться. Это важная часть процесса. — Вы знаете, что это мой любимый? — У Абрама тон сменился на хитрый. А у него много общего с этой девушкой, удивительно. Хотя он всегда предпочитал общаться с девушками, потому что с ними комфортнее. — Угадала? — она лукаво подмигнула. — Нет, конечно. Сама просто такие люблю. Но теперь буду знать. Беги, радость, скоро ужин. — Абрам снова окрылëнный, поблагодарив за всë, отсыпал ей комплиментов о том, что она хороший врач и улетел в столовку. Девушка тут же уставилась в противоположную стену. — Как он вообще в нëм бесчувственное существо увидел? Ума не приложу. Такой хороший ребëнок, ещë и учиться любит. И любить любит. Просто золото. Психдиспансер всë ещë сиял на ярком солнце. Белые ночи, — их, считай, начало, — сверкали на стенах жëлтого здания. Внутри горит свет, течëт своя жизнь, и всего одна девушка сидит в кресле в своëм кабинете. Ест шоколад и думает об этом диалоге, эхо которого ещë отскакивает от стен. Абрам не упомянул ни разу, что к нему тянулся люди, но она была уверена, что это так. Если бы на него вчера не давили, то он бы и тогда сиял как солнышко. Ласкался как кот и был бы доволен всем, потому что видит радость в каждой мелочи. В нëм есть много того искреннего, что есть у детей, но он выворачивает это как хороший алгоритм жить, а не просто заниматься ребячеством. Легко относится к любой ситуации, с ним за пару слов можно договориться без споров и надавливания на все болевые точки. Он не боится говорить о страхе и обиде, наоборот — с чувством высказывает всë, часто задаëтся вопросом «почему», свойственным детям. Безумно любознательный и искренний мальчик, никак не связанный со вчерашним заключением. Врач достала его из большой стопки заключений, лежащих на столе и перечитала все наблюдения коллеги с осуждением. Сплошные сухие, рубленые фразы. Потом перечитала свои собственные черновые записи, сделанные днëм и вечером, пока Абрам не видел. Не соотносится совсем, в первом заключении — не Абрам. Хотя, может быть, и он, просто закрытый и защищающийся от врача, который пытается доказать его ненормальность. Снова посмотрела на свои обрывки фраз, зарисованные сердечки рядом с именами «Лëва» и «Ласточка», схематичный рояль, конёк, строчка: «обижается, как живой — на ярлык «механизм»». И вывод, подчёркнутый дважды: «Реакция не на травму, а на несправедливость. Ключевой аффект — обида, тоска по украденной нормальности. Не диссоциация, а сверхфокусировка на объекте привязанности как на якоре. Вменяем. Критика сохранена. Риск для общества — нулевой.» положила прямо перед собой две бумаги, сравнивая показания. «Дима-Дима… Вот дебил. Увидел крепость, но посчитал, что за ней ничего нет кроме вычислений, а там… Да там такой мир, что позавидуешь. Покруче Петербурга. Там, конечно, улицы — такие, что и правда кажется, что есть одна рациональность и твои дебильные «алгоритмы». А там ещë, между прочим, каток, филармония и детская реанимация. Самая яркая в этой жизни, что бороться за жизнь хочется, а не умирать среди аппаратов. И все квартиры яркие, там всë хорошо. Интересно, как выглядит квартира Абрама? —Она попыталась мысленно выстроить небольшую однокомнатную или двухкомнатную квартиру. Уютную, похожую на самого Абрама — спокойного, как большая река. — Там точно красиво и ярко. Он говорил, что у него много синего в квартире… Синий помогает сосредоточиться и успокоиться. Да, что-то в его духе. Завтра надо будет спросить. У Абрама внутри целый город, который он просто защищает из-за несправедливости и внешнего давления. Но это же ещë не значит, что он не умеет ничего чувствовать? Чувствует, поэтому и защищает. Любит себя похлеще, чем ты себя любишь, но это здоровая любовь, а не нарциссизм». Она, нагруженная собственными позитивными мыслями, вдруг взяла ручку и на чистом листе вывела крупными буквами: «ОТЧЁТ КОМИССИИ: РАЗНОГЛАСИЕ». Под этим заголовком девушка начала писать не как психиатр, а как человек, попытавшийся заглянуть за стены огромного, величественного Кремля, не сломленного ничем. Абрам удивительный человек, он выстроил вокруг себя такую титаническую защиту, что еë никто никогда не сможет сломать даже если сильно постарается. Он умер, воскрес, пережил настоящий апокалипсис и живëт свою счастливую жизнь, благодаря всех за то, что с ним случилось. Если бы всего печального не произошло с нима, он бы не был тем Абрамом, который сегодня разговаривал с ней. «…Ключевой диагностический момент: при попытке оспорить его самоощущение («механизм») пациент демонстрирует не гнев и не агрессию (что могло бы говорить о нарциссической травме), а обиду и готовность аргументированно защищать свою человечность, апеллируя к чувствам (любовь, тоска, радость от простых вещей). Это свидетельствует о сохранной критике и эмоциональном интеллекте. Заключение: Основания для признания невменяемым в момент инцидента отсутствуют. Действия подэкспертного носят характер обоснованной самообороны, мотивационно подкреплённой не холодным расчётом, а конкретной, живой привязанностью и волей к жизни. Встреча с партнёром является не поощрением, а терапевтической необходимостью для подтверждения безопасности и «закрытия» травматической петли ожидания». Отложила листы с заключением открыла свой ежедневник, намечая темы для завтрашнего разговора. Аккуратным почерком выводила каждую букву, понимая, что на написанные темы Абраму явно будет поговорить по душе. «Квартира. Любит ли Абрам детей? Тянутся ли люди к нему? Какие бы слова он сказал отцу, если бы смог с ним поговорить Что он может сказать на все события, пережитые им». Абрам определëнно может говорить на счëт отца, может сказать много и с радостью поговорит об этом, просто к нему нужно подступиться. Шажок за шажочком и он расскажет всë с радостью в глазах. Девушка встала из-за стола, смотря на Петроградский остров, освещëнный молочно-голубым светом. Абраму, наверное, такое нравится. Он любит Питер, потому что вернулся туда, хотя мог остаться в перспективной Москве. Но он любит Петербург несмотря на то, что в нëм происходит. Любит, поэтому и вернулся. Создаëтся впечатление, что он всë любит. Заметка дополнилась. «Есть ли вещи, которые Абрам по-настоящему не любит? » Закралось подозрение, что он даже отца и психиатров ненавидел наиграно. Ей просто не верится, что такой светлый человек вообще может что-то не любить. В одной из палат лежит Абрам, а может сидит и разговаривает с другими пациентами. Может, рисует Леверетта и скучает по нему — не с тоской, а с радостью, понимая, что скоро встретится с ним. Абрам невероятный.