ДУРНАЯ КРОВЬ!

Привет, блядский гараж, который за три дня стал родным. Привет, Санька-автомеханик, который уже сделал звëздное небо на второй дверце и доклеивал неоновую подсветку. Привет, запах бензина и любимого WD-40, которого много не бывает. Привет, «Чайка». Кажется, Леверетт всерьëз подумывает сменить деятельность. Ему и до этого жуть как нравилось разбираться с головоломками и механизмами, но на деле это ещë круче, чем казалось. Он потихоньку заряжается этим нездоровым интересом Абрама к мелкой моторике, просто немного в другой области. Ему нравится чинить машины, копаться во внутренностях или декорировать интерьер или экстерьер. Он спокойно может чинить машины в автосервисе и ни о чëм другом не думать. В школах с детьми, конечно, хорошо, но и в одиночестве он не против поработать. И всë равно это кажется неправильным, вроде бы уже и к тренерству прикипел... Надо будет подумать об этом. — Ну чë, бедолага, как ты тут в одиночку? — Леверетт уже переоделся в свою "рабочую" на неделю одежду и решил любезно помочь своему другу с машиной, чтобы ему в этой жизни было не так тяжко. Друг, естественно, принял его со всей "теплотой". — Ля, вот оно, приехало. Ты на два часа поехал с девушкой потрахаться или что? — Тëплый приëм. Леверетт аж встал в ступор, не зная, за что взяться первым. — ...Какой девушкой? — Ну Ласточка это твоя. Ласточки... Чаечки... Синички... — Он монотонно проводил шпателем по швам. — А, ты про это. Ласточка в психушке лежит, потому что на суде объебалась чуток со словами. — Странная у тебя дама сердца. — Леверетт кинул телефон куда-то рядом с Саней — он включился, показывая экран блокировки. На обоях стоит Абрам в полной глуши — фотография с того времени, когда он ездил к себе на дачу. Леверетт чудом выпросил себе именно еë, потому что Абрам на ней был жуть какой красивый и спокойный. И вокруг красиво и хорошо. В общем всë, что нужно для счастья. Только их зверинца не хватало. Саня тут же заглянул в экран, охреневая ещë больше с противоречивости друга. — Нихуя себе у тебя дама. Мальчик, точнее. — Издеваешься? Это мужик огроменный, который больше меня в два раза. — Вообще-то всего на десять сантиметров выше, а тело такое, что и не скажешь, что он занимается спортом, но для Леверетта он ощущается примерно так, как он и сказал. Он безжалостно снимал потолок с машины, чтобы заняться его преображением в звëздное небо. — И, кстати, старше. — А чë, как познакомились? Ты не рассказывал. —Пришлось в очередной раз рассказать историю знакомства ещë со школы и затем встречу через семь лет на Крестовском острове. Как всегда. Он уже начинает понимать Абрама, который по триста раз рассказывает одно и тоже и почему это так бесит. — Поня-ятно. А чë в суде делаете? — Его папашу пытаемся посадить. Он его чуть ли на органы не распотрошил. Саня, который усиленно пытался поставить последнюю дверь на место, вдруг медленно повернулся на Леверетта, старающегося достать потолок из машины. — Твоя «Ласточка»? — Он как-то странно, даже с опаской посмотрел на друга. Отклонился немного, чтобы понять, всë ли в порядке с Левереттом. Ну и партнëра он себе выбрал. Прошлые хотя бы адекватными были, хоть и со своими заëбами. А этот... Не удивительно, что в психушку загремел. — Сань, ты идиот? — На него смотрели, как на умственно отсталого. — Папаша. Этот-то нормальный, он хрен кого тронет. — А ты уверен, что с ним типа... Всë ок и он точно тебя не тронет? Особенно после такого. — Саня монотонно вкручивал дверь обратно. Скучная работа. Жаль, что обязательная. — Всë. — Вполне. Скорее я его трону, чем он меня. Правда я потом из-за этого пиздов получу не хилых. Ле, ну ты чë не достаëшься, паскуда... — Мышцы начинали побаливать от того, что Леверетт уже пятнадцать минут пытался достать потолок. Его, видимо, хорошо приделали, если в старенькой «Чайке» он так хорошо держался. — Так себе тип. Это мы ему машину делаем? — Ну типа. И ничë он не так себе, нормальный. Я хотя бы не голодаю и мне не устраивают истерики по любому поводу. — Леверетт расселся на полу, разбирая потолок на запчасти. Следующий этап — разметка звëздного неба на тканевом покрытии. — Ладно, убедил, нормальный тип. Почему мы вообще этим занимаемся? У меня отпуск вообще-то. — Саня бездумно тыкал маркером по ткани, намечая будущее звëздное небо. Леверетт с другой стороны делал тоже самое с сосредоточенным лицом. — У тебя весь год отпуск, а я не настолько механик и флеш, чтобы всë сделать в одиночку. — Лох. — Чурка. — Чурка это этот твой... Как его вообще зовут? Хороший вопрос. Вообще-то Леверетт за всë их долгое общение ни разу не упомянул, что он давно расстался с Нэйтаном и вообще ушëл к другому. Они в целом об этом никогда не говорили, но каждый раз, когда Саня спрашивал, как там Нэйт, ему в ответ прилетало только "в душе не ебу", хотя примерно до Нового года друг в красках рассказывал, что в этот раз учинил этот гений. — Абрам. — Не хуëво. Абрам дал по тормозам. — Саня, как типичный школьный задира, придумывал всем тупые рифмы к имени. Для Нэйтана была рифма "сдохший клептоман", потому что после его походов по магазинам или очередного отдыха у Леверетта никогда не было денег. Для друга он придумал рифму "в жопе тысяча монет" и постоянно ржал над этим. В дуэте с тем, что для общества он был "заднеприводным", это было ещë смешнее, хотя Саня давно принял его ориентацию. — А я думаю, чë мы уже пол года не тусуемся. Только вот в Дубай хоть вырвались. — Да мы и до этого не виделись особо. Этому долбаëбу не нравилось, что я общаюсь с кем-то помимо него. — Абраму? — Леверетт поднял на него заëбанные глаза — осуждал. — Сань, не тупи. Нэйтану. Абраму вообще так похуй, с кем я там общаюсь, что я всë ещë привыкаю, что мне ни за что не предъявят. Он продолжил также, как и Саня расчерчивать звëздное небо. Добавил Большую и Малую Медведиц, Стрельца и Близнецов — их с Абрамом знаки зодиака, — Цефея, Андромеду, списывая созвездия с телефона. — Вообще-то ты не правильно рисуешь. Стрелец и Близнецы не могут быть в одно время и вообще все эти созвездия находятся в разных местах. У тебя астрономия в школе была? — На Леверетта смотрели, как на идиота. Ну кто ж знал кроме него, что Саня увлекается астрономией, при чëм углублëнно и указывает на все малейшие ошибки, не понятные таким, как Леверетту. — Да мне пох как-то. — Извращенец. Я больше тебе помогать не буду. — Твоя помощь будет по желанию принудительной. Сиди и мучайся, я художник — я так вижу. — Я сейчас просто встану и уйду. — Чë это? Нет. — Леверетт над ним просто поржал. Он знал, что друг просто шутит — даже заметил на его лице улыбку, пока он всë ещë намечал звëзды-крапинки на ткани. — Ты же на двери сделал созвездие? — Естественно. Дельфина захотелось сделать. Мы же по два оптоволокна в них делаем? — Ну да, чтобы ярче было. А комету? — И комету. А чë, этот тоже звëздное небо любит? — Ну типа. Я не уверен, что он в этом разбирается, но ему в прикол будет такую херню у себя иметь. Блин, мне, может, тоже в механики перейти? Леверетта этот вопрос волновал больше всего. Кажется, он и правда заразился от Абрама этой многопрофильностью и перескакиванием с одной профессии на другую всего за пол года. — Мы и недели не работаем если чë. — Да я знаю, мне просто всегда машины нравились. В душе не ебу, почему я вообще тренером стал. От отчаяния, наверное. Заменил всех взрослых людей со своими проблемами и заëбами на тех, кто попроще — детей, потому что с ними легко и интересно. Они грустят по незначительным поводам, не думают о чëм-то серьëзном, да и вообще... Он их лучше понимает, чем некоторых взрослых. Сложнее разобраться с родителями, чем с их детьми. Но всë-таки с машинами разобраться ещë проще —это пища для мозга, требующая точности и логики. ☆☆☆ Леверетт вернулся домой в полдесятого. Не совсем в настоящий, но квартиру Гарам и Алексея вполне можно назвать домом. Животные, конечно, охренели от внезапного переезда и круглые сутки развлекались с детьми — особенно кот, который до этого всего один раз был в этой квартире. Гарам периодически интересовалась у Леверетта, как дела в автосервисе, пока была на работе или дома занимала детей делами. Алексей как всегда даже не пытался лезть в эти разговоры, потому что не видел в них смысла. Единственное, о чëм он и правда долго говорил с Левереттом как человек, интересующийся механикой — какую машину он купил и что будет в ней делать. Леверетт в тот вечер много ему рассказал о «Чайке» и планах на неë. А сегодня он настолько устал, что силой заставил себя хотя бы переодеться после тяжëлого рабочего дня. Даже делать этого не хотелось, но пришлось. Он не работал сегодня с чем-то помимо запчастей, не смазанных ничем, поэтому даже принимать душ не пришлось — он сразу сбежал в машину и по Питерским дорогам уехал домой. — Лëв, ну как там у вас дела? — Да делаем. Сегодня звëздное небо начали намечать. В четыре руки, конечно, проще и не так скучно. — Леверетт прошëл в гостиную, потянулся немного и сел на стул. Даже в домашнее переодеваться не хотелось — ему бы душу излить. — А что там от Абрама? Совсем ничего? Даже звонить не дают? За четыре дня ничего не было.... — Она обеспокоенно присела рядом, привалившись к парню плечом. Леверетт тут же чуть ли не дëрнулся — за эти четыре дня он так заработался, что ни разу не рассказал Гарам о том, что произошло с Абрамом. — Ой, ë-моë.... Да там охренеть сколько всего. Десять раз чуть не спалился, что для него машину делаю. — Леверетт заранее мысленно извинялся перед Гарам за свои слова. — Хорошо, что он тупой и не смог связать мои проëбы в единое целое. — Так, не надо тут на него гнать. Я тебе дам сейчас за тупого, сына не оскорбляй при матери! — Его легко ударили по гудящему виску. Лицо сморщилось от боли и он тут же затараторил полное вины "простипростипростипрости". — Да я ж не в смысле, что он реально тупой! Намëков просто не понимает, так даже лучше. Ну короче, в этой психушке какие-то конченные врачи, если честно. — Гарам ахнула — это, наверное, самое страшное, что вообще можно услышать. — Что, поставили сто диагнозов? Мы... Всë? — А, да не. Нормально всë, ни одного диагноза. Просто там врач какой-то ненормальный, всë время пытается Абрама подловить на каком-нибудь отклонении. Так себе тип, если честно. На Камиля похож. Леверетт вдоволь успел насмотреться на этого идиота и сделать выводы на счëт него. Страшно представить, что вообще он делал с Абрамом, если это первый врач, с которым он говорил. Обычно пациентов сначала просят раздеться, чтобы найти следы уколов, шрамы или татуировки... — Там же только обычные телефоны и со своим нельзя? — Меня побеседовать с Абрамом позвали. Бледненький он, конечно, ничего не скажешь, но там кормят хреново. А так здоров. Рад и счастлив, короче. — Ну слава Богу, господи... Я ж переживаю за него, он в психдиспансере никогда не лежал. А как там люди вокруг него, не знаешь? — Сокамерники, я бы сказал. Ума не приложу, как он там среди убийц. — Леверетт только лоб почесал. В целом, если Абрам не жалуется, то всë нормально. Надо будет спросить, где находится телефон и вообще в целом расспросить его об окружении. — Господи, что ж там такое творится-то? А если его там трогает кто-то? — Женщина тут же начала метаться по стулу, не находя себе места. Уже успела накрутить себя, хотя повода даже не было. — Гарам, я тебя уверяю, он сам при необходимости врежет так, что мало не покажется. Он здоровый лоб с военной подготовкой, не растеряется. Зная, как Абрам Леверетта бьëт, не применяя силы, можно сделать выводы, что если он в полную силу ударит, то можно получить очень больную гематому. Абрам точно себя в обиду не даст — вмажет и тут же позовëт на помощь, хотя в каждой палате скорее всего сидит медсестра. Она тут же прекратит все покушения на жизнь и здоровье и привяжет буйного пациента, если оно того стоит. — У него точно всë нормально? — Да. Когда я его щекотал, то он ржал как ненормальный — аж половина психдиспансера сбежалась, чтобы посмотреть на нашу терапию. Его там вообще ничего не напрягает. — Леверетт помолчал немного между словами, вспомнил лечащего врача Абрама и с лëгкой улыбкой на лице рассказал про эту приятную девушку, которая оставалась доброй несмотря на окружающую обстановку. — Классная тëтя, короче. — Что вы там устроили вообще? Какая щекотка, Лëва? Нормально себя вести надо, особенно при враче! — Да нам похеру как-то было. Главное, что весело, тем более мы друг по другу соскучились. Побеситься, что ли, нельзя? Нас никто не осуждал. — Ага, это ты так думаешь. Сейчас напишут чего-нибудь и всë, пока-пока. Психоз поставят или я не знаю... — У Гарам паника в глазах. Она себе места не может найти, потому что они с Абрамом такое устроили, что его из психушки не выпустят, а Леверетт такой спокойный. — Не поставят. Так, не знаю, как ты, а я голодный. — Леверетт встал из-за стола и по-хозяйски начал рыться в холодильнике, чтобы найти еду. Он сегодня так заработался, что даже толком ничего не ел. Так, булочкой какой-то перекусил на обеденном перерыве и продолжил делать машину лучше. В холодильнике нашлась картошка с укропом и жареные бëдрышки — он быстро сделал себе еду и отправил в микроволновку, чтобы подогреть порцию. Пока ждал, то стучал пальцем по столешнице и думал о том, что с Абрамом точно всë в порядке. Ему вряд ли поставят что-то помимо слова "здоров". Он один нормальный среди психов. Ну чудо просто, а не человек — при всей своей силе не убил никого и не нанëс вреда. Прямо таки ангел во плоти. Леверетт бы так не смог, он бы довëл до полусмерти, насколько сил хватит. Хотя в ситуации Абрама он бы, наверное, был в полном ужасе и просто орал от отчаяния и боли. — Лëва, почему ты вообще у нас живëшь? Почему я к Абраму не могу поехать? — Леверетт медленно повернул голову к Гарам и осуждающе посмотрел на неë, ещë и руками развëл. Ника только зашла на кухню, потому что теперь ведëт ночной образ жизни, но застала двух взрослых, переговаривающихся не пойми о чëм. — Абрама потому что дома нет. — Почему его вообще дома нет? — Девушка сначала вообще ничего не поняла. Повтыкала немного в пол, пытаясь выстроить логическую цепочку, а потом, вылупив глаза, посмотрела на Леверетта. — Вы поссорились? — Он на это только улыбнулся, покачал головой из стороны в сторону и достал подогретую еду из микроволновки. — В дурку упекли бедолагу. — Как?... Прям... — Прям в психбольницу. Ну, у него там всë нормально, мне даже рецептик дали. — Какой рецептик? — Гарам тут же подорвалась с места. Для неë психушка была местом, в котором вокруг психи и злые врачи-психиатры, стены обшарпанные и на окнах решëтки. А ещë все пациенты привязаны или сидят в рубашках. На деле всë оказалось лучше, только как Гарам в этом переубедить? Леверетт поставил на стол порцию с едой и быстро сбегал в прихожую, чтобы взять свою сумку. Порылся в ней немного, нашëл листик с аккуратным почерком и, вернувшись обратно, вручил его женщине со словом "шуточный". — Совместно... Смех, тишина, торты... Дарья Александровна — врач, верящая в вашу историю. —Она, кажется, вообще ничего не поняла. Боялась увидеть антидепрессанты или ещë что-то подобное, а на деле... Вообще всë другое, совершенно нормальное. Ника стояла над мамой и также всматривалась в недо-рецепт в еë руках. — Ты уверен, что это то, что врач прописала? — Естественно. Она его передо мной сидела и строчила. Да у Абрама всë заебись, честное слово. Если бы он сейчас мог позвонить, то набрал бы. Но доля сомнения в его тоне всë равно проскочила. Если там и правда не всë так радужно, как описывает Абрам? А если он врëт? А если... Если там всë плохо? ☆☆☆ Абрам смотрел на вещи в своей тумбочке. Сверлил их взглядом и пытался понять, что произошло. Картинка в голове не складывалась. — Абрам, что-то не так? — Лада заинтересованно посмотрела на отключившегося Абрама. Он еë даже не услышал. Всë дело в том, что кто-то, похоже, рылся в его вещах, при чëм очень неумело. На первый взгляд всë также, как и было: вещи сложены, под ними лежат листы. Но Абрам всë всегда кладëт в нижний левый угол, а сейчас вещи лежали ровно по центру. Не вычислишь с первого взгляда, что что-то не так, но Абрам не такой тупоголовый, чтобы списать всë на то, что он просто случайно закинул одежду и листы с рисунками подальше. Он-то знает, что и одежду складывает по особенному, не просто квадратиком. По крайней мере футболки точно — он привык складывать их так, как они лежат на полках в магазине. Когда складываешь таким образом, то они лежат ровно и аккуратно. Намного лучше, чем так, как складывают примерно все. Чтобы убедиться в своей теории, Абрам достал футболку. Она и правда была сложена квадратиком. Медсестра это сделать не могла — Абрам тридцать раз убедился, что ничьи вещи здесь не трогают и проверяют только передачи. Значит, сопалатники постарались. Он, конечно, устраивать им скандал не будет, но своему лечащему врачу, Дарье Александровне, обязательно расскажет. Потом обнаружилось, что и бумага лежит не в таком порядке, как он отправил еë в тумбочку. Абрам, как настоящий педант, складывал листы с рисунками в порядке того, как их исписывал. Четыре дня — семь листов, лежащих подряд. Он точно помнил, потому что на обратной стороне подписывал в левом нижнем углу цифры от одного до семи. Знал же, что будет ещë заниматься хоть чем-нибудь от скуки. Абрам, не взирая на взгляды вокруг него, отвернулся от всех и сложил футболку так, как обычно еë сворачивал. Потом сложил листы в правильном порядке, добавил новый, сегодняшний, и убрал бумагу под штаны, накрывая стопку футболкой. Всë подвинул в левый нижний угол и сел на кровать, утыкаясь взглядом в небо в окне. В голове ни единой мысли, только тревога на периферии из-за того, что в его вещах рылись. Видели Леверетта, машину, всë увидели. Всë то, что он и правда хотел скрыть от окружающих его людей. Ахуеть конечно, интересные люди тут водятся. Зачем им нужно было рыться в его вещах? Что они вообще хотели там обнаружить? Через пять минут всех позвали на ужин. Абрама проверили на входе на наличие острых предметов или ещë чего-нибудь, а потом пропустили в столовую. На ужин сегодня... Блевота. Как будто кто-то оставил обед в его тарелке. Вообще-то это была "рыба-призрак" — филе минтая, приготовленное на пару до состояния каши и политое пюре из овощей, но для Абрама, переносящего только лосось и то не во всех способах приготовления, это было непереваренной пищей. Он в целом ненавидел рыбу, а тут она ещë и в таком виде. Абрам скривился немного, ковыряя ложкой кашу в тарелке и никак не хотел даже пробовать этот кулинарный шедевр. Зато сокамерники за столом, как только дали команду "можно есть", сразу начали уминать этот кошмар за обе щеки. Только Елена как-то с опаской периодически кидала на него взгляд. — А ты чего не ешь? — ...Рыбу не люблю. И пюре тоже. — Абрам набрал немного овощной жижи в ложку и решил дать хотя бы этому "прекрасному" рецепту шанс, но всë тщетно. Как будто кто-то в тарелку срыгнул. На это даже смотреть не хотелось, хотя в реанимации он ежедневно смотрел на подобные пищевые отходы. Но смотреть — это не есть. — Не любишь? — Она наклонила голову, пережëвывая кашу. Хотя для Абрама искренне не понятно, как вообще можно есть гелеобразную пищу, которую нельзя ощутить на зубах. Женщина смотрела на него внимательно, даже слишком, как будто боялась чего-то. — А что ты вообще любишь? — Ну, в последнее время вообще греча с тушëнкой, а так крабы, например... — Все так в первые дни, дальше привыкают. Голод — не тëтка. А ты богатенький, я вижу? Насколько я знаю, то Кельвин Кляйн — это бренд. — Абрам, до этого ковыряющий несчастную еду, сначала остановился, а потом посмотрел на женщину. Он никому не рассказывал и не показывал свою одежду. Пусть ложь Леверетта он всë ещë толком не смог вычислить, но это внимание к деталям сегодня сыграло с женщиной злую шутку. — Ну так себе. Если, конечно, возможность купить пять Роллс-Ройсов за раз или взять себе резиденцию на берегу моря является уровнем "так себе". Абрам точно не знал, сколько зарабатывают люди, поэтому искренне считал, что достаток в несколько миллионов — это обыденность для всех, кроме врачей и медсестëр. Про них он уже узнал в своëм отделении. — Так себе... По ошибке попал, да? В суде попутали что-то? — Я здесь по той же причине, что и вы. Вменяемость. — Абрам об этом за четыре дня сказал, кажется, раз двести самым разным людям. — А откуда вы знаете про Кельвин Кляйн? — Угадала! — Женщина всего на секунду замялась. Видно, что лгала. — У моего бывшего такая же была. Лучше прячь такие вещи, тут смотрят на таких, как ты и часто недолюбливают. Обычно такие диагнозы покупают. Доброе утро нахуй. Так вот с какой целью в его вещах роются — проверить на честность. Ну ничего, они ничего не найдут и только зря злость будут копить, потому что он самый честный из всех честных, сколько бы эта женщина не молилась Богу. От греха еë это не спасëт. — Привыкай к рыбе, завтра печëнка. Та же самая каша, только коричневая. Спасибо, обрадовали, ничего не скажешь. Больше рыбы Абрам ненавидел только печëнку. Видимо второй день он будет без ужина. Хорошо хоть желе есть — это тоже херня та ещë, но хотя бы внутрь лезет. И хлеб. Что есть к чаю, то Абрам и съел, только чтобы не сдохнуть с голоду, но к этой адской еде он в жизни не прикоснëтся. Больше всего пугало, что его рассматривают. Пока он находится не в палате, то его вещи перебирают на наличие денег или ещë чего-нибудь, за что его можно ненавидеть. Для них он не такой же пациент, как и все — он цель, на которой можно сорвать злость, потешить своë эго. Они считают, что он может купить себе невиновность и с радостью утопят его в тюрьме, где будут сидеть все они. В купе с тем, что его недолюбливают из-за того, что ему достался самый хороший врач, все вокруг могли сделать вывод, что он в целом всë просто купил. От этого становилось страшно. Абрам отрубился сразу, как только голова опустилась на подушку. Хорошее снотворное, быстро действует, только вот боль в спине по утрам всë равно напоминает, что здесь пол вместо матраса лежит на кроватях. Ад, короче говоря. И щëтки жëсткие настолько, что дëсна, ни разу не бывавшие у стоматолога, кровоточат. Единственное хорошее в этом месте — его лечащий врач. Всë остальное было равно кошмарам, которые Абраму никогда в жизни не снились. Он проснулся не от будильника. Они его в целом-то никогда нормально не будили, поэтому медсестра будила его отдельно. Уловила ещë в первый день, что он очень крепко засыпает и привык вставать когда захочется — в восемь. К режиму дня привыкнуть не тяжело, особенно когда живëшь по нему много лет. Но в этот раз он проснулся раньше, чем остальные. И даже не просто так, а потому что военный, лежащий на соседней койке, заправлял одеяло. Абрам вообще не понял, почему от этого он проснулся — даже когда он жил в одиночестве и в один из дней проснулся в объятиях Леверетта, то сделал это по биологическим часам, а тут всего лишь шуршание накрахмаленного постельного белья. Военный, правда, даже не заметил, что он не спит. Всего лишь делал вид, что заправляет кровать, а потом прошëлся взглядом по окружающим. Все спали крепким сном — Абрам притворился, что спит, пока мужчина обходил его кровать. Открыл глаза совсем на немного, чтобы снова не отрубиться и в этот же момент уловил еле слышный даже в тишине звук отскока металического предмета о деревяшку. Совсем крошечного — единственное, что пришло в голову Абраму, так это мысль о том, что это могло быть лезвие из-под точилки. Вот так супер: днëм обыскали, а вечером решили подставить. Военный тем временем быстро ретировался к своей койке и сделал вид, что просто проснулся раньше всех и теперь втыкал в потолок. Абрам мазнул по нему взглядом и притворился навеки спящим, переворачиваясь на другой бок. Надо будет сказать об этом медсестре или врачу... Абрам правда пытался заснуть, но сон не шëл. Ни в одном глазу нет, поэтому через какое-то время он с открытыми глазами, уткнувшись взглядом в батарею, слушал, как начинает оживать палата. В мыслях было только одно: надо сказать. Все видели, что он в адеквате и никогда ни себе, ни другим не навредит. Ему можно верить, но капля сомнения всë равно присутствовала в голове. А если не поверят? Если все пациенты в палате разом обозлятся на него за раскрытую тайну? Что тогда будет с Абрамом, он вообще выйдет через неделю? Военный ушëл к раковине первым, чтобы привести себя в порядок. За ним, наскоро заправив кровать, улетела Лада. Сразу за ней Елена, а потом уже и к Абраму подошла медсестра, аккуратно трогая его за плечо. Он даже не пытался делать вид, что спал, поэтому сразу повернулся к ней. — Алëна Николаевна, там короче... Мне кажется, что мне что-то подкинули ночью в тумбочку. А ещë в моих вещах вчера рылись. —Абрам говорил тихо. Так, чтобы даже психи за своими галлюцинациями не услышали. Медсестра внимательно слушала его, сверля уставшим взглядом тумбу. — Не трогай там ничего и не ищи. Сейчас все вернутся, а ты лежи. Есть в этом отделении нормальные люди. Абраму показалось, что она ему поверила. Через несколько минут все вернулись к своим местам, легли на кровати, пытаясь скоротать время за разговорами. Как обычно утром врачи проверяли своих подопечных. Абрам ожидал увидеть любимую Дарью Александровну, но к нему подошла другая женщина с намного более суровым взглядом. — Абрам Нистор? Я Нина Андреевна, твой лечащий врач на время выходных. — Да, хорошо. — Есть жалобы? Как состояние? — Абрам только на тумбочку кивнул. Медсестра точно доложила врачу о помехе, поэтому врать о том, что всë нормально, нет смысла. Врач кивнула ему, понимая, о чëм речь. — Спина болит. А ещë я своему... Ну этому, короче, хочу позвонить. — И об этом Нину Андреевну должны были предупредить — Абрам по утрам после завтрака всегда звонит своему бойфренду. — Хорошо, тогда подойдëшь ко мне в двести пятый кабинет? — Обязательно. — Жду тебя после завтрака. — Она записала что-то на планшетке, а потом развернулась и ушла опрашивать Ладу, нагло врущую на всю палату, что видела, как Абрам что-то делал утром. Охуевшая. Буквально десять минут прошло, только все лечащие пациентов врачи вышли и в палату зашëл мужчина. Не грозный, намного ниже Абрама с суровым, но добрым лицом. При виде его все вокруг сжались. Только Абрам этого не сделал, в душе не чая, кто это. Может, старший смены или заведующий отделением, хрен его знает. — Всем доброе утро. — А тенорок-то какой высокий. Абрам аж улыбнулся: ему всегда встречались только грозные врачи с низкими голосами, а тут такой человек, выбивающийся из толпы. — Сейчас будет плановая проверка на наличие посторонних и запрещённых предметов. Прошу всех отойти от своих тумбочек и кроватей. Кажется, кто-то даже ахнул. Абрам видел на всех лицах страх и панику, метался взглядом по всем, вставая с кровати. Он подошëл к окну спиной, упëрся руками в батарею и начал наблюдать за плановой проверкой. У психа в начале кровати обнаружили не выпитую таблетку. У военного ничего — ну естественно, он же всë добро Абраму подкинул. До Абрама очередь дошла последней — он прожигал взглядом мужчину, который рылся в его вещах. Заглянул сначала в тумбочку, пошарившись по всем вещам, небрежно скомкал их и закинул обратно. Затем прошëлся рукой по полочке над дверцей и в самом углу нащупал что-то. Осмотрел сначала в руках, а потом обернулся ко всем. — Чьë? — Методичненько так, как будто после этого не будет всем пиздец. Абрам, даже стоя рядом, так и не смог рассмотреть металлический предмет. Что-то крошечное и круглое. — Не моë. — А я и не тебя спрашиваю. — Мужчина посмотрел на Абрама сверху вниз с заинтересованным лицом. — Вот ты куришь? — Электронки, и то редко. — Ну вот и всë. Кто мог подбросить? Ты видел? — Абрам кивнул. Инстинкт самосохранения орал не делать этого при всех, но он перевëл взгляд на военного. Врач за этим жестом внимательно проследил и метнулся взглядом в ту же самую сторону. Потом снова посмотрел на Абрама, кивнул ему и обратился уже ко всем. — Запомните, зажигалки в нашем отделении запрещены. Подбросить легко, но всë остаëтся на ваших руках, сколько бы вы их не мыли. Следующая такая находка — и все отправятся на карантин. Никаких звонков, передачек и прогулок. Подумайте, надо ли оно вам. Никаких звонков. Если Абрам ещë раз кого-нибудь застукает, то больше не сможет звонить Леверетту. Он-то, конечно, ещë три с половиной дня переживëт, а вот Леверетт вряд ли. Мужчина опустил железку в пластиковый пакет, пометил время и палату и вышел из комнаты. Абрам видел, как его прожигают взглядом. Молча ненавидят и уже готовят новую подставу, чтобы прервать его телефонные свидания. Все завидовали: ему достались хорошие врачи, ему можно было звонить кому угодно, только если он попросит. Ему можно было не есть, если он не хочет. Ему всë можно, а им — нет. Они пьют таблетки и живут в более жëстком режиме, чем он. Абрам мысленно перекрестился. Заправил наскоро постель и подошëл к умывальнику. Он единственный не почистил зубы и не умылся, вот на это и надо отвлечься. Только он намочил щëтку и начал мотать ей влево-вправо по зубам, как нему подошëл военный. Наклонился и тихо угрожающе произнëс всего два слова: — Тебе пиздец. — Абрам произнëс что-то похожее на "ага". Даже внимания не обратил — просто кивнул, потому что даже не вслушивался и продолжил чистить зубы. Завтрак, конечно, запихнулся сразу. И не потому что он был вкусным, а потому что Абрам сидел в прострации и даже не обращал внимания на вкус. Он сверлил взглядом одного единственного человека, попавшего сюда не пойми как. Странно, что ни вчера, ни позавчера Абрам его не заметил, это же не просто психдиспансер. Он прикреплëн ещë и к тюрьме. Всего в паре столов от него под стражей сидел отец. Жевал пресный творог со сметаной и смотрел в тарелку, рассматривая там, видимо, свою дальнейшую судьбу. Теперь Абраму пиздец. Он знает, что отец даже в паре шагов от него не сможет до него дотянуться, — конвоиры тут же скрутят руки, — но тот факт, что они находятся в одной психушке что-то переключил в его сознании. Именно в тот момент, когда он подумал, что отец не поднимет на него глаза, в него всего на секунду впились две чëрные радужки. Теперь точно пиздец. Его запомнили. Запомнили, что он находится здесь. Знают, с какими людьми он в одной палате и как можно повлиять на него. Надо пережить три тяжëлых дня, и на четвëртый его заберëт Леверетт. Отвезëт на Роллс-Ройсе домой и всë будет хорошо. Абрам перекрестился под столом, запихнул последнюю ложку творога в рот, за один глоток осушил стакан с чаем и встал первым из-за стола. Взял поднос с пустой посудой и остановился, чтобы просчитать путь. Идти мимо отца не хотелось, но это единственный маршрут до сдачи грязной посуды. Через их сторону все ходят, чтобы отнести подносы. Рационально рассчитывая на все риски Абрам поднял пустые тарелки. Он не отрывал глаз от отца — вот он подходит и внимательно наблюдает за ним, видит на себе его взгляд прямо напротив себя и, немного обернувшись, всë ещë не упускает его из виду. Страшно — жуть, но адреналин разгоняет застывшую в жилах кровь. Абрам уже даже посуду поставил и еë забрали, а всë смотрел назад и наблюдал. Он, конечно, переживëт всë, но надо быть начеку. Какое-то конченное наваждение сбилось сразу же, как только отец обернулся к нему. Посмотрел самым грозным своим взглядом, а затем его лицом ткнули в тарелку с пресным творогом. У Абрама только пятки сверкали, пока он в белой больничной одежде вылетал из столовой. В оставшиеся три дня, наверное, вообще не стоит даже смотреть в сторону отца, а то посчитают, что они друг друга провоцируют. В груди громко грохотало сердце, пока он шëл в двести пятый кабинет к Нине Андреевне. Еë кабинет пах старыми книгами и утренним кофе. Женщина сидела за столом и пила напиток, с заинтересованным взглядом читая какой-то документ. Три раза кто-то постучал в дверь и как только она открылась, врач подняла голову и посмотрела на вошедшего снисходительным взглядом. — Здравствуйте. А это нормально что я и отец... В одной дурке? — Абрам помотал пальцами в воздухе. Пытался уцепиться хотя бы за что-то, чтобы немного успокоиться. — Здравствуй, Абрам. Присаживайся. — Уставшее уже с утра тело послушно опустилось на стул напротив женщины. Она отложила документ и посмотрела прямо на Абрама обеспокоенным взглядом. — Клинически и юридически ваше совместное пребывание в рамках одного учреждения, специализирующегося на психиатрии, возможно. Вы находитесь в разных отделениях с разным режимом содержания. Это не нарушение. — Прости господи, чë-то жизнь не сахар. Я смотрел на него в столовке, но боюсь, что это сочтут за провокацию и я типа.... Ну дольше, чем на три оставшихся дня поселюсь. — Абрам с опаской смотрел на женщину. Она ничего не писала, только слушала, и тем не менее страшно, что сейчас ему сделают ещë одно заключение с надписью "невменяемый". — А вот ты к нему вообще как относишься? Боишься его или нет? — Не боюсь, вот совсем. Просто странно, что мы типа... В одной лодке. Абрам взял пустой лист из стопки, самостоятельно нашëл взглядом стаканчик с ручками и достал из неë одну. Зелëную. Сегодня захотелось взять такую. Зелëный — безопасный цвет, он успокаивает. Абрам начал чертить что-то на листе — и буквально за пару секунд уже были намечены купола какой-то церкви, не известной даже ему. — Одна лодка... То есть, ты видишь ситуацию именно так: вы с отцом в одной посудине, в бушующем море. И от его движений, от того, как он раскачивает лодку, зависит, доплывёшь ли ты до берега. Так? — Абрам не поднял на неë взгляд, но остановился на секунду. Буквально представил, как сидит в лодке с отцом, вокруг них шторм и отец качает лодку. Смешно. — Ну нет. Типа просто странно, что он вместе со мной здесь. Я знаю, что он меня не тронет, тогда и переживать нечего. Просто боюсь, что буду слишком сильно на него смотреть и он взбесится, но его конвой успокоит. — Абрам продолжил расчерчивать купола и колокольню. Ничë так получается, даже красиво, хотя симметрия у него очень хромает. Женщина хмыкнула, откинулась на спинку и постучала пальцем по столу, пытаясь понять, что творится в голове Абрама. — То есть, для тебя всё сводится к технике безопасности? К тому, чтобы не спровоцировать неконтролируемую реакцию, с которой потом справятся другие? — Ну типа. Я привык действовать по правилам, у меня мозг так работает. Если сказали, что не надо, то значит и правда не надо. Эти правила кто-то придумал — значит было такое, что пришлось такие сделать. — Он не отрывался от рисунка. Уже окунулся в процесс с головой, потому что так даже думать проще и мысли быстрее формулируются в нормальные предложения. — Абрам, мне интересно. Вот ты рисуешь церковь. — Она немного наклонилась вперëд, оценивая только начавшую появляться церковь. — Красиво, кстати. А можешь нарисовать лодку? Ту, которой, как ты говоришь, нет? — Ну хз, я еë, в общем-то, не представляю особо. — Абрам перевернул лист и начал схематично набрасывать лодку. Самый простой, что ни на есть, катер, правда с вëслами вместо руля. Вокруг появились волны-чëрточки и луна с дорожкой на воде от еë света. Он повернул лист к женщине и она внимательно посмотрела на неаккуратный катер среди крошечных волн. — Лодка. — Но заметь, в лодке никого. Она сама по себе болтается в море без цели и просто плывëт по течению? — Наверное. — Абрам пожал плечами. Он особо не думал. Смысл придумывать что-то в обычной лодке? — Ты говоришь, что действуешь по правилам, потому что они кем-то придуманы для безопасности — это твои вёсла. Чёткие, понятные инструкции: «не смотри», «не провоцируй», «сиди тихо», они дают тебе иллюзию контроля, но в твоей же картине мира — в этой лодке — за ними никто не сидит. Лодка дрейфует. А ты… где ты, Абрам? Ты внутри лодки? Или ты — эта луна, которая беспомощно светит с неба на хаотичное движение внизу? — Я, пока что, за бортом. Не, ну типа если это аллегория к тому, что я управляю вëслами, то я типа могу отцу врезать, если он на меня взбесится и начнëт душить. — Она на секунду замолчала. Отдала молча лист с рисунком, что-то обрабатывая мысленно, а Абрам в это время снова вернулся к церкви. — Ясно. — Она наконец подала тихий ровный голос. — Значит, в твоей интерпретации, «держать вёсла» — это быть готовым «врезать». Это единственный вид контроля, который ты сейчас признаёшь? Контроль через ответное насилие. — Ну нет. Я не бью людей просто так, только если они сильно постараются. Отец постарался, как видите, но я сначала сам попытаюсь его скрутить и, если не получится, то придëтся применить насилие. — Абрам пожал плечами. Купола на рисунке начали сверкать, нежась в лучах света. — Я знаю, что это плохо и я буду похожим на отца, вся хуйня, но я просто не вижу другого способа воздействия на маньяка. — Ты не будешь звать на помощь персонал, конвой? — А, вы про это? А я уже представил, что я снова в квартире один на один с ним. Так, естественно, позову. Мне делать нехер, что ли, как бить, когда я могу просто попросить помощи? Женщина, услышав его слова, улыбнулась. Она думала, что Абрам и правда скрывает в себе агрессора, а на деле всë совсем не так — он просто не видит другой ситуации, в которой мог бы оказаться вместе с отцом. — Да, Абрам. Я про это. Про «здесь и сейчас». Про психушку, прикреплённую к тюрьме, где ты не один на один. Там, в той квартире, в прошлом, у тебя действительно не было выбора. Здесь он есть. — Но если честно, то я просто от страха могу врезать, сам того не желая. Это не страх, конечно, но меня этот ваш Дмитрий Олегович так выбесил, что я даже его захотел треснуть, хотя до этого у меня такого чувства ни с кем не возникало. Если что, то я это контролирую, он просто достал меня. — А что он такого сделал, что ты на него так злишься? Какой там это раз, когда Абрам пересказывает одно и тоже всем? Он уже заебался. Пришлось рассказать сначала про то, что Абрама это немного нервировало — всë-таки когда тебя называют бесчувственным, то это тебе не понравится, а потом случай, когда он через день несмотря на ярлыки спокойно вышел из кабинета, облегчëнно выдыхая спëртый воздух. — ...Ну он короче чë-то репу почесал свою, снова выдал что-то на своëм айтишническом языке. Я просто встал и вышел. Дарья Александровна, мне кажется, даже пару раз его сама треснула за меня. — Абрам не отвлекался от рисунка. Чертил линии и штриховал церковь, пока рассказывал, а потом заметил, что в кабинете как-то тихо. Даже пылинки в свете солнца остановились. Тогда он посмотрел на Нину Андреевну, которая, видимо, искренне не поняла всего произошедшего. — Подожди, — её голос был едва слышен, как шёпот. — Прости, Абрам. Я не поняла. Дмитрий Олегович назвал тебя механизмом после того, как ты заплакал, узнав, что у тебя умерла девочка в реанимации? — Нина Андреевна, его заводить? — Конвоир просунул голову в дверь. Абрам тут же прервался и оглянулся на него, незаметно перекрестившись. Потом снова отвернулся к листу и как ни в чëм не бывало продолжил расчерчивать вход в церковь. — Нет, мы ещë не закончили. Пусть подождëт минут... Семь максимум. — Она посмотрела на настенные часы. — Обратно в изолятор? — Нет, мы скоро освободим кабинет. — Конвоир скрылся также быстро, как и показался. Нина Андреевна снова посмотрела на Абрама. — Так вот, механизмом, да? — Ну типа. Сидит Дарья Александровна, он и я, который только говорил со своим заведующим и сейчас в истерике, а он опять заладил: «Интересно. Механизм саморегуляции сработал, но исходная эмоциональная реакция всё же подтверждает…» — Абрам артистично начал пародировать врача, которого так возненавидел. На это Нина Андреевна слабо улыбнулась. Абрам улыбнулся в ответ, не отрываясь от процесса. — Ну, я не помню. Я просто встал и ушёл, аж на душе легче стало. Я хотел уже уйти в палату, но у вас тут картон вместо стен и я услышал, как она на него орëт. Прикольная тëтя, классная такая. — В общем, твоя реакция на всë совершенно адекватна. Даже вон, Дарья Александровна, наш лучик солнышка, не сдержалась, а ты смог. — Я бы и фак показал и поржал бы. Мне кажется, что ему надо было в айти пойти, он в этом прекрасно разбирается. — М-да, Дмитрий Олегович у нас такой... Кардинальный человек. Иногда, конечно, бывает, что перегибает палку, как с тобой например. — Ему повезло, что у меня главный принцип в жизни "не навреди". — Абрам посмотрел на результат своих трудов. Вполне себе не хуëвенькая церковь, очень даже красивая. — Я так понимаю, нам уже идти надо? Я просто хотел здесь позвонить, пока вокруг никого нет. — Можем на посту у медсестры позвонить. — Нин Андреевна, нам кабинет нужен! — Айтишник заглянул в дверь. Женщина тут же поднялась. — Да-да, мы уже уходим. Пошли, Абрам, ты главное не бойся. — Нина Андреевна, вопреки своим словам, остановилась у стола. — Да мне без разницы. — А что ты ожидаешь от этого звонка? — Ну сначала предупредить надо, что я, скорее всего, звонить не смогу, потому что мне подставу готовят. Потом уже пообщаемся, спрошу там, ну... Как он машины чинит? Странный у него порыв к механике, конечно, но я не осуждаю. Не страдает без меня и ладно. — А ты не боишься, что забудет о тебе? Давай, теперь точно пойдëм. — Она похлопала Абрама, увлëкшегося рассматриванием своего шедевра. Он встал, свернул листок и подошëл за ней к двери. — Я вас умоляю, он и про меня забыть — это, конечно, сильно. Мы вон, вчера только встретились так, что половина дурки сбежалась. Абрам, кажется, вообще не посмотрел, мимо кого проходит. Зато вот отец внимательно слушал каждое его слово. Много постоять ему не дали и запихнули в кабинет, и тогда уже Абрам точно со спокойствием на душе шëл к посту медсестры. — Ах, так вот кто это был? А я думаю, что ж Дмитрий Олегович так подорвался. — Ну типа да, мы умеем. Хотя это не специально вышло. А вот если нас на карантин закроют, то я ещë неделю не смогу выйти отсюда? — Абрам намекнул на утреннее происшествие с подставой. А он так и не узнал, что это за предмет... — Их закроют, а тебя нет. Это же не ты сам себе подкинул? Было бы глупо. Ты выйдешь, они — нет. Мы тебя уже десять раз проверили и знаем, что у тебя всë нормально. — Пост медсестры показался совсем рядом с Абрамом. — Люба, мы тут позвонить пришли! — Ладно, семь минут. — Медсестра с уставшим взглядом ушла в процедурку. Абраму в руки опустился стационарный телефон — он быстро набрал знакомый номер и на громкой связи, потому что другую нельзя, услышал гудки. У Леверетта всë как всегда. Что-то звенит на том конце, шипит, он снова кроет матом Саню, а потом переключается на звонок. Это тот Леверетт, которого Абрам слышит всегда — шумный, вокруг него всегда творится какой-то движ и он сам становится таким же взрывным. Даже интересно посмотреть на этого Саню. — Алло, здравствуйте, это Леверетт Леманн, что-то в больнице с Абрамом произошло? — Леверетт, видимо, был активно чем-то занят. Даже тон отстранëнным был, как будто он "не здесь и не сейчас". — Дурак, это я. Но да, произошло. — Ой, Ласточка, привет. — Его голос градусов на двести сразу же потеплел. Он заботливо назвал его "Ласточкой" и тут же начал беспокоиться о том, что у Абрама проблемы. — Что у тебя случилось? — Да много чего. — Опять пришлось говорить одно и тоже, снова. — Как отца? Я только вчера вечером говорил Гарам, что всë нормально, а тут ты мне вот это выдаëшь! — Леверетт аж встал на другом конце провода, потому что кто-то крикнул прямо в трубку "э, куда!". Он не хило так начал нервничать, потому что если это правда, то Абрам может отреагировать как угодно и тогда его оставят ещë на неделю. — Слышь, я сейчас приеду. — Я вряд ли смогу звонить, если меня ещë раз попытаются подставить. Не переживай, всë нормально, я ни на кого внимания не обращаю, радость моя. — Абрам, это не нормально, я правда приеду. — Сиди и не рыпайся, чини машинки. Как у тебя там дела, лучше мне скажи? — Ладно. — Пришлось послушать Абрама и сесть обратно — тыкать дырочки в ткани, правда он этого не слышит и в душе не ебëт, чем занимается Леверетт. — Ника вчера только узнала, что ты в дурке. Да там все, в общем-то, обалдели, тут же начали переживать, что ты там страдаешь. Вот ты страдаешь? — Не-а, мне нормально. Сижу занимаюсь своими делами. А машинки как там? — Машинки заебись, чиним. — "У тебя память отшибло?" — послышалось на другом конце. Стук, звон и человека заткнули сразу же. — Ну тут ещë, конечно, дохера работы. Чë-то разговор не шëл. Абрам даже не знает, что сказать дальше, потому что в голове пусто. Хочется просто обнять и поцеловать Леверетта и всë, больше ему ничего не нужно. — Я скучаю по тебе. — Абрам привалился плечом к стене и смотрел в пол. Слушал тон Леверетта и какие-то звуки механики на фоне. — Я тоже скучаю, Ласточка. Скоро уже домой вернëшься, я не могу просто так тебя забрать. — На фоне у Абрама послышались какие-то крики и миллион оскорблений. Абрам выглянул немного и увидел брыкающегося отца, пока его вели конвориры в изолятор. Чë ж он орëт-то так, как будто стоит прямо под ухом... — Это чë там у тебя? — О, вот и отца уводят... И пяти минут не прошло, не долго он держался. — Отец, ничего не слышащий вокруг себя, метнул взгляд на Абрама и тут же попытался рвануть в его сторону — чудом один из конвоиров догнал его. Абраму чуть ли кулак в лицо не прилетел — он увернулся и вжался в стену сзади себя, крепче сжимая в руках телефон. Сердце грохотало где-то в ушах, пока Абрам слушал в трубке вопросы Леверетта о том, что произошло. Отец орал на него матом и желал смерти, пока конвой скручивал его руки. Поражает эта сила — два физически сильных человека, а не могут его толком удержать. — Прости господи. Тише, тише, ты на меня руку не поднимай. Спровоцировал. Отец выбросил руку и прошëлся ногтями по коже с ором "ты сдохнешь, я убью тебя". Абрам как-то осуждающе на него посмотрел и как ни в чëм не бывало отошëл на шаг, пока конвоиры наконец смогли оттащить его от стойки. Абрам секунды две открывал и закрывал рот. Закончили упражнение. — Чë это было вообще? Я ничего не понял. — Только сердце громко грохотало. Настолько, что он сам себя не слышал и мысленно как будто летал в прострации, осознавая совсем по-тихоньку то, что произошло сейчас. Только рука саднила... Абрам посмотрел на неë и обнаружил кровь. Космос. — Он что-то сделал? Абрам, я сейчас приеду, я не шучу. Я не могу сидеть сейчас и делать вид, что у тебя всë классно. — Слышно было, как он кинул кому-то ключи и сам звенел уже своими. Что-то отодвинул, куда-то прошëл. Леверетт и правда переживал — уже хотел завести машину и лететь к Абраму. — Не едь никуда, умоляю. Всë нормально. — У тебя всегда "всë нормально", но какого-то хера твой папаша уже мне в трубку орëт, что ты сдохнешь. — Послышался короткий звук проворота ключа зажигания. Двигатель завëлся. — Тебя даже не пустят, Леверетт, послушай меня, пожалуйста. У меня правда всë хорошо, его уже увели в изолятор. Я понимаю, что ты переживаешь из-за меня, но не нужно. — Нет уж, мой дорогой. Пока я тебя, махающего мне в окно, не увижу, то не успокоюсь. — Заглуши машину, прошу тебя. — Леверетт аж выдал звук, похожий на рычание, но за ним послышался стук чем-то — кажется, дверь закрылась. Слава Богу, в нëм остался здравый смысл. — Как ты сейчас? — Да я, блять, знаешь, совершенно спокоен! Твоего отца сажают вместе с тобой в одну психушку, тебе подставы делают, ещë и эта падла орëт тебе, что ты сдохнешь?! Вау, да я, наверное, спокойный охуеть как! — Он орал в трубку. Так орал, что Абрам перекрестился, смотря на Нину Андреевну. Она одобряюще кивнула ему и показала "класс" — не нужно нервничать. — Слушай, это не нормально. Тебя в понедельник должны выписать, я сразу за тобой поеду. — Лëв, правда, всë... — Всë в порядке, да, поэтому минуту назад тебе орали, что ты умрëшь, вау! Да у тебя всë под контролем, я смотрю! — Я, если честно, вообще не понял, что это было. Я всë ещë не понимаю, что случилось. Не нервничай пожалуйста, я тоже начинаю нервничать. — Абрам упëрся лбом в стену. Господи, что ж его так много грузят-то? Будет хотя бы в психушке хотя бы один спокойный день или Абрам так и будет суетиться до скончания веков? — Ладно. Но ты знаешь — ещë что-то произойдëт и я приеду к тебе. Не с ними разобраться, а к тебе. Тепло на душе стало, что Леверетт заботится о его состоянии. Хочет приехать чтобы увидеться и понять, что у Абрама всë хорошо или успокоить его в случае истерики. Хотя Абрама успокаивал один только тон Леверетта, каким бы он ни был — совершенно спокойным или до жути яростным. — Я люблю тебя. Очень люблю. — Я тоже люблю тебя, Ласточка, поэтому и переживаю. Я знаю, что уже пишется акт и даже знаю, что и как твой отец нарушил. Я просто... Блин, рядом с тобой хоть кто-то есть? Просто скажите мне честно, правда ли с Абрамом всë нормально? Дарья Александровна? — Здравствуй, Леверетт. Это Нина Андреевна Сытникова, лечащий врач на время выходных. Абрам правда спокоен, не нервничает, всë хорошо. — Она обернулась на него, замечая скрытую до этого улыбку. — Даже улыбается. — Всë. Я спокоен, я спокоен, я спокоен. — Слышно было, как Леверетт три раза вдыхает и выдыхает. Сам нервничает, но пытается делать вид, что всë хорошо. — Ласточка, тебе там идти не пора? Обычно же звонки не долгие. — Не знаю. Ещë с тобой пообщаться хочу. — О чëм думаешь? — Не знаю. — Абрам немного помолчал. Первая мысль, пришедшая в голову, оказалась так себе, тем не менее он решил еë озвучить. Взрослые люди, значит можно, верно..? — Отослать тебе хочу. — Какое отослать, блять, ты мне хочешь. — Леверетт завис на секунду. Абрам своими глазами видел, как он мысленно пишет себе слово а потом понимает, что Абрам имеет ввиду "отсосать". — Нихера себе у тебя желания. Прямо вот сразу после всего? — А кто тебе сказал, что я об этом раньше не думал и на меня эта мысль просто так свалилась? — Нина Андреевна немного отвернулась, позволив вдохнуть Абраму немного личного пространства, а сама улыбнулась. — У меня опоздавший всплеск адреналина, надо на кого-то выплеснуть. — Давай не в больнице, ну умоляю тебя. Мою проблему сейчас вряд ли поймут... — Леверетт обернулся на Саню, который уже осуждающе испепелял друга, пока тыкал дырочки в ткани. — Я и не собираюсь, дурак. Просто скучаю за тобой. — "По тебе" же правильно? — Интервент. Это по-ростовски, меня Рома научил. — Коммунисты. — Леверетт тихо хохотнул. Хоть на что-то они смогли переключиться и найти нормальную тему для разговора. Абрам заржал в ответ с их ненавязчивой перепалки из-за предлогов. Он почувствовал, как растекается по стенке от смеха Леверетта и по-тихоньку сходит с ума. В хорошем, конечно, смысле. — Я тоже за тобой, — он особенно выделил это слово, — скучаю. На фоне послышались оры. Видимо Санька, который только так покрывал матом Леверетта, мол, чë я тут один батрачу, а ты со своей птичьей стаей болтаешь. — Тебе там идти уже пора, да? — Даже уже тебе слышно, как меня собираются захоронить в саркофаге, потому что я отвлëкся от священного ритуала порчи дорогой кожи? Я чувствую себя виноватым. — Всë нормально. Ладно, иди, бедолага, порти дорогую кожу, если тебе от этого легче. Давай, люблю-целую, радость моя. — Люблю-целую, Ласточка, пока. Всë блин, Саня, задрал уже, иду я! — Леверетт сбросил трубку. А Абрам до того счастливый, что обнял стол рядом с собой руками и полностью по нему растëкся. — Люблю его. И хочу к нему на автодром. — Женщина внимательно, с теплотой в глазах смотрела на него. Видела, что с Абрамом всë нормально, но нужно убедиться в этом тридцать раз. — Скажи мне честно: как ты на самом деле? Не для Леверетта и не для акта, а для себя. — Рука саднит, а так всë прекрасно. Пойдëмте акт составлять. Сказано — сделано. Свободный кабинет нашëлся и уже там они вместе составляли дополнительный бонус в копилку плохих дел отца. Так себе день, конечно, но диалог с Левереттом хотя бы немного сбил всë плохое. Да что уж там, Абрам целый день ходил счастливый и рисовал свои желания на бумаге, затем пряча постыдные рисунки куда-нибудь подальше — под матрас, например, куда точно никто не доберëтся. ☆☆☆ Охренеть, конечно, что в воскресенье ему ничего не подкинули и даже не смотрели в сторону Абрама. Отец только один раз за день в столовке попытался до него дотянуться — и ведь дотянулся же! — и снова поцарапал Абрама. Он ему чуть ли в ответ не врезал, но силой сдержал себя и просто отошëл на пару шагов подальше, поскользнувшись на разлитой субстанции из печëнки. Ну и гадость, если честно. Пришлось больничную одежду менять и Абрам чудом не испачкал этой субстанцией руки и голову. Сокамерники над этим хорошо поржали, тыкая в него пальцем. Беседы с психиатром проходили нормально — Абрам, конечно, чаще на них рисовал, чем говорил, потому что уже устал от этого места. Хотелось домой, хотелось к Леверетту. А вот в понедельник утром у него опять заметили запрещëнный предмет — нож, спизженный самым наглым способом из столовой. Заебись просто. Абрам смотрел на это и уже видел, как сдаëт все экзамены в следующем году. В тот момент, когда старший смены продемонстрировал холодное оружие, то у Абрама что-то внутри обвалилось — не выйдет он больше отсюда. Пизда рулям. — Ты таким пользуешься? — Нет. Впервые вижу. — Вы все — услышали? — вы все на карантине. А ты со мной на пару слов. — Он махнул Абраму рукой. Он отклеился от батареи и на ватных ногах вышел из палаты за мужчиной. Врач обернулся к нему и похлопал по плечу с улыбкой. — Ты не на карантине. Завтра утром уже домой поедешь. А ты какими ножами дома режешь? — Старший по смене как будто и не злился на всех до этого. Просто о погоде, да о ножах решил поинтересоваться. — Касуми Китано. Спасибо, ноги моей больше здесь не будет. — Обалдеть, что ты такое. Уважаю, они ж дорогущие! Э-эх, когда-нибудь и у меня будут деньги, чтобы хотя бы один такой купить... — Абраму даже руку пожали и отправили восвояси. К Дарье Александровне, то есть. В еë кабинете пахло шоколадом. И свежим воздухом, коим всю остальную больницу обделили и щедро сбрызнули абсолютно всë ядерной хлоркой. — Привет, золото, как ты тут целых два дня? Что у тебя тут было, что ты такой... Побитый? — Она внимательно осмотрела царапины на его руках. С заботой даже, докасаясь совсем невесомо до ран. Абрам только губы поджал от еле ощутимой боли. — Хреновенько. Отец почему-то здесь — и вот, собственно, результат... — Отец..? — Девушка суровым взглядом посмотрела куда-то в сторону. — Где? — Ну там... В столовой, в коридоре. Это разве не норма типа, что мы все... В одном месте-е? — Абрам не понял такой резкой смены еë тона. Вот совсем не словил, что это не адекватно. — Абрам, вообще-то это не норма. Изолированные едят отдельно и ходят по отдельным коридорам, не пересекающимся с обычными, где лежат в теории безопасные пациенты. — Он даже так не понял, но ловко словил, что такое не нормально. Кивнул ей, как будто всë понял, а на деле... Вообще нет. — Судьба у меня такая... Тяжëлая. Ну и ладно. Давайте о чëм-нибудь позитивненьком лучше поговорим. — Давай, если ты не хочешь об этом вспоминать. Но, пожалуйста, будь осторожен: не срывайся, не бей. Если на тебя налетят снова, то ничего не делай, как бы тебе не было больно. Просто стой, даже если будут душить. Никаких ответов и криков. И никакой агрессии. — ...Ладно? Просто делать вид, что я суицидник, я умею. А с чего такое... Предупреждение? — Дарья Александровна немного наклонилась к нему и начала шептать то, от чего у Абрама кровь перестала идти по венам. — От тебя, возможно, ждут реакции, чтобы поставить тебе диагноз "невменяемый". Поэтому не реагируй ни при каких обстоятельствах. Скорее всего запись попадëт в суд и пиши пропало. Вот теперь-то Абрам словил, что она имеет ввиду. Он медленно кивнул с тихим "ладно" и взял лист из стопки обычной белой бумаги. Сегодня захотелось взять красную ручку, поэтому он выбрал нужную из стаканчика, посмотрел в окно и решил намечать эскиз здания напротив. — Короче, даже позитивного нет. Мои "сокамерники" рылись в моих вещах, я не ел два вечера, потому что там было то, что больше похоже на биологические отходы, чем на еду... — Абрам с серьëзным лицом штриховал прямые линии. Совсем расстроился, что всë идëт по одному месту. — Но зато я звонил Леверетту. У него в этой жизни всë прекрасно, он только за меня переживает. Он там какое-то звëздное небо делает в болиде. В душе не чаю, что они там с этим его Саней чудят. — Дарья Александровна давно усекла, что Леверетт делает для него подарок, но Абрам в силу своего плоского мышления даже не подумал об этом. Из-за этого она улыбнулась и даже хохотнула. — А ещë я рисую тут много. В жизни никогда столько не рисовал... Только на гистологии и анатомии. — Абрам как-то охреневше выкатил глаза и покачал головой в стороны. — А ещë на пианино играл. Оно, конечно, старенькое, но настроено нормально. — А ты сможешь мне сыграть? — Могу. Пойдëмте. — Абрам мысленно запомнил здание, свернул листок вчетверо и встал из-за стола. — Вообще для меня музыка раньше была ну... Личным, я только в ТикТок видео записывал и никому никогда не рассказывал, что играю на чëм-то. А потом не знаю... Я сам не рассказываю, но если спросят, то даже показать могу. — А ты творческий мальчик. На пианино играешь, это я помню. — Они шли по коридору к рекреации. Просто переговаривались межу собой о том, что Абраму душу греет и всë в таком духе. — Ну... Творческим меня не назовëшь, я ко всему технично подхожу. Но я много на чëм умею играть. — Например? — Скрипка, гитара... Вокал. И барабаны, но это уже от себя. Я иногда задумываюсь о том что, может, мне ещë и флейту освоить? Прикольная штука. — И всем-всем занимался? — Ага! У меня дома четыре свидетельства об окончании музыкалки. Но пианино я, если честно, больше всего люблю. — Абрам подошëл к инструменту в коридорчике и открыл крышку. Сел на банкетку и сначала, чтобы разыграться, перебрал гамму обеими руками. Хотя бы подвижность в пальцах вернулась, слава богу. — Нормально, вам чë сыграть? — А что хочешь. Что больше любишь, то и играй. — Абрам перерыл в памяти все ноты, которые знал до этого момента и выбрал то, что больше ему понравилось. Па Де Де Чайковского — неизменная классика. — Вам все восемнадцать страниц или пока только на одной части остановимся? — Вопрос, конечно, был риторическим: Абрам давно решил, что сыграет всë полностью, правда не успел об этом предупредить Дарью Александровну. — Может, на одной..? — Значит всë, я мало играл в последнее время. Простите, что не слушаю вас. Девушка естественно посмеялась с этого, а затем присела на кресло рядом с пианино. Абрам вступил с тихого пиано, технично перебирая все ноты на клавиатуре, которые возникали в голове. Он переносил их на клавиши и с головой погрузился в процесс хотя, в целом, пьеса была сложной только тем, что нужно было разбрасывать пальцы по всем нотам. Вся музыка накрыла с головой Абрама и в том числе врача. Накрыла и всех, сидящих в рекреации — кто-то плëл из бисера и покачивался в стороны, кто-то рисовал, пока играл Чайковский. Абрам летал пальцами, перебирал пассажи и точно в цель попадал по нотам на размашистых аккордах. Вспоминал текст и уже погрузился в процесс, не замечая никого перед собой. Не заметил и того, что конвой с отцом проходят мимо в сторону кабинета. Совсем не заметил, увлечëнный игрой и любимым Чайковским, что именно на той легендарной части, обычно означающей победу, к нему подлетает отец. Его руки сомкнулись на шее так, что голову откинуло назад, а по вискам ударило что-то резкое. Абрам только успел шмякнуть рукой по клавишам, пока его душили за горло. Пытался уцепиться хотя бы за что-то, хватая руками воздух. Судорожно, глотая кислород, он вспоминал правило "не... бить" — да он бы этого и не сделал, потому что его скрутили в такую жутко не удобную и не выгодную позу, что даже подвинуться нельзя. Он кашлял. Пытался что-то говорить, но никто, кроме отца, этого не слышал. Больше на хрипы похоже, чем на нормальные слова. — Блять, почему я... В реанимации... Ле... Вере... Кха-а... Последнее, что он помнил — что-то холодное коснулось тела. Наверное пол, когда его стащили с банкетки. Доступ к кислороду окончательно перекрыли, а потом перед глазами потемнело. Ещë пару секунд, длящихся двое суток, его горло сжимали так, что, наверное, чьей-то жизни пришëл конец и только потом что-то там или кто-то там... Абрам не помнит. К этому моменту он уже отключился, видя свой последний сон. Закончилась музыка.