Спячка

Управлять Евой – на самом деле, ужасно сложно. А еще, настолько выматывает, что сил не остается ни на что. В такие моменты хочется зарыться где-нибудь в пледе, закрыться в собственной комнате и не вылезать оттуда. Желательно, проигнорировать очередное появление ангела и продолжить сидеть в импровизированном убежище. Пусть с ней разбирается кто угодно, кроме тебя самого. И такого же мнения придерживались абсолютно все, кто пилотировал Евой. Аянами Рей, Аска, Синдзи – все. Если бы был выбор не пилотировать ей – каждый бы с удовольствием согласился не делать этого. Даже если бы это означало смерть. Собственную или чужую – не играет роли. На самом деле, все это до ужаса вымораживает. И не понятно, что именно: само осознание, что ты – пилот, или усталость после осознания, что ты – пилот. В любом случае, ребят никто слушать не будет. Они бы с удовольствием, с огромным удовольствием отказались от всего того, что происходило с ними на протяжении жизни. Только вот, их мнение никто никогда не спрашивал. Даже не думал спрашивать. В этом не было нужды. Просто не было. Усталость для них давно перестала быть просто потребностью в сне. Она превратилась в нечто осязаемое — вязкое, как болотная жижа, и тяжелое, как сырая земля. Это было ощущение, будто в вены вместо крови залили свинец, и каждое движение, даже простое поднятие руки, требовало долгих переговоров с собственным телом. Мир вокруг стал чересчур громким, чересчур ярким, и единственным желанием было спрятаться в кокон из тишины, где время замирает, не требуя ничего взамен. Апатия пришла следом, тихая и бесцветная, словно серый туман, съедающий горизонт. Она не была печалью — в печали есть жизнь, есть пульсирующая боль. Апатия же была абсолютной пустотой. Она вытравила из их души все краски, оставив лишь выцветшие контуры того, что раньше называлось чувствами. Радость, гнев, страх — всё это теперь казалось отголосками чужой, бесконечно далекой жизни. Они смотрели на людей, и они казались им актерами в немом кино, чьи жесты лишены смысла, а слова — веса. Между ними – пилотами, и реальностью выросла невидимая стена из толстого, мутного стекла. Они видели, как падает снег, как загораются огни в окнах напротив, но это не вызывало внутри ни малейшего отклика. В груди, там, где когда-то что-то горело и болело, теперь лежал лишь холодный пепел. Даже мысли стали ленивыми, короткими, словно размокшие бумажные кораблики, идущие ко дну в стоячей воде. Им было не плохо. Им было «никак». И это «никак» было страшнее любой самой острой боли, потому что боль напоминает о том, что ты жив, а апатия шептала, что тебя больше нет — осталась только оболочка, медленно покрывающаяся пылью в углу этого шумного, ненужного мира. Дни слились в бесконечную, мутную ленту, где одно утро невозможно было отличить от другого. Время потеряло свою остроту, если быть точнее: оно больше не бежало и не тянулось, оно просто застаивалось вокруг них, как тяжелая, лишенная кислорода вода. Они перестали следить за календарями. Какая разница, какой сегодня месяц, если внутри них навсегда застыл бессменный, глухой февраль? Сон перестал приносить исцеление. Они ложились в постель разбитыми, а просыпались так, словно всю ночь таскал на плечах камни, параллельно пробегая уже пятый за минуту километровый марафон Даже сновидения — когда-то яркие и живые — выцвели, превратившись в невнятные серые вспышки, которые забывались еще до того, как он открывал глаза. Им казалось, что они медленно превращается в призрак самого себя: фантом, который всё еще занимает место в пространстве, но больше не имеет к этому пространству никакого отношения. Собственный голос звучал для них чуждо, как запись, сделанная много лет назад. Когда приходилось говорить, слова казались сухими и ломкими, словно старые листья. Им было невыносимо трудно поддерживать даже самую простую беседу — необходимость подбирать ответы ощущалась как непосильный интеллектуальный труд, не имеющий ни смысла, ни цели. Они разучились удивляться. Новости, перемены, чьи-то драмы — всё пролетало мимо, не задевая ни одной струны в его душе. Те струны были перетянуты и давно лопнули, оставив после себя лишь мертвую тишину. Они могли часами смотреть в одну точку на стене, изучая трещинки на обоях или игру теней, не думая при этом абсолютно ни о чем. Это было странное, пугающее состояние — сознание без содержания. Внутри них больше не было ни бурь, ни штиля: там воцарилась пустота, настолько абсолютная, что в ней гас любой звук и любой свет. Они стали людьми-тенями, которые добровольно сдались в плен забвению, находя в этом безразличии своеобразный, горький покой. Это было не падение в бездну, а медленное растворение в ней, когда границы между «я» и «ничто» окончательно стираются, оставляя после себя лишь ровный, едва слышный шум помех в пустой комнате. И это лишь маленькое описание всей проблемы, которая сплочает пилотов гораздо больше, чем сам факт о пилотировании. На самом деле, они попросту устали. А может, даже выгорели. Но никто, ни одна душа, на всем белом свете, не может понять их и помочь. Чтобы избавить ребят от мучений – достаточно дать им возможность не пилотировать. Но будет ли Синдзи, в таком случае, Синдзи? Возможно, что вся его личность, весь образ строится только вокруг чего-то одного.. И это одно – Ева. Возможно, такая же проблема преследует и Рей. Кто она такая, если не пилот? Все они – дети, у которых знатно потрепалась ещё неокрепшая психика. И, на самом деле, это ужасно. А еще ужаснее тот факт, что никто из них не может поделиться накопившимся стрессом. Они между собой, не то, чтобы говоря, дружат. Так. Коллеги. Как иногда бывает во взрослых рабочих коллективах. Но в этом и проблема: одно дело – взрослый коллектив знатно наработавшихся и заебавшихся людей, другое – коллектив маленьких подростков, которым еще только предстоит познать все трудности этой ебаной жизни, которая настахуеть успевает знатно. Снег шел так ровно и безучастно, словно само небо решило расписаться в собственном бессилии. Для тех, кто наблюдал за ним из разных окон города, эта белизна перестала быть предвестником праздника или зимней сказки. Она стала зеркалом, в котором отражалось лишь одно — абсолютная, выжженная пустота. Первый смотрел на летящие хлопья и видел в них лишь помехи на старом экране. Для него снег был серым, лишенным блеска и жизни. Каждая снежинка казалась крупинкой пепла, оставшейся после грандиозного пожара, который когда-то бушевал в его груди. Он не чувствовал холода, не чувствовал магии момента. В его мире больше не существовало контрастов: белое небо сливалось с белой землей, стирая горизонт точно так же, как апатия стерла границы между его «вчера» и «сегодня». Этот снег не украшал город — он методично засыпал его руины, превращая улицы в бескрайнее кладбище несбывшихся надежд, где под толстым слоем ватного безразличия не осталось ни одного живого звука. Второй прислонился лбом к стеклу, и холод поверхности показался ему единственным доказательством того, что он всё еще существует. Для него снег был саваном. Неумолимый и тихий, он ложился на плечи города, точно так же, как забвение ложилось на его собственные воспоминания. Он видел в этом снегопаде процесс медленного умирания мира. Снег поглощал цвета дорожных знаков, очертания скамеек и блеск витрин, превращая реальность в стерильную, выбеленную камеру. Ему казалось, что если он выйдет на улицу и позволит хлопьям коснуться своей кожи, он просто растворится, станет частью этой безликой массы, не оставив после себя даже тени. Это была пустота изгнания — когда ты стоишь посреди огромного мира, а он планомерно вычеркивает тебя из своего списка, засыпая твои следы прежде, чем ты успеешь сделать следующий шаг. Третий не смотрел на снег — он его впитывал. Пустота внутри него была настолько глубокой и голодной, что она, казалось, тянула холод извне, заполняя им прорехи в душе. Для него летящие хлопья были метафорой его собственного сознания: белое на белом, ни единой мысли, ни единого желания. Снег не внушал ему страха или грусти; он дарил ему странное, пугающее облегчение. В этом бесконечном падении он видел идеальный порядок — отсутствие хаоса, отсутствие боли, отсутствие жизни. Он чувствовал себя пустым сосудом, в который медленно насыпают ледяную крошку. Когда сосуд заполнится до краев, он станет таким же неподвижным и безупречно чистым, как этот пейзаж за окном. Это была пустота финальной точки, когда всё уже сказано и сделано, и остается только смотреть, как небо методично и хладнокровно хоронит остатки твоего «я» под слоем равнодушного белого бархата. Снег продолжал падать, связывая этих троих незримой нитью общего одиночества. Мир исчезал, превращаясь в чистый лист, на котором никто из них уже не найдет в себе сил написать ни единого слова. Снег не прекращался, и вместе с ним росла уверенность, что завтра не наступит. Для этой троицы время превратилось в стоячую воду, покрытую тонкой коркой льда, сквозь которую невозможно было разглядеть дно. Первый отошел от окна и сел в кресло, даже не зажигая лампы. Темнота комнаты казалась ему более естественной, чем ослепительная белизна снаружи. Он чувствовал, как пустота внутри него материализуется, становясь весомой, давящей на грудную клетку. Снег за окном продолжал свою монотонную работу, и мужчине казалось, что он слышит этот звук — едва уловимый шорох миллионов кристаллов, трущихся друг о друга. Это был звук энтропии. Он представил, как его собственные чувства — те немногие, что еще теплились на дне сознания — так же медленно покрываются инеем, костенеют и рассыпаются в пыль. Ему больше не хотелось бороться за огонь. Пустота была честной. Она не обещала тепла, она не обманывала надеждой. Она просто была, как этот бесконечный, безжалостный февраль, ставший его единственным домом. Второй коснулся пальцами холодного стекла, рисуя на нем невидимую линию — границу между собой и миром. За этой чертой всё было чужим. Он видел, как редкие прохожие кутаются в шарфы, как они спешат к своим очагам, к своим близким, к своей наполненной жизни. Для него же этот снег стал великим разделителем. Он чувствовал себя космонавтом, чей трос оборвался, и теперь он медленно дрейфует в открытый космос, наблюдая, как родная планета затягивается облаками и исчезает. Пустота внутри него пульсировала в такт мерцанию далекого фонаря. Ему казалось, что он уже не человек, а всего лишь эхо в пустом зале, вибрация воздуха, которая вот-вот затихнет. Снег снаружи скрывал очертания реальности, и он был благодарен ему за это. Чем меньше деталей оставалось вокруг, тем легче было забыть о том, что когда-то он тоже был частью этого шума. Третий закрыл глаза, позволяя белому шуму снегопада полностью заполнить свою голову. Его пустота была самой глубокой — она была абсолютным штилем. Он больше не искал смыслов в летящих хлопьях, он сам стал этим снегом. В его воображении он уже лежал в самом центре пустынной площади, засыпаемый сугробами, и это видение приносило ему странное, почти болезненное удовлетворение. Никаких обязательств, никаких ролей, никаких слов. Только чистота небытия. Он чувствовал, как его «я» окончательно размывается, теряя четкие контуры, становясь таким же аморфным и безликим, как этот зимний вечер. Снег снаружи был финальным аккордом длинной и утомительной пьесы, и он с облегчением ждал, когда занавес из белых искр окончательно опустится, погружая всё в безупречное, стерильное ничто. Город продолжал тонуть в белом безмолвии. Три человека, запертые в своих персональных зимах, больше не ждали весны. Весна требовала усилий, цветения и боли, а снег... снег требовал только одного — позволить себе исчезнуть. И они позволяли, капля за каплей отдавая остатки своей души этой великой, холодной и невероятно красивой пустоте. И все бы ничего.. Только, проблема в одном: они – не дети. Теперь. Они – пилоты. Они – первый, второй и третий. Они – те, чей пол и возраст, на самом то деле, не особо важен. Они – те, кто пилотирует – и это их работа, их обязанность перед городом, перед страной, перед всем миром. По этой причине, иногда бывает нормой, что Аску называют мужчиной. А Синдзи бабушкой. На самом деле, они привыкли уже к любому бреду, который только может произойти в их жизни. И, пожалуй, это самое мерзкое, что только может произойти – начать верить в абсурд и абсолютный бред просто из-за того, что так говорят если не все, то точно многие. Синдзи вздыхает тяжело. Он прикрывает глаза. Он понимает, что сегодня – важный день. Но почему именно – понять не может. Просто чуйка. А чуйка подводит парнишку крайне редко. Настолько редко, что он доверяет ей, иногда, гораздо больше, чем той же Мисато. Мисато стучится в дверь, прежде чем зайти в комнату. Дверь приоткрывается и внутрь, в непроглядную темноту, запускается некоторое количество света, исходящего из коридора. — Синдзи, привет. Как ты? Ты нужен в штабе, это очень срочно. Кажется, у нас есть информация.. Зафиксирован новый ангел! Представляешь? Его не было в пророчестве и планах, даже не было в прогнозах. Но какая-то аномалия? Многие считают, что это – бред, настоящий бред. Но убедиться никогда не бывает лишним. Пойдешь? — интересуется девушка. На самом деле, исключительно ради приличия. У мальчика нет выбора. И никогда не будет. Синдзи молчит, переваривая полученную информацию. А потом, тяжело вздохнув, встаёт с постели. Он уже давно привык к тому, что выбора нет. И, как ему зачастую думается, никогда не будет. Он считает, что так и должно быть. Он же, все таки, пилот. На самом деле, путь до штаба он помнит максимально смутно. Помнит, что выслушивает благодарности буквально от всех, кто только может её высказать: от Мисато, от просто людей, окружающих его, от работников штаба. .. Оказавшись в Еве, парень чувствует себя максимально дискомфортно. В последнее время, это – самое мерзкое, что параллельно ещё и является минусом. Да, конечно, он должен ощущать себя буквально частью Евы, а Ева – частью Синдзи.. И это все очень классно и интересно, прямо ахуеть как.. Но с другой стороны.. Было безумно странно, что парень управлял Евой как нельзя лучше. Но чувство дискомфорта никак не могло отпустить его. Странно, а ещё ужасно. За окном методично и бесстрастно белело. С неба сыпалось нечто, напоминающее холодный пепел давно выгоревших желаний. В этом монотонном кружении не слышалось ни жизни, ни боли, ни тепла. Снежной мглой стирало последние очертания реальности, превращая мир в безликую, стерильную камеру. От этой безупречной чистоты веяло лишь мертвенным безразличием. Чувствовалось, как внутри всё заносило ледяной пылью, не оставляя места ни для одной живой мысли. В груди холодало и пустело. Всё вокруг заволакивало серым туманом забвения, в котором не оставалось места ни звукам, ни смыслам. Больше не верилось в рассвет; верилось лишь в этот бесконечный, неподвижный штиль, где не требовалось ни слов, ни движений. Становилось всё равно. За стеклом лишь сыпало и сыпало равнодушным белым прахом, окончательно и бесповоротно хороня под собой всякую надежду на возвращение из этой бескрайней, онемевшей пустоты. Продолжало мести, густо и безотчетно. В этом ослепительном безмолвии не находилось ни единой зацепки для взгляда. Всё кругом затягивалось ватной тишиной, сквозь которую не пробивалось ни единого эха. Внутри выстуживалось до самого дна, до прозрачной, звенящей пустоты. Не чувствовалось ни страха, ни грусти — лишь глухое, бескрайнее «никак». Времени больше не ощущалось. Казалось, что миром окончательно и бесповоротно выбрано забвение. Становилось невозможно отличить небо от земли, а внешнюю тишину — от собственного отсутствия. Сыпало ровно, хладнокровно, погребая под собой всё, что когда-то имело значение. В этой белой бесконечности не виделось ни конца, ни начала — лишь монотонное растворение в ледяном покое, где не оставалось ничего, кроме неподвижности и холода. А Синдзи все продолжал и продолжал идти, не обращая внимания ни на что. В его понимании сейчас присутствует лишь одна задача, лишь одна цель. Дойти до места, где вполне возможно появление нового ангела и все. Возможно, сразиться с ним. А возможно, просто понять, что люди, работающие в штабе, тоже могут ошибаться. Посмотреть на пустующее место и пойти обратно. А затем, вылезти из костюма и вырубиться в собственной кровати. — Пилот Синдзи, как нас слышно? — слышится чужой мужской голос из какого-то очередного радара. — Слышно хорошо, — отвечает уже обыденно Синдзи. Он щурит глаза, чтобы они перестали болеть хотя бы на время. И продолжает путь. По навигатору – идти прилично, поэтому даже перерывов сделать нельзя. Лишь бы Ева не разрядилась.. — Пилот Синдзи, к вам на подмогу будут отправлены пилот Аянами и пилот Аска. Как слышно? — интересуется все тот же монотонный мужской голос, который спрашивает все это только для отчета. И подросток никого не осуждает за это, ни в коем случае. — Слышно хорошо, — на автомате выдает Синдзи, прекращая жмурить глаза. Боль, к слову, не утихла. Захотелось закрыть глаза ещё на пару минут, а потом на час, а потом поспать. Прямо здесь. Можно стоя, лишь бы поспать. И не подремать одним глазом, как в последнее время, нет. Именно поспать. Чтобы даже, возможно сприснилось что-то.. — Пилот Синдзи, на навигационном радаре видно пилота Аянами и пилота Аску? — вновь звучит мужской голос. — Нет, не видно, — говорит парень, вздыхая. А потом.. Происходит что-то весьма странное. Настолько странное, что разум его отрезвляется. Правда, всего на несколько секунд. — Пилот Синдзи, как ваше самочувствие? Радары сердцебиения упали резко и сильно, — снова звучит мужской голос. — Голова кружится. Кажется, я сейчас потеряю управление Евой, — отвечает парень быстро, не так монотонно. На самом деле, ему стало страшно. Но его тело устало настолько, что даже пульс не стал в разы быстрее, нет. Наоборот. Он, по его личным ощущениям, лишь замедлился. А на мониторах оставался таким же низким. — Пилот Синдзи, оставайтесь на месте. Скоро к вам подойдут пилоты Аска и Аянами. Они помогут выбраться вам из Евы, а затем приедет помощь, которая отведет вас в больницу. Как слышно? — говорит все тот же, уже знатно заебавший пилота, мужской и монотонный голос. Только, ответа от пилота Синдзи не прозвучало. Парнишка поддался искушению и прикрыл глаза. Как он посчитал, всего на секунду. Ева сначала остановилась, а потом выбилась из строя. Споткнувшись о несколько достаточно высоких деревьев, робот упал, разбиваясь. Сердцебиение пилота увеличилось. Возможно из-за того, что боль ему причинили немалую. Как кажется сидящим за мониторами людям – парень бы давно умер от таких ран. Но нет. Видимо, он впал в сознание, сильно напоминавшее кому. Или крепкий сон. А может, просто спячку. Тело настолтко устало, что решило устроить его обладателю заслуженный отдых. Только вот, в далеко не той ситуации, в которой стоило бы так сделать. Всё кругом окончательно забелило. Больше не различалось ни теней, ни очертаний, ни вчерашних путей. Снежило ровно и жадно, словно вычерпывая из пространства последние капли содержания. Внутри окончательно онемело. Чувствовалось лишь, как всё живое и пульсирующее медленно истаивает в этой безликой мгле. Не виделось более ни нужды в словах, ни потребности в свете. Стало до жути спокойно и прозрачно. Времени не существовало; царило лишь это бесконечное, бесстрастное падение белых хлопьев, превращающее само бытие в чистую, холодную страницу, на которой некому и нечем было писать. Тянуло в самую глубину этого неподвижного штиля. Всё яркое и острое окончательно стерло, замело, выветрило. Осталось лишь безбрежное, ледяное «ничто», в котором не находилось ни места для боли, ни повода для вздоха. Становилось окончательно ясно: в этом мире больше нечему было болеть и нечему было ждать. Сыпало и сыпало, превращая реальность в онемевшую, вечную пустоту. Стальной исполин по имени Ева лежал на самой границе двух миров: между вековым бесстрастием леса и звенящей пустотой небес. Огромное тело робота, некогда воплощавшее в себе триумф человеческой воли и торжество инженерной мысли, теперь казалось лишь грудой величественного металлолома, выброшенного на обочину бытия. Поверженный титан замер, наполовину погрузившись в глубокий мох и изломанные ветви старых елей, которые приняли его в свои объятия с молчаливым, дремучим сочувствием. Ева больше не пульсировала жизнью. Гул мощных реакторов, который раньше заставлял содрогаться саму землю, затих, сменившись мертвой тишиной. Глубоко внутри её бронированного корпуса еще теплились последние искры энергии, вырываясь наружу редким, жалобным шипением пара и треском коротких замыканий, похожих на предсмертные судороги. Из сочленений титановых суставов медленно сочилось темное гидравлическое масло, капая на почерневшую траву, словно густая, тяжелая кровь павшего божества. А с неба, равнодушного к земным трагедиям, начал падать снег. Первые снежинки, робкие и невесомые, касались еще горячей брони плечевых щитов и мгновенно исчезали, превращаясь в крошечные облачка пара. Но металл остывал. С каждой минутой холод брал свое, и белая пыль перестала таять. Снег начал укрывать Еву тонким, искристым саваном, бережно засыпая глубокие шрамы на краске, вмятины от ударов и открытые раны оголенных проводов. Огромный визор головы-шлема, в котором когда-то отражались ярость боя и блеск городов, теперь смотрел в хмурое небо пустым, немигающим взглядом. На его гладкую поверхность ложились пушистые хлопья, медленно стирая границы между машиной и лесом. Снег забивался в решетки радиаторов, оседал на гигантских манипуляторах, безвольно раскинутых среди сосен, и превращал грозное оружие в странную, заснеженную скалу. В кабине пилота, сокрытой за слоями сверхпрочной стали, царил мрак. Ева больше не чувствовала рук своего создателя, не слышала приказов. Она была предоставлена самой себе и этой тихой, милосердной зиме. Лес медленно обступал её, тени деревьев ложились на замерзшее железо, а снег всё шел и шел, методично и нежно превращая некогда великую машину в часть этого безмолвного, спящего пейзажа. Теперь она была не оружием, а памятником — величественным и одиноким, засыпающим под монотонный шепот падающих звезд. В самом сердце этого замершего стального исполина, глубоко под слоями титановой брони и запутавшихся кабелей, пульсировала последняя искра жизни. В тесном пространстве пилотской капсулы, заполненной густым, пахнущим озоном и ржавчиной раствором LCL, находился Синдзи. Подросток казался пугающе маленьким внутри этой грандиозной машины. Его тело, облаченное в тонкий контактный комбинезон, безвольно покачивалось в янтарной жидкости, словно эмбрион в механическом чреве. Синдзи не спал в обычном понимании этого слова — он ушел гораздо глубже, туда, где затихают крики боли и гаснет ослепительный свет реальности. Это была странная, тяжелая спячка, напоминающая анабиоз существа, которое решило переждать зиму самой вселенной в единственном доступном ему убежище. Его веки, прикрытые и неподвижные, не дрожали. Лицо, стершее с себя гримасу вечного страха и сомнения, обрело ту восковую гладкость, которая бывает лишь у античных статуй или тех, кто окончательно сдался на милость пустоты. Сознание Синдзи, измотанное синхронизациями и тяжестью чужой воли, свернулось калачиком в самом темном углу его разума, погрузившись в тягучее, ватное забытье. Здесь, внутри Евы, для него больше не существовало ни приказов отца, ни грохота битв, ни бесконечного чувства вины. Остался лишь мерный, почти неслышный ритм — затухающее биение сердца машины, которое теперь билось в унисон с его собственным. А снаружи Ева продолжала остывать. Снег, не знающий жалости, уже толстым слоем лежал на её гигантских плечах, превращая некогда грозный силуэт в продолжение лесного рельефа. Металл промерзал насквозь, и этот холод медленно, дюйм за дюймом, пробирался внутрь, к самому ядру, где в оранжевой тишине дремал подросток. Капсула пилота стала для него и колыбелью, и саркофагом. Внешний мир со всеми его трагедиями перестал существовать, отсеченный метрами стали и заваленный равнодушным белым пухом. Синдзи погружался всё глубже в свою внутреннюю зиму, становясь частью этого онемевшего леса. Теперь они были едины: поверженный робот, уснувший в его недрах мальчик и снег, который методично и нежно набрасывал на них чистое покрывало забвения. В этой тишине не было страха — только покой, холодный и бесконечный, как само небо, рассыпающееся на тысячи искристых ледяных звезд.