Говорит Ленинград

«…Я говорю с тобой под свист снарядов,

угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой из Ленинграда,

Страна моя, печальная страна…»

Ольга Берггольц – «Я говорю с тобой под свист снарядов»

Зима. Зимой всегда тяжелее: мрачнее, холоднее, голоднее. Но новый, сорок четвёртый год стал годом надежд. На новый год каждый в Ленинграде загадал только одно – окончания этой страшной блокады. Надежда не умирала. Надеждой жил город. Надеждой жил Саша. На его вере, на вере его ленинградцев держалась жизнь. За эти ужасные дни, растянувшиеся в бесконечность, Саша понял, что жить вопреки всему – величайший подвиг. И люди, люди, которых он когда-то давно возненавидел за его сломанную жизнь, вдруг стали величайшими героями. Невзирая на холод, голод, смерть за углом, они продолжали бороться за свою жизнь. Морозный январь приносил только счастливые новости – в блокаду таких новостей было отвратительно мало. День за днём обретали вторую жизнь такие родные Петергоф и Пушкин. Ничего о них неизвестно, кроме того, что освободили. Саше хотя бы знать, что живы. Но он ничего не знал. Хорошего ждать не приходилось: бои велись ожесточённые, а оккупанты были хуже зверья. Когда освободили Красногвардейск – привычную Гатчину, – всем оставалось только ждать желанных слов о полном снятии блокады. У Саши оставались силы на то, чтобы ждать. Сидя одиноко на кухне перед блокадным дневником. В огромной опустевшей замëрзшей коммунальной квартире, из которой блокада вытравила всех, кроме него. И чувством, что скоро всё кончится. Что почти кончилось, Саша ощущал явно: с тех пор, как прорвали кольцо осады, город спасся от голодной смерти. Но каждую зиму Ленинград погружался в тёмную пучину безнадёжности – от голода и холода спасения не было. Но в этот январь всё было не так. И Саша ждал вестей о снятии блокады. Что означало, что он выжил. И ленинградцы, ценой всего на этом свете, выжили. В дневнике, в нем было всё. Каждую запись Саша помнил, слова, написанные слабым почерком, въелись в голову. Он стихи, которых знал множество, забыл, но дневниковые записи забыть невозможно. Там всё: радость и горечь, смерть и жизнь. Не хватало только последней записи – о победе Ленинграда. Но у Саши не осталось ни физических, ни моральных сил, чтобы описать все те чувства, когда к нему первым пришли от ЛенСовета с долгожданной вестью. Только простое слово “кончилось”. Невзирая на слабость, на предложение сообщить о победе всему городу по радио Саша решительно согласился. Радио. Радио стало для Ленинграда всем. Можно было прожить без воды и тепла, но без звука радио – жизни не было. Звуки – иногда единственное, что напоминало: замерший в страшном ожидании, город жил. Метроном стал привычным. Голос Берггольц, читающей стихи, – уже родным. Каждый в Ленинграде знал, что радио связывало с большой землей. Его звучанием дорожили, как и хлебом. Как и жизнью. Утро 27 января 1944 года. Всё ощущалось по-другому. На оледенелых улицах даже снег искрился нетерпением и изнеможением ожидания. Саша шёл по проспекту, в усталых, посеревших от пережитого горя лицах случайных прохожих находил то, что было и в нём самом, – чувство верного, непоколебимого ожидания. Это чувство не спутать ни с чем – даже со всё заглушающим голодом. Надежда, ленинградская надежда оказалась сильнее любой фугасной бомбы, любого страха, любого ужаса. Вглядываясь в лица таких же обессиливших, но преданных своей надежде ленинградцев внутри Саши появлялось и чувство гордости за своих граждан. Саше выдали текст. Но он и без того знал, что ему говорить. Слова, которые он не смог написать в дневник, появились внезапно, но стали именно тем, что нужно сказать. И обязан услышать каждый ленинградец. Перед ним микрофон, из которого ежедневно раздавались голоса, которым внимал весь город. У Саши во рту сухо, он так давно молчал, что казалось, будто голос пропал вовсе. Но он должен быть твердым, уверенным. Не только для себя, но и ленинградцев, которые ждали ежедневного утреннего обращения. А рядом ждали его сигнала, чтобы пустить его речь над всем Ленинградом. И всей страной, которая с болью следила за блокадным городом. Саша прочистил горло, выпрямляясь и беря в руки микрофон. Один кивок – его теперь могли услышать все: - Говорит Ленинград. Внимание, товарищи. – его голос сухой, уставший, но всё же именно такой, каким его хотели услышать ленинградцы. Успокаивающий, надёжный и почему-то необъяснимо родной. Будто бы что-то связывало каждого жителя города на Неве с говорящим. Будто с ними сейчас говорил Ленинград, а не просто диктор. А Саша изнутри чувствовал, как город замер, прислушиваясь к его голосу. На улице люди останавливались, в домах наклонялись ближе к радио. Ждали: - Войска Ленинградского фронта в итоге 12-дневных напряжённых боёв прорвали и преодолели на всём фронте под Ленинградом сильно укреплённую, глубоко эшелонированную долговременную оборону немцев. У Саши перед глазами проносилось всё. Каждый день этой блокады, каждый ужас, что настиг его и его жителей. Он помнил всё. Каждый день, каждая ночь сливалась в одну бесконечную череду. Периодически с голодными обмороками, нестерпимыми болями от бомбежек и артобстрелов. И вечно с гнетущим чувством страха, под которым мужественно продолжали жить в блокированном городе, не зная, что Ленинград прекрасно чувствовал их боль. 8 сентября – начало ада. Люди еще беспечно наслаждались жизнью, пока горели Бадаевские склады. В городе текла своя привычная жизнь: в театрах ставили спектакли, кто-то спешил домой с работы, кто-то гулял после учебы. Саше от Ленсовета дали билет на постановку. В Ленинграде поразительно тепло, даже для начала осени. Первые, пока ещё редкие налёты, совсем не пугали людей. Лишь в глубине души поселился страх за те сгоревшие при пожаре триста тонн муки. Те триста тонн муки до сих пор отдавались болью в животе. Тогда они могли бы спасти город в страшную первую блокадную зиму. Саша помнил её слишком отвратительно. Как, когда ему было совсем плохо, что не встать, слышал через приоткрытую дверь комнаты шёпот Лидии Павловны: Александр Петрович совсем безнадёжен, помрёт не сегодня, так завтра. А Саша знал, что не помрёт. Не помрёт, если будут жить люди. В тот миг его боль и голод стали ничем в сравнении с болью и голодом каждого ленинградца. Неожиданно их жизни выстроились в единый пульс города, даря Саше каждый день жизнь. Теперь для него жители стали важнее чего-либо. Лишь бы выстояли, лишь бы справились, лишь бы жили дальше, а вместе с ними и он. Саша был готов отдавать свой хлеб им, если это сохранило бы хоть одну жизнь. Помочь всем он не мог – отдавал хлеб хотя бы соседям по коммуналке. Зима стала врагом более опасным, чем немцы. Холод зажал голод в еще более страшное кольцо смерти. Воды нет – водопровод или разбомбили, или замерз. Света не было по той же причине. Трамваи не ходили – пути замело. Сил расчистить, просто дойти до работы не было ни у кого. Каждый день был для ленинградцев борьбой: уснешь – умрешь. Ходить надо было хоть бы ради того скромного кусочка хлеба. В тех мелких крошках прятался тогда весь смысл жизни. Саша помнил почти безжизненные лица его горожан, идя до булочной. Тогда он сам почти потерял надежду: не переживут, а город будет всё же стерт с лица земли. Пришла весна, за ней лето. Безнадёжный мрак зимы и лютый холод смерти отступили. Ленинградцы, которые пережили зиму, снова боролись за жизнь всеми оставшимися силами. Ленинградская симфония, звучавшая во всём городе и за его пределами, играла на зло врагам. Пусть знали, что город жил вопреки всему. И много всего другого, чем люди продолжали жить: футбольный матч, прогулки. Находили счастье в мелочах, иначе можно было совсем сойти с ума. Саша тоже научился видеть мелкие радости: вечером прочел на память стихи, написал пару строк в дневнике. Приезд Константина, с которым они вместе оказались в блокадном кольце, тоже были радостью. Раньше Саша на это бы внимания не обратил. А теперь это было его жизнью. Но всё уже кончилось. Ушло в прошлое, которое не забыть. Саша сделал паузу, ощущая, как все, он тоже, хотя всё прекрасно знал, замерли в ожидании заветных слов. Закрыв глаза, он сам не верил, что наконец-то говорил их: - Город Ленинград полностью освобождён от вражеской блокады и от варварских артиллерийских обстрелов противника. Все внутри ликовало. Из окна тоже долетел радостный крик. Каждый в Ленинграде, доживший до этого часа, праздновал свою победу. Победу жизни над смертью. Но эти люди – лишь часть тех, кто пережил. Остальные лежали в братских могилах на кладбищах. Не дожили, не смогли. Но для города они такие же герои, забыть которых невозможно. В начале блокады в коммунальной квартире вместе с Сашей жила семья, теперь – только Саша. Умерли все: дедушка Виктор Семенович молча и тихо от голода, просто не проснулся; Лидия Павловна не вернулась одним вечером с работы. Что с ней стало, где похоронена – так и неизвестно. Таких, падающих от бессилия на снег, было много, никто уже не удивлялся. В один день в огромной квартире остался Саша и маленькая Настя, которая оказалась сильнее всех своих родных. Саша следил за ней, бросить бедного ребенка одного он просто не мог. Он уже так не спас однажды детей – их расстреляли, не пощадили. А ведь одну из них тоже звали Анастасия. Теперь Саше дали второй шанс. И снова он не смог спасти девочку, сколько бы не отдавал ей хлеб. Зимой сорок третьего она заболела. Это означало лишь одно – скорую смерть. Однажды вечером Настя спрашивала его: будет ли она жить? Саша уверял, что, разумеется будет, увидит снятие блокады, победу, мирное небо над головой. Следующим утром она умерла, не дожив одного дня до прорыва. Последнее воспоминание о Насте – Саша тащит ее маленький труп в простыне на санках, а они отвратительно скрипят. И он не довез, не смог, оставил у стены в снегу, надеясь, что кто-то похоронит. Простынь с телом совсем не видно было в снегу. Так, Саша остался один. И один в квартире встретил победу. Хотя сейчас с ним был весь Ленинград. Если бы мертвые могли слышать, то их души обрели бы долгожданный покой: - В ознаменование одержанной победы и в честь полного освобождения Ленинграда от вражеской блокады сегодня, 27 января, в 20 часов город Ленина салютует доблестным войскам Ленинградского фронта 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий. – и теперь в общем-то неважно название, которое Саша раньше не мог принять. Сейчас важно, что пережили, а Петербург, Петроград, Ленинград – не так важно. От смены названий Саша собой быть не перестанет. На этом всё, что он должен был сказать, закончилось. Но у Саши было еще пару слов. Для его ленинградцев, благодаря которым город всё еще стоял, а сам Саша был жив. Собирая все оставшиеся силы, чтобы голос не дрогнул, он продолжил: - Ленинградцы! Вашей мужественностью и стойкостью вы, преодолевая все мучения, отстояли наш город. Вы отдали все свои силы для победы. Сегодняшний день – день вашей победы и победы Ленинграда. Больше слова были не нужны. Весь город ощущал единение и победу.