we can be heroes(just for one day)

майк уиллер живет в доме, который ему трудно назвать своим. дело совсем не в том, что вокруг него теперь нет семьи, которой он раньше так отчаянно избегал, и не в том, что его подвал теперь служит просто складом для барахла, для воспоминаний, которые ему слишком больно и слишком страшно ворошить, а не хранилищем чего-то бессмертного, чего-то вечного, чего-то действительно дорогого сердцу. дело не в удушающей тишине, которой пронизаны эти стены, и не в отсутствии телефонных звонков. дело не в отсутствии смысла, за которым он всю жизнь так отчаянно гнался, не в серости рабочих будней, не в бумаге, на которой он печатает текст, и в которой не чувствует душу. буквы, которые должны были становиться оплотом для его историй, оказываются всего навсего кнопками, издающими неприятный звук, если на них нажать. в его письменах нет чего-то особенного, в них нет его самого, и в них нет сердца. орган, который с самого начала был его главным оружием, остался гнить где-то в пыльном углу его детской спальни. там, где они когда-то впервые расстались. кажется, навсегда. там, где лежали белые простыни, испачканные чужой кровью, и там, где на стене висела картина. вспоминая об этом, майк чувствует себя слабым. одиноким, оставленным, будто это не было его выбором – разорвать то, что когда-то было нерушимо, одним движением губ. он это заслужил. и он не жалуется. теперь он не имеет на это никакого права. в конце концов, он живет так, как живут все: у него есть небольшой участок, на котором не растет ни одного дерева, есть кабинет и спальня, в которой никогда не открываются шторы, есть серые обои и кафельная плитка в ванной, иногда служащая ему зеркалом. внутри аккуратных квадратиков прекрасно видно осколки разбитого стекла, которые он позже сметает в ладонь, и его собственное лицо, бледное и осунувшееся, словно ему недавно стукнуло сорок. иногда майк теряется в этом отражении, наклоняясь над унитазом, и тогда оно мерцает особенно ярко, так, как могли бы мерцать гирлянды, если бы он хотя бы иногда украшал ими дом. его соседи не издают звуков. иногда майк спрашивает себя, существуют ли они вообще. может быть, он один – на этой улице, в этом городе, в этом штате. раньше его это не беспокоило, но раньше он был другим – не одиноким, не жалким, не беспомощным маленьким мальчиком, которому не к кому больше пойти. все его друзья разъехались по разным городам, и со временем та близость и те тайны, что связывали их между собой, стали сходить на нет. он долго убеждает себя в том, что это нормально, когда его пальцы набивают на печатной машинке текст. он говорит себе, что так бывает. что рано или поздно их пути должны были разойтись. что они были слишком разными, что со временем их нужда друг в друге себя исчерпала, и что в этом нет ничего страшного, но все это всегда оказывается ложью. точно такой же, как когда он складывает письма, на которые не ответит и которые не отправит, в верхний ящик своей прикроватной тумбочки. они могли бы согреть собой его камин, но майк не решается и на это. он дорожит тем, чего уже нет. он дорожит тем, чем не дорожил, когда это было прямо у него в руках. это ложь – но с ней невыносимо существовать, поэтому майк лжет себе еще раз, и еще, пока в его голове не становится пусто. пока он не теряет возможность думать, пока в его постели не оказывается очередная девушка, чьего имени он не помнит. пока он не пишет без перерыва на еду и сон только ради того, чтобы в конце концов поймать себя на том, что его история всегда возвращается только к одному человеку. к одному исходу, к одной судьбе, к одной простой фразе. тогда майк был слишком напуган, чтобы действительно это сказать, а теперь у него ничего нет. только одинокие, бездушные буквы, которые он называет книгами. но книга – это что-то, имеющее сердцевину, смысл, послание. его же страницы пропитаны болью, потерей, чем-то невысказанным и обреченным навсегда остаться где-то между строк. в них нет того, что он хотел бы, чтобы там было, но майк их все равно не сжигает. он просто смотрит на них, выстроенных в ряд на его полке, и выключает свет. «паладин поднимает свой щит». как смело. и как неправильно. он никогда не был достаточно смел, чтобы защитить то, что было дорого его сердцу, и теперь он остался один. это забавно – до тошноты, от которой его снова выворачивает, и его кудри смешиваются с соленым и влажным, когда он вытирает лицо. чернота, прячущаяся в его глазах, постепенно перетекает на кожу, просачивается куда-то внутрь, отравляет собой весь организм. майк чувствует себя хорошо. у него есть дом и работа. чего ему еще желать? отец хотел, чтобы он стал именно таким – раньше майк это ненавидел. раньше майк ненавидел его. за равнодушие, за бездействие, за трусость. а теперь он оказался в его шкуре, и это заставляет его остаться внутри своих стен еще на неделю. ничего страшного, если ему будет нечего есть. ничего страшного, если та зеленоглазая шатенка решится ему позвонить - он просто не возьмет трубку. он всегда так делает. он всегда выбирает женщин, которые похожи на него, но где-то в глубине души майк знает, что его невозможно заменить. невозможно найти кого-то похожего, невозможно оказаться счастливым. он сам в этом виноват. и теперь он пожинает плоды. в один из таких вечеров, темных и ничем не примечательных, его телефон начинает звонить. майк ловит этот звук, он выводит его из транса, словно он его ждал – словно он надеялся его услышать, потому что тишина стала невыносимой. за все эти годы он должен был к ней привыкнуть, но даже теперь, когда он выходит во двор, ему хочется только закричать. может быть, от этого станет легче. может быть, так его кто-нибудь услышит. однажды на его газоне вырос цветок – ярко-желтая маргаритка, такая красивая и такая нежная, и майк смотрел на нее так долго, что не заметил, как на улице начало темнеть, и не заметил, как сильно сжалось его собственное сердце. это было жестко. он был жесток. долго она не прожила. майк смотрел на увядшее растение так, словно только что потерял члена своей семьи. возможно, так и было. уилл всегда был частью чего-то, что нельзя было назвать семьей, но и дружбой – тоже. глупо было отрицать это сейчас, когда он абсолютно один. в конце концов, кто мог его осудить? красивая маргаритка была засыпана землей. майк вернулся в свой дом и горько, по-детски расплакался. теперь, подходя к телефону, он прикладывает трубку к уху и не замечает, как сильно дрожат его руки. майк молчит, потому что боится проснуться. он вообще много чего боится. как смешно. некогда паладин, храбрец, сердце – теперь всего лишь блеклая копия самого себя. звук в динамике трещит, но спустя пару секунд майк слышит голос с той стороны бесконечных проводов, и у него замирает дыхание, как у человека, наступившего на мину. любое движение спровоцирует смерть. бездействие - лишь приблизит. — майк? он вцепляется в трубку, как в свой единственный якорь. голос уилла звучит мягко, словно пропитанный светом, солнцем, до которого майк никогда не мог дотянуться; он молчит еще пару секунд, и майк знает, что сейчас он хмурит свои светлые брови. от этого воспоминания становится больно. по ту сторону телефона слышно, как скрипит одеяло, и как дышит тот, которого майк все это время так отчаянно, но так бессмысленно пытался забыть. — майк? ты здесь? майк вздыхает – шумно и дрожаще, словно от его ответа зависит судьба вселенной. он прижимает трубку к уху, и его голос, сиплый и ласковый, тот, которым он всегда разговаривал с уиллом, наконец разрезает тишину, ставшую привычной для этого дома. — привет, уилл. он не замечает, как начинает улыбаться. как будто ему действительно, всего на долю секунды, становится легче. как будто ему снова семнадцать лет, как будто он не одинок, как будто ему не хватает времени на то, чтобы сожалеть. иногда глупость спасительна. но иногда она губит. — я рад, что ты ответил. я писал тебе письма, но ты ничего не прислал в ответ, и я подумал, что… майк замирает, глядя на тумбочку, где покоятся все те слова, которые он до сих пор не решился сказать. он слишком хорошо знает эту интонацию. он слишком хорошо знает уилла – мальчика, которого он помнит так давно, что кажется, будто до его появления совсем не жил. — я знаю, прости. у меня было много работы. он чувствует себя глупым. даже теперь, когда терять больше нечего, сердце сковывает тянущей болью, словно его прижгли старым окурком. уиллу наверняка обидно, но он об этом никогда не скажет. он всегда был слишком добр, особенно к нему, даже когда он этого совсем не заслуживал. есть ли на свете человек более светлый, чем уильям байерс? и сможет ли майк однажды искупить перед ним вину? — ладно. круто. я видел ту книгу, которую ты недавно написал. мне понравилось. уилл вздыхает, и майк слышит, как шуршит одеяло. наверное, он сжимает его в пальцах. он всегда так делает, когда нервничает. от того, насколько хорошо он его знает, становится больно. — я хочу рассказать тебе кое-что. от того, как звучит его голос, – мягко, но пасмурно, терпеливо, но требовательно, – у майка сжимается сердце. так, словно сейчас он стоит на краю обрыва. сделав неправильный выбор, он упадет вниз, но ему так сильно не хватало его голоса, так сильно не хватало их разговоров, так сильно не хватало его, что становится все равно. майк готов разбиться о скалы, если это позволит ему еще немного поговорить с уиллом, даже если в конце концов он проснется и поймет, что все это было сном. ему так не хочется, чтобы это было сном. ему так спокойно и одновременно так нервно, словно он вернулся к нему намеренно, словно он может исправить все свои ошибки, забрать обратно все свои слова и сделать правильный выбор. майк сжимает трубку в ладони, и его голос переходит на шепот. становится таким отчаянным, таким напряженным. — что? я… у меня много времени, так что… ну, ты можешь рассказать мне все, что угодно. насколько жалко это звучит? майк не хочет об этом думать, он просто ждет, слушая, как по ту сторону трубки уилл поправляет свою подушку и приподнимается, чтобы удобнее устроить голову. пауза, возникшая в разговоре, практически доводит майка до паники, но уилл снова говорит, и сомнение в его тоне заставляет плечи непроизвольно сжаться. — я думаю, что это не тот разговор, который должен проходить по телефону. можно к тебе приехать? вопрос застает майка врасплох. он оглядывается на свою спальню, полупустую и темную, и сжимает губы. он знает, что уиллу здесь не понравится. здесь ведь ничего нет – даже его самого. сухая оболочка, беспокойный призрак, называющий себя уиллером. но слова, прозвучавшие в трубке, заставляют его пропустить вдох: уилл хочет его видеть, и у него есть новость. несмотря на то, что это внушает ему лишь глухую тревогу, майк кивает, сам не понимая, зачем. он вспоминает о том, какими крутыми были их ночевки, как они играли в подземелья и драконы, как уилл его рисовал, а майк все время дурачился и показывал ему язык. его сердце всегда замирало, когда он смотрел на результат. тогда он был невероятно глупым, но даже сейчас, спустя столько времени, майк не понимает, почему на рисунках уилла он всегда был таким красивым. словно на бумаге был изображен не человек, а что-то куда более значимое. что-то, или кто-то, очень дорогой. уилл забрал эти рисунки с собой. может быть, он их порвал. может быть, ему тоже было очень больно. мы не можем обернуть время вспять, но можем изменить наше настоящее. и сейчас майк чувствует, что у него наконец-то появился шанс. — да, да, конечно! то есть, я был бы рад, если бы ты… он запинается, как маленький мальчик. он чувствует себя таким глупым, когда диктует адрес тому, кто когда-то был его лучшим другом. частью его самого, человеком, без которого он, сознательно или нет, не представлял своего будущего. но вот он здесь – в абсолютном одиночестве, с кучей букв, которые не получается превратить в предложения, в блеклой футболке, которая осталась у него с колледжа. майк растерян, майк взволнован, майк не знает, что делать. есть новости, которые не принято говорить по телефону – и из всего возможного списка он выбирает самые частые. самые болезненные. сможет ли он посмотреть уиллу в глаза? сможет ли он разбить ту стену, которую возвел между ними? они говорят недолго, и их разговор, неловкий и неправильно нежный, совсем не походит на то, что было раньше. раньше майк говорил, а не слушал. раньше майк не лгал. раньше все было проще – до того, как погибла джейн, до того, как открылся уилл, до того, как майк понял, что скорбит не по той. джейн была его девушкой, но должна была быть другом. может быть, тогда бы все сложилось иначе. может, тогда майк бы понял ее, может, так она была бы счастливее. майк никогда не простит себя за свою трусость, но он не простил бы себе и лжи – он никогда не любил ее так, как она того хотела, но, может быть, она не любила его тоже. она была совсем маленькой, когда они впервые поцеловались, и эта связь со временем обросла шипами, которые они были уже не в силах сорвать, не запачкав свои руки кровью. они нуждались друг в друге, но это не было любовью в привычном ее понимании. они цеплялись друг за друга, потому что их связали трагедии, и джейн была привязана к нему больше, чем к кому-либо другому – а майку было необходимо, чтобы он был полезен. чтобы в нем нуждались. теперь он это понимал, но сказать об этом было уже слишком поздно. любить того, кто не может полюбить также в ответ, очень больно. но иногда для того, чтобы это понять, приходится навсегда потерять.

***

когда уилл был маленьким, он любил рисовать звезды. небесные тела, упавшие с неба на землю, всегда напоминали ему об ангелах – созданиях, сотканных из света, сквозь чьи перья можно было почувствовать, каково это – по-настоящему жить. по-настоящему чувствовать, так, как чувствует земля: как корни цветов прорастают где-то внутри, как снег ложится на почву прохладным после стирки одеялом, как тело распадается на то, из чего было создано изначально, и возвращается в свой настоящий дом. жизнь и смерть, страдание и наслаждение, страх и смелость – в конце концов все это сплеталось в единую сеть, все было соткано с момента зарождения самой сути вещей. ничего не появляется и не исчезает бесследно; ничего не остается забыто. эту истину он так сильно хотел запечатлеть: заставить мир запомнить о тех, кто уже умер или еще не родился, заставить его хранить эту память так, как он хранит жизни всех своих детей. уилл рисовал то, из чего был соткан сам: частицы небесных тел, касающиеся облаков, их осколки, похороненные в глубоких каньонах. проходили годы, он становился старше, бумага желтела и покрывалась пятнами, но он все равно помнил – о том, что давало ему возможность дышать, и о том, что однажды ее отнимет. он никогда не был ребенком, похожим на остальных. его отец, в те редкие вечера, когда он был дома, называл его уродом, и его руки, грубые и покрытые мозолями, оставляли на его лице синяки, а мать, раненная опытом прошедших лет, не отходила от него ни на шаг. ее можно было понять, но эта опека лишила уилла того, что было так сильно ему необходимо – самостоятельности. жестокость отняла у него любовь, монстры забрали смелость, безысходность заставила отдать глаз. в конце концов у него ничего не осталось. уилл мудрый стал лишь плодом его фантазии, осколком детской сказки, и надежда, горящая в его сердце привычной нежностью, со временем потухла сама. но раньше все было иначе, и, наверное, где-то в глубине души уилл считает, что ничего не изменилось и сейчас. у него было сердце: его карие глаза жаркими летними вечерами отражали солнце, словно были сделаны из стекла, его черные кудри цеплялись за застежки на его рубашках, его веснушки цвели на щеках, совсем рядом с носом, когда на улице начинало теплеть. его сердце было грубым, а потом – ласковым, словно кошка, его сердце постоянно опаздывало, будто никак не могло сладить со временем, его сердце стучало в такт осенним ливням, таким, которые обязательно оставляли после себя горький привкус. но, что самое главное, его сердце принадлежало другой. майк уиллер никогда не был его, и это ранило сильнее, чем могли монстры, чем мог векна, чем могло время. иногда уилл об этом вспоминал, глядя на оживленные улочки нью-йорка, и его грудь, пустая и ватная, наполнялась водой. его глаза оставались сухими, но плакало его тело, словно здесь, вдали от него, он никогда бы не смог почувствовать себя целым. его сердце осталось где-то там, на обочинах совместных воспоминаний, на обломках обещаний и обрывках писем, которые никогда не доходили до адресата. его сердце было разорвано в тот момент, когда он оказался недостаточно храбрым для того, чтобы сказать, а майк – для того, чтобы спросить. такова была его реальность: пустая, бессмысленная, жестокая. уилл так сильно корил себя за то, что не может отпустить, за то, что ему так тяжело двигаться дальше, за то, что он до сих пор видит кошмары с его лицом. за то, что до сих пор любит и всегда будет любить. за то, что даже засыпая в постели с человеком, которого он уже два года зовет своим парнем, уилл всегда вспоминает его. за то, что когда ему страшно, он всегда тянется к руке, которой нет. за то, что он до сих пор пытается позвонить на недействительный номер. за то, что в его груди до сих пор существует это чувство, эта любовь, ставшая с ним одним целым. прошло столько лет, но ничего не изменилось: уилл байерс оставался тем, кто всегда прощает, кто всегда надеется, кто всегда ждет. когда-то он пожертвовал всем ради его счастья, и он бы сделал так снова. дело лишь в том, что больше ему не придется. в том, что теперь это не имеет смысла. дело в том, что майку это больше не нужно; в том, что майку больше не нужен он. уилл научился существовать со зрением, разделенным на пополам; научился снова рисовать, адаптировался к новой реальности, в которой видит себя только с одной стороны. он принял эту жертву как последнюю и смирился с ней точно также, как смирился со своим страхом и своей болью. ему было больше нечего предложить, нечего отдать; он остался тем, кто освещает, но сам бродит в темноте, он остался в том лесу, в той новостной сводке, в том ноябре. доктора говорили, что все пройдет, но они лгали, и со временем он перестал лелеять эту красивую мысль внутри своей головы. он перестал верить в то, что однажды все изменится, и заставил себя идти вперед, даже когда все нити, за которые он когда-либо держался, тянули его назад. никто не пытался его искать. майк остался призраком, запечатленным в его школьном альбоме. уилл потерял его и должен был с этим смириться, но он не мог. он нашел отношения, нашел колледж, нашел жизнь, которую можно было бы назвать идеальной, если бы она такой была; но говорить об этом – значит лгать. друзья не врут. друзья клянутся друг другу, что сойдут с ума вместе, а потом расстаются, словно их не связывает целая жизнь. это было больно. это было несправедливо. это было так, так несправедливо, но уилл уже не ребенок, он должен был уйти. там, где жило его сердце, остался один лишь пепел. но каждый раз, когда он просыпался от кошмара, каждый раз, когда он смотрел в зеркало, каждый раз, когда он рисовал, уилл вспоминал о нем. о том, кто был для него первой и последней настоящей любовью, и он ничего не мог с этим поделать. говорят, со временем становится легче. говорят, годы лечат, но это неправда. это неправда, потому что лечит только принятие, а уилл не мог этого понять. человеческая душа полна противоречий, человеческое сердце полно игл. часто мы вонзаем их внутрь, чтобы почувствовать, каково это – потерпеть поражение, каково это – потерять то, что давало тебе силы. сегодняшняя утопия завтра обращается в плоть и кровь, и эту материю мы разрываем на части, не имея другого выхода. такова суть вещей: мы проигрываем, потому что слишком сильно боимся победить. но тогда все было иначе. тогда уилл мог на него смотреть, мог его касаться, мог разговаривать, будто от этого и только от этого зависела его жизнь. его любовь была яблоней, посаженной на выжженной огнем земле: розовые лепестки падали ниц и смешивались с пеплом, их аромат забивал ноздри, а яблоки, блестящие на солнце, украшали дерево, словно серьги. уилл видел в майке то, чего не видел, наверное, никто другой, уилл прощал его, уилл следовал за ним, как за единственным человеком, способным вывести его из темноты. обратить его страх в смелость, его печаль – в смех. майк уиллер был змеем, яблоком раздора, чернилами, и в конце концов именно он его погубил. меч паладина вонзился в грудь чародея, которого он должен был защищать, и он, конечно, принял свою судьбу. однажды пламя должно было забрать свое, таков был закон. и оно забрало, но видит бог, уилл был готов пожертвовать всем, лишь бы этого не произошло. но он был бессилен, как был бессилен всегда. величайшее счастье жизни – это верить в то, что вас любят, а внутри него не было этой веры, не было этого чувства. поэтому уилл так и остался где-то там, бездыханный и запачканный кровью. его глаза обратились к солнцу только тогда, когда было слишком поздно. зачастую мы понимаем, что потеряли кого-то навсегда, только тогда, когда обратного пути нет. мы пытаемся сохранить нить, мы звоним на недоступные номера, мы пишем письма на адрес, по которому давно никто не живет, только чтобы спустя десять лет проснуться в пустой постели и пустить себе пулю в лоб. любовь созидательна: она дарит нашим сердцам то, чего мы так отчаянно ищем, но также она жестока. упустив ее однажды, мы лишаемся ее навсегда. никакое кольцо этого не изменит. ни один поцелуй не заставит забыть. люди – удивительные создания, и поэтому они продолжают жить. страдания одного питают счастье другого, но порой они бессмысленны, порой они просто разрушают, ничего не отдавая взамен. такова жизнь. и порой, стоит сказать, она действительно не имеет смысла.

***

оказавшись у чужого забора, полностью заросшего виноградными листьями, уилл долго не может взять себя в руки. все это кажется ему таким странным, таким сюрреалистичным, словно он до сих пор спит, и эта лоза, поднимающаяся от земли прямо к небу, эта дорожная пустошь, на которой не видно ни одной машины за долгие десятки километров, эта каменная плитка, выложенная явно не руками профессионала, добавляют его сердцу той уродливой тоски, от которой он пытался сбежать, когда уезжал, и которую преследовал, когда возвращался. человек всегда остается преданным своему сердцу; так и он, беспомощный и отчаянный, доведенный до ручки там и потерянный здесь, долго молчит, чувствуя под подошвой своего кроссовка камень, и думает. о том, как было раньше: как его ладонь согревала чужую, вечно холодную, и они проводили всю ночь, составляя новый сюжет для своей игры. майк писал историю, а уилл ее рисовал, и была в этом какая-то особенная, непонятная другим идиллия, был в этом какой-то тайный смысл, который они так и не смогли уловить. как позже, когда они стали старше, прикосновения рук исчезли, потому что теперь это могло значить слишком много, и уиллу приходилось довольствоваться неловкими, странными объятиями – раньше он долго не мог избавиться от ощущения, что майк делает это только ради соблюдения их традиции, но теперь он, наверное, понимает. теперь он смотрит на многие вещи иначе, но одно остается неизменным – он все еще скучает и всегда, всегда будет скучать. он вспоминает, как разрушил свой замок, и как вместе с ним было разрушено его детство. его маленькая, но красивая мечта – паладин и клирик, чародей и его верный, но глупый рыцарь. в конце концов, мудрецом в их партии всегда был уилл, но даже его мудрости не хватило для того, чтобы прекратить все это еще тогда. пластырь лучше отрывать, когда раны еще свежие, а он ждал, пока они покроются корочкой и начнут гноиться, встревоженные и раскрытые заново. это было тяжело – смотреть, как чужое счастье укрепляется твоей болью, но уилл всегда был жертвенником. с тех самых пор, как он пропал в том лесу, он перестал принадлежать самому себе. часть его навсегда осталась там, где-то внутри коллективного разума. часть его все еще кровоточила, и это не прекратилось даже тогда, когда он покинул хоукинс. может быть, ему было просто страшно, что однажды он потеряет контроль и причинит майку боль. может быть, ему было проще умереть немым, чем отвергнутым. может быть, в этом даже был смысл – уилл желал майку счастья, и если он был счастлив с джейн, что ж – он бы не стал мешать. иногда наши мечты остаются просто мечтами, и это нормально. иногда приходится потратить целую жизнь на то, чтобы с этим смириться. так что уилл просто стоит там, рядом с аккуратной калиткой, и молча смотрит: на пустой двор, лишенный всякой жизни, на почтовый ящик, поставленный, наверное, просто ради соблюдения негласного правила, на дом, кажущийся ему таким большим, таким неестественно правильным, что он начинает сомневаться в том, что приехал по правильному адресу. когда уилл был младше, он представлял все это совершенно иначе, но он был глупым и очень сильно не хотел отпускать то чувство и ту надежду, теплившуюся в его сердце уже слишком давно, чтобы считать ее чем-то отличным от него самого. наверное, он просто хотел, чтобы у них была своя квартира где-нибудь на краю города, может, маленькая, но зато – только их. наверное, он хотел, чтобы внутри было тепло и полно солнечного света, чтобы на подоконниках стояли горшки с цветами, а шторы были оливкового цвета. наверное, уилл просто не мог представить, что однажды они перестанут говорить. что однажды они разъедутся по разным городам и станут друг другу совсем чужими. об этом было так больно думать, но это стало его реальностью. отрицать это было глупо. наверное, даже глупее самого желания увидеть его теперь, когда их связывала только нить прошлого. но уилл байерс не боялся быть глупым – он боялся остаться в одиночестве, боялся встретиться с тем, от кого бежал, с кем боролся, чью тень до сих пор видит в отражении зеркала. иногда, когда в его квартире сбоит свет, он ловит себя на том, что у него сбивается дыхание. но это нормально – также нормально, как говорить, что причиной его кровотечений является давление. уилл теперь постоянно лжет. раньше ему не приходилось, потому что майк знал его, потому что он его понимал. поймет ли сейчас? для того, чтобы позвонить, уиллу пришлось отчаяться, пришлось запереться в ванной и сползти на холодный пол; пришлось перетерпеть то, что он называл сомнением, неуверенностью, неготовностью к чему-то большему, чему-то действительно значимому; пришлось стаскивать новое, начисто отполированное кольцо со своего пальца в комнате, которую он снял на день, и чувствовать себя самым настоящим предателем; пришлось узнавать новый номер майка через семью и друзей, не объясняя точных причин. наверное то, насколько напуганно он звучал, убедило их достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. и только потом – звонить. он не мог не попытаться. он не мог оставить все так, потому что где-то в глубине души, там, куда он так сильно старался не заглядывать, он этого не хотел. он не хотел этого статуса даже на словах, он не хотел обманывать и не хотел быть обманутым. то, что они не могли пожениться по-настоящему, ничего не меняло. в последний раз бросив взгляд на одинокий сад, уилл сделал шаг вперед, прямо к крыльцу, прямо к звонку, слишком гладкому, словно в него никогда не звонили. он простоял там с минуту, держа палец на аккуратной кнопке. нажать ее означало признать, что он всегда себе лгал. он лгал, когда говорил, что никогда не ненавидел и не завидовал джейн, потому что именно она стала той, кто получила майка; он лгал, когда клялся, что никогда не влюбится; он лгал, когда решил промолчать вместо того, чтобы сказать то, что было необходимо; он лгал себе с того момента, когда решил, что это пройдет. и тогда, в семнадцать лет, он тоже солгал, сказав, что это была просто влюбленность. чувство, которое он преодолел и пошел дальше. чувство, которое никогда не значило настолько много, чтобы говорить о нем вслух. конечно, он лгал. резкий, грубый звон прервал беспорядок, в котором находились его мысли, и уилл сделал шаг назад, чтобы его не ударило дверью. он чувствовал себя таким напуганным, таким маленьким, таким глупым, словно самостоятельно пришел на казнь. словно ему было необходимо услышать то, чего он не услышал тогда, чтобы его сердце окончательно разбилось. как будто было, что разбивать. когда майк открыл дверь и посмотрел на него, они оба молчали, пораженные, нервные. натянутыми струнами звенел воздух. уилл глубоко вдохнул, словно это могло спасти его от неминуемой смерти, и его губы, дрожащие и обкусанные, стали улыбкой. он всегда улыбался, когда смотрел на него, и даже теперь, когда перед ним стоял мужчина, в котором он едва ли мог узнать прежнего майка, это осталось неизменным. в конце концов, уилл узнал бы его всегда, везде, любым. это было аксиомой. то, что нерушимо, не стирается временем, и теперь, глядя на него, уилл снова почувствовал то, что пытался подавить, забыть, принять. ему стало так светло, так легко – пальцы покалывало, как на первом свидании, и он стоял перед ним, ожидая и сам не понимая, чего именно. ему так хотелось его обнять, так хотелось снова почувствовать, каково это – пропускать сквозь пальцы его волосы, ощущать их плотность и жесткость, а потом долго их рисовать. ему так хотелось сжаться в маленький ком, превратиться в луч света или снежинку, и раствориться в аккуратном уголке его ключиц. ему хотелось, правда, хотелось, но уилл, как и всегда, себя сдержал. он просто улыбался, неловко стоя на его пороге, и в этом молчании было куда больше слов, чем могло быть в простом «привет». майк, конечно, смотрел в ответ. он оказался нем, оказался восковой статуей, поднесенной к разожженному костру, и теперь он таял и плавился, словно между ними не было той огромной пропасти, той преграды, той стены. уилл ничуть не изменился: он остался собой – мальчишкой, которому было подвластно солнце, ребенком с забавной стрижкой и глазами, которые всегда напоминали майку о цветущих лесах и тепле июльских вечеров. посмотрев на него однажды, невозможно было отвести взгляд – таким красивым он был. таким светлым. уилл всегда дополнял его, был его недостающей деталью, его пазлом, и теперь майк почувствовал это как никогда сильно. словно в дом вернулся его настоящий владелец. словно теперь, когда он был здесь, все наконец стало правильно. так, и должно было быть. ему нужно было что-то сделать: пригласить его войти, рассказать ему о том, как сильно он по нему скучал, обнять его, так, как он не смог сделать раньше, но майк молчал, вглядываясь в ямочки на его щеках. он так сильно скорбел по живому, что теперь, когда уилл оказался на его пороге, майку было необходимо время. но у него его не было – каждая секунда теперь, кажется, была на счету. первым заговорил уилл, и его голос, изменившийся за это время, прозвучал внутри его головы практически колокольчиком. сигнальной ракетой, которая требовала от него действия. майк очертил взглядом повязку на его глазу, и на мгновение ему стало больно. он никогда об этом не забывал. он не забывал о той жертве, которую уиллу пришлось принести ради их общего спасения, и не забывал о том, что даже после этого он не смог обрести счастье. уилл, кажется, просто застрял в своей петле, уже не мертвый, но и не живой – по крайней мере, не до конца. майк никогда не знал, чего он хотел на самом деле, он просто так думал, и эта мысль, это горькое осознание, преследовало его с тех самых пор. уилл байерс пожертвовал своим глазом. а чем пожертвовал он? что он, майк уиллер, отдал взамен? прощание, которое стало для них последним? обещание, которое он не смог сдержать? это было несправедливо, уилл этого не заслуживал, и майк об этом знал. поэтому он так удивился, поэтому он себе не поверил, когда он ему позвонил. стоило догадаться – уилл всегда его прощал, уилл всегда возвращался к нему, неважно, сколько прошло лет. он был бумерангом, заброшенным глубоко в лес; все думали, что он застрянет в кронах деревьев, но он вернулся – и оставил на лбу синяк. а в сердце – бесконечную, невосполнимую пустоту. — ты носишь очки. как забавно – они до сих пор не взяли за привычку здороваться. был ли в этом смысл, если все эти формальности всегда были лишь предлогом? майк почувствовал себя так неловко, почувствовал себя маленьким мальчишкой, словно его только что отчитали, но уиллу, кажется, было смешно, поэтому он заулыбался ему в ответ. криво и приподняв брови, но заулыбался. — я ношу очки. это что, так странно? теперь, кажется, смутился уже уилл – он на мгновение отвел взгляд, но спустя пару секунд его глаз вернулся к аккуратным, широким окулярам. ему было так сложно представить майка в очках – но вот он, стоит перед ним, всего в нескольких сантиметрах от касания, и смотрит на него так, словно все это время, все эти несколько лет, ждал только его. уилл был очень самонадеянным, но, конечно, еще больше в нем было этого иррационального желания быть рядом, этой потребности говорить, словно без этого он захлебнется, завянет, как оставленный в квартире одинокий цветок. странно, что это до сих пор не произошло. странно, что он смог продержаться так долго – раньше, в леноре, он не мог прожить и дня без мысли о том, чтобы бросить все и вернуться. наверное, тогда его сдержало только понимание того, что майк его не ждал. в конце концов, он оказался прав. пускай и наполовину. — нет, это… забавно. я просто-.. я так давно тебя не видел, что, кажется, совсем не могу в это поверить. ты изменился. уилл неловко потоптался рядом с порогом, и тогда майк взглянул на него как-то иначе, теми глазами, которыми он смотрел на него еще тогда, в больнице. уилл не любил вспоминать то время, не любил ощущение проводов, накрывающих его голову сетью, но тогда майку не было страшно его трогать, а ему не было от этого больно. когда соприкасаются две звезды, одна из них обязательно разрушается; так и он, оставленный где-то в той комнате и окруженный пищащими аппаратами, впервые почувствовал, как в желудке скребутся когти. впоследствии их заменили бабочки, которых он какое-то время считал хорошими. до тех пор, пока они не сожрали внутри него все, кроме сердца. и то оставили, кажется, из жалости. они ведь знали, что ничего не выйдет, и просто ждали своего часа. майк рвано вздохнул. может, это действительно показалось ему забавным – то, как раньше они могли говорить часами, и как теперь годами молчат. случается ли так со всеми? неужели каждый человек на земле хоть раз испытывал эту горечь, этот привкус копоти от сожженного леса на языке – когда человек, раньше бывший для тебя всем, со временем становится тебе чужим? это трагедия, достойная данте. жаль, что у майка и подавно не было такого таланта. все, что он мог, это писать о нем – сохранять его в образах, в линиях, из которых состоял его почерк, впечатывать память о нем настолько глубоко в страницы и переплеты, насколько он только мог. клирика не звали по имени, но в этом не было необходимости – авторская рука не требовала конкретики, а читателям она была не нужна. зато там, в своих историях, майк мог сказать и сделать все, чего не смог и, наверное, уже никогда не сможет. забавно то, что как только уилл перестал находиться с ним рядом, майк понял, насколько сильно он в нем нуждался. и насколько будет нуждаться впредь. — а ты – нет. то есть, ты очень хорошо выглядишь, просто… ладно, неважно. заходи. у меня тут не очень живописно, да? как хорошо, что ему хватило ума себя остановить, и как плохо, что уилл не попросил его продолжить – это было так обидно, как будто у него отобрали конфету. возможность впервые за несколько лет побыть самим собой: жутко неловким, резковатым, нервным. листом бумаги, сложенным в треугольник: это не было самолетиком, но все равно резало пальцы. иногда доставало глубже – словами. майк всегда таким был, или только тогда, когда это касалось его? раньше он не задавал себе этот вопрос. наверное, зря. он отошел от двери, испытывая смесь восторга и ужаса: его дом не был идеальным, он был пустым и тихим, как будто внутри него кто-то умер, и все вокруг него, – серые стены, маленькие зеркала, чайник с накипью, духовка, которой он почти никогда не пользуется и старенькое радио, которое он забрал от родителей, – сговорившись, непрестанно скорбело. может быть, умер он сам, и то, что сейчас говорило с уиллом, было лишь искаженным воспоминанием. обрывками газет, собранными воедино, старыми фотографиями, на которых он никогда не улыбался. эта традиция прошла с ним сквозь года, но сейчас майк хотел попытаться – хотя бы ради него. уилл всегда очень сильно за него переживал. майк не хочет добавлять ему лишний для этого повод. уилл прошел вперед и замер где-то в пороге, остановившись, чтобы вздернуть голову вверх. он взглянул на люстру, довольно неприметную, чтобы заострять на ней внимание, на гардероб, приоткрытый и весьма внушительный для человека, у которого практически не было одежды, на коридор, длинный и продолговатый, уходящий куда-то вдаль, к спальне. казалось, будто он никогда не закончится – уведет слишком далеко, чтобы найти путь обратно, и оставит внутри дома узником. стены растягивались, как корни или лианы, и из-за этого все здание ходило ходуном. это было странное, непривычное ощущение. уиллу пришлось проморгаться, сбросить с плеч куртку, осторожно вылезти из обуви, чтобы почувствовать себя заземленным. он всегда чувствовал себя в безопасности рядом с майком, но чувствовал ли майк безопасность здесь? было ли это, в действительности, его домом, или он хотел бы отсюда уехать? на него это было похоже. майк уиллер, которого он знал, никогда не терпел клеток. дом его родителей был клеткой, лаборатория была клеткой, клеткой была изнанка. но теперь, когда все это осталось позади, выбрал ли он альтернативу, или самостоятельно загнал себя внутрь? уиллу очень хотелось прикоснуться к его щеке – бледной и покрытой аккуратными, мелкими веснушками. хотелось почувствовать теплоту его кожи, убедиться в том, что майк до сих пор жив. он не мог быть таким красивым. это было несправедливо. уилл поймал себя на мысли, что не хочет отсюда уходить. — так что… как дела? ты говорил, что читал мою книгу, но совсем ничего не сказал о себе. ты все еще рисуешь? майк замялся, пригласив уилла следовать за собой аккуратным жестом руки. он не хотел говорить об этом вслух, но все равно беспокоился: все знали, как уиллу нравится творить, и тогда, в тот самый день, когда он плакал навзрыд и цеплялся за его рубашку, насквозь пропитавшуюся его кровью, майк подумал об этом впервые, и с тех пор никогда не переставал. сложно о таком забыть. сложно выбросить из головы боль, которую не чувствуешь и не можешь разделить. смог ли он снова рисовать? смог ли он стать собой, или тот уилл, которого он знал, исчез вместе с тем, как он перестал ему звонить? майк не сказал об этом вслух, но уилл все равно его понял. это было привычным для них раскладом, не требующим объяснения: они слишком хорошо друг друга знали, чтобы говорить прямо, и всегда оставались единственными, кому были не нужны слова. по крайней мере, так было раньше. майк надеялся, что будет и теперь – он никогда себе в этом не признавался, но это было чем-то дороже признаний, поцелуев, чего-то материального и живого. это было связью между душами – а их непросто разменять на монету. уилл улыбнулся, мягко и печально. его кивок освободил плечи майка от груза, от маленького клочка вины. он поставил чайник, включил маленький ночник, который как-то передавала ему нэнси с остальными вещами, которые, как она считала, были ему необходимы. светящаяся теплым оранжевым ракета выглядела непривычно комично на фоне тусклости его стен, зато лицо уилла, освещенное ей, стало еще ярче. майк мог позволить себе смотреть, потому что теперь они были одни. — все хорошо. сначала было тяжело, я не мог привыкнуть, что, ну… вижу только с одной стороны, и поэтому все мои картины получались смазанными и кривыми, но потом я свыкся, и мне стало легче. это как играть на пианино одной рукой – сложно, но осуществимо, если достаточно сильно хотеть. он рассмеялся, рассеянно рисуя круги кончиком пальца на поверхности деревянного стола. уиллу всегда было слишком сложно признаться, что ему до сих пор больно – он не сделал этого и теперь, может, слишком смущенный, а может просто не желающий беспокоить. майк кивнул, ожидая, когда он закончит – перебивать его теперь казалось ему настоящим преступлением, сравнимым, наверное, с чем-то вроде убийства. он слушал его с тем трепетом, с которым когда-то вновь обнял его после его похорон, и боялся потеряться в словах. майк уиллер был писателем, но теперь не мог связать даже одного предложения – было ли это странно? было ли неправильно? ему было все равно. любая ошибка стоила того, чтобы увидеть его снова. любое неосторожное слово стоило возможности вновь с ним заговорить. майк боялся лишь одного: что теперь не сможет отпустить. увяжется за ним, как бездомный пес, и последует до самого края света. он бы этого хотел. но не факт, что хотел бы уилл. — в колледже все хвалят мои работы. они говорят, что у меня талант. ты тоже так говорил, я помню. майк смотрит на него, и мягкость на его лице сменяется растерянностью. его не оставляет чувство, что уилл ведет к чему-то плохому, чему-то, что поставит между ними точку. он не сможет этого пережить. а если и сможет, никогда себя не простит. — я считаю так до сих пор. упрямо, четко – уилл не может сомневаться в своих рисунках до тех пор, пока жив майк. точно также он не может сомневаться в себе – раньше майк был слишком напуган, чтобы поднять за него щит, но теперь он сделает это по первому его приказу. он должен был сделать это еще очень, очень давно. горечь прошлого в том, что его невозможно исправить. сладость будущего – в том, что на него можно повлиять. уилл прекращает водить рукой по столу. он замирает, будто пытается собраться с силами. сказать то, ради чего он сюда приехал, и, во имя господа, майк действительно начинает по-детски сжимать в кулаке клочок своего свитера. — у меня есть парень. он очень милый, правда. иногда он приносит в нашу квартиру цветы, или готовит ужин, или забирает меня с учебы… когда я только приехал, я никак не мог освоиться. ну, знаешь, обстановка, люди, культура. он меня со всем познакомил. это было приятно. в комнате дрожит тишина: она трещит вскипающим чайником, она шелестит порывами ветра, пробивающимися сквозь окно, она застывает в грудной клетки острой, пронизывающей все тело болью. майк сжимает кулаки, теряется в своих взглядах, отворачивается, чтобы снять чайник с плиты. керамика, за которую он хватается без полотенца, обжигает ему пальцы, но он этого практически не чувствует. он ведь должен быть счастлив. он должен быть за него рад, но то, что дробит его легкие напополам, сложно назвать чем-то светлым. это не ревность – ревность жестока и обжигающа, она заставляет идти на зло. это не разочарование – оно не заставляет кусать губы, не заставляет наклонять голову, чтобы хотя бы на пару секунд задержать взгляд на чем-то твердом и осязаемом, не заставляет выдыхать рвано и раненно, как будто внутри застряла стрела. вытаскивать ее нет сил. вытаскивать ее просто не хочется. наверное, так ощущается абсолютная безнадежность. осознание проигрыша, когда сражаться оказывается уже слишком поздно. наверное, так чувствуют себя люди, навсегда потерявшие то, что могли бы сохранить, если бы не были так глупы. майк поднимает голову, игнорируя сползающие вниз очки, и медленно открывает ящик над плитой, чтобы вытащить оттуда кружки. ему хочется отключиться, чтобы ненадолго обо всем забыть – об уилле, у которого есть парень, об уилле, который сидит на его кухне и выглядит таким красивым, что это начинает казаться ему смешным, об уилле, который приехал к нему только ради того, чтобы сказать, что все кончено. а что, что – кончено? майк злится, но не на уилла, а на себя. он сам в этом виноват. он сам решил его отпустить, позволить ему уйти, позволить ему завести отношения и двигаться дальше без него. уилл наверняка пытался ему звонить, уилл ему писал, а майк никогда не отвечал – неужели так поступают лучшие друзья? неужели так поступают люди, которые больше всего боятся остаться позади? майк не может отговорить себя от этого жеста, от этой непроизвольной грубости, резкости, которая делает все только хуже. он ставит две чашки на стол и молча садится рядом. он не может решить, что хочет сказать, потому, как обычно, говорит глупость. — зачем ты приехал, уилл? кажется, уилла это задевает, заставляет нахмуриться, посмотреть на майка взглядом, полным искреннего, неприкрытого непонимания. он не притрагивается к своей кружке, потому что в горле тут же встает вязкий ком. уилл не разочарован, нет – уилл правда не может понять, что происходит у него в голове. почему майк всегда ведет себя так, когда дело касается его. почему майк, сознательно или нет, всегда остается зол на его счастье. он ведь тоже может разозлиться, он тоже может быть грубым – но уилл не хочет так поступать. майк тысячу раз делал ему больно, но это ничего не меняло. это не меняло потока его нервов, его артерий, его слов. уилл ненавидел себя за то, как просто его прощал. за то, как сильно его любил. — почему я приехал? майк, что происходит? майк прислонил ладони к своим щекам и резким, неаккуратным движением провел ими до самых век. он вздохнул, но не смог унять бурю в сердце – как будто это вообще когда либо было возможно. как будто он мог успокоиться, зная, что все потерял. майкл уиллер всегда был таким. он делал свои проблемы всеобщими. он злился, потому что был очень напуган. он говорил гадости, а потом чувствовал себя виноватым. он был нервным, постоянно протестующим ребенком, но вырос в мужчину, который вел себя так, будто ему все равно. как будто он разучился плакать, или просто не чувствовал себя достаточно несчастным, достаточно жалким, чтобы это делать. людям было необязательно знать о том, как часто он задыхался на полу у себя в ванной, как часто на самом деле боялся. паладин должен был быть храбрым – и майк старался, правда старался, но притворялся он также плохо, как пытался скрыть злость. ему было плохо. и теперь он сделает плохо уиллу. отвратительно, отвратительно, отвратительно. — что происходит? ты мне скажи! я так долго тебя не видел, я так тебя ждал, и первое, о чем ты мне говоришь – о каком-то парне? майку пришлось встать, чтобы не задеть кружки с чаем, чтобы почувствовать под ногами землю. он не смотрел уиллу в лицо, то ли из боязни увидеть там разочарование, то ли из нежелания все усугублять. но он знал, на инстинктивном, привычном ему уровне, что уилл злится или, по крайней мере, разочарован. это было хуже, чем если бы он просто ударил его по лицу. он мог просто раздавить его грудную клетку, просунуть туда ладони и вырвать сердце. майк знал, что оно там было, потому что чувствовал, как громко оно стучит у него в ушах. уилл поднялся следом. его лицо, обычно светлое и розоватое, исказилось чем-то, напоминающим злость. он давно не чувствовал себя таким – разбитым, раненным, уязвимым. это было несправедливо. почему тот, с кем он должен был чувствовать себя в безопасности, теперь действовал на него так? — не о каком-то парне, майкл. мы вместе уже два года. а в чем проблема? я думал, что тогда мы все решили. мы друзья, я уезжаю, пишу тебе и не получаю ответа. я звоню на неработающий номер, я жду хоть чего-то, хоть какого-то знака, что тебе не все равно, но ты молчишь. а теперь я приезжаю к тебе, и ты обвиняешь меня в том, что я счастлив. неужели тебе от этого так обидно? ты думаешь, что я этого не заслуживаю? уилл оборвал себя, когда майк снова на него посмотрел – отчаянно, виновато, так, словно готов был расплакаться. ему стало так стыдно, так больно, но он не стал извиняться – ему не пришлось бы говорить ничего из этого, ему не пришлось бы приезжать, если бы все случилось иначе. если бы они делили квартиру. если бы не было никакого парня и никакого другого города. если бы не было этой колючей, старой боли, приросшей к нему, ставшей ему второй кожей. уилл не заметил, как по его щеке скатилась слеза, не заметил, как изменилось лицо майка. он подумал о том, что все действительно закончилось там, и эта мысль ударила его сильнее, чем должна была. сильнее, чем он ожидал. уилл сжал свою левую руку в кулак. кольцо выглядело на его пальце так уродливо и неправильно, но теперь в его сердце не осталось совсем никакой надежды. но, в конце концов, он приехал сюда ради того, чтобы это сказать. конечно, он надеялся, что останется. конечно, он надеялся, что все наконец изменится. но уильям байерс всегда был глупцом, и всегда был мальчиком с золотым сердцем. дело в том, что даже золото иногда покрывается ржавчиной. — он сделал мне предложение, майк. его шепот разрезает пространство надвое. кажется слишком громким, слишком болезненным, слишком неправильным. кажется чем-то, чего не должно было прозвучать вовсе: как голос, зовущий тебя по имени, когда сон еще не до конца рассеялся, и ты слышишь, как он просачивается в реальность. гладит по влажной щеке, проводит пальцами по дрожащим ресницам, доставляет ложное чувство комфорта, потому что потом пальцы становятся когтями. потом они хватают тебя за горло и держат до тех пор, пока ты не начнешь задыхаться. пока твои глаза не закатятся, а ладони не перестанут пытаться ослабить хватку. пока ты не сдашься, осознав, что выхода нет. да, майк чувствует себя во сне. в кошмаре, из которого, увы, больше нет выхода, а он, маленький и одинокий, стоит там, посреди зеленого поля, и пытается закричать, но голоса нет, как нет теперь и слов. его рот открывается, но он остается нем, как рыба, выброшенная на берег, и все, что ему остается – сипло втягивать в легкие воздух, ставший в один миг ядовитым. майк смотрит на уилла, пытается найти в его выражении лица, в его жестах, в его тоне хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, но у него не получается. он молчит, ожидая, когда все это закончится. когда он сможет проснуться. но ничего не заканчивается, потому что уилл продолжает. — я приехал, потому что хотел рассказать это тебе лично. потому что мы лучшие друзья, по крайней мере, мы ими были, и я всегда думал, я всегда надеялся, что ты будешь на моей стороне. но я совсем перестал тебя понимать, майк. сначала ты обнимаешь меня, а потом даже не можешь коснуться моего плеча. сначала ты обещаешь мне, что будешь звонить, а потом мы не говорим несколько лет. и теперь… теперь я приезжаю к тебе, а ты, кажется, совсем этому не рад. мне очень жаль, что я был таким глупым. зря я все это затеял. голос уилла дрожит, пока он продолжает говорить. он говорит, говорит и говорит до тех пор, пока в его груди не перестает хватать воздуха. так вот как это ощущается – потерять все, к чему стремился? осознать, что в тебе больше не нуждаются, что, возможно, никогда не нуждались. уилл невольно вспоминает робин. они с ней до сих пор иногда встречаются, и она рассказывает ему, что происходит у нее в жизни. она часами говорит о вики, она упоминает ее улыбку, ее забавные, большие и очень красивые глаза. она воркует о работе, о фильмах, которые они с ней смотрят по выходным, о ее теплых ладонях и платье, которое она для нее купила. уилл чувствует, что она счастлива – но не может найти того же в себе. может, смог бы тогда, когда она рассказывала ему о касаниях, взглядах, и снежках, ставших лавиной. робин была права, вот только она не упомянула о том, что лавина может его уничтожить. уилл ее не винит. просто она не знала, что все это время это был майк. который порывается его коснуться, но останавливает себя, когда видит, что уилл закрывает плечо рукой. наверное, сейчас он сделал бы только хуже. — ты помнишь ту картину, майк? которую я дарил тебе, когда ты приезжал в ленору? я сказал, что ее заказала джейн. я сказал, что она попросила меня передать тебе все те слова, что я сказал тогда. о том, что ты – ее щит и ее сердце, и о том, что она в тебе нуждается. я солгал. теперь майк на него смотрит, и на его лице, подобно маку, расцветает непонимание вместе со старой, уродливой скорбью. им всем было тяжело вспоминать джейн – ее утрата была сравнима потере легкого, чего-то невероятного важного, чего-то, без чего жизнь больше никогда не смогла бы стать полной. уилл до сих пор посвящает ей свои картины, уилл до сих пор о ней говорит. так, словно она до сих пор жива – его чудесная сестра-близняшка. жизнь обошлась с ней несправедливо жестоко, и она умерла, так и не узнав, каково это – чувствовать себя в безопасности. обрести свое место в мире. мысль об этом будет преследовать уилла вечно. майк подходит к нему ближе, и его ладонь, горячая и немного влажная, настойчиво касается его плеча. требует, чтобы уилл посмотрел, и уилл смотрит – сквозь тонкую паутинку слез, сквозь нежелание встречаться с действительностью. но, возможно, они больше никогда не увидятся, так что он должен это сказать. — уилл, я… я не понимаю. то есть все те слова не были правдой? почему ты солгал мне? какой же он глупый. уилл смеется, но в его смехе нет той искренности и того тепла – только отчаяние, смешанное с печалью. они акварельными красками заливают его лицо и скатываются дальше, пачкая кофту. он весь становится синим, желтым, зеленым. он обращается в тот страх, который прятал внутри все эти годы. он обращается в настоящего себя – маленького мальчика, потерявшегося в лесу, и так никогда и не найденного. по нему скорбят люди. на его гроб кладут алые букеты гвоздики. его мама плачет. его брат не может на это смотреть. весь город на мгновение затихает, но потом жизнь продолжается – просто без него. он будет призраком, живущим в глубине того леса. он будет мальчиком, для которого все закончилось там. он не станет взрослым, он не выпустится из школы, и, что самое главное, он не будет стоять перед майком уиллером, сжимая в руке кольцо, и плакать. как же это отвратительно. — я не лгал, когда говорил о том, что ты – сердце. все эти слова были правдой, просто… они были не от джейн. их сказал я, и я имел это ввиду, правда. но тогда мне было очень страшно, и я думал, что ты меня не поймешь. я не хотел разрушать то, что было у вас. а теперь ее… ее нет, и у меня не осталось причин это скрывать. я не жду, что ты меня поймешь. просто я не хочу расставаться, зная, что так и не сказал тебе правду. уилл закрыл глаз ладонью. он наклонил голову вниз, и его плечи, сгорбившиеся и дрожащие, затряслись еще сильнее. он не пытался уйти от прикосновения, он не пытался что-то добавить, оправдаться или заставить себя солгать – он просто стоял там, в нескольких сантиметрах от майка, и плакал. все то, что ему приходилось переносить в одиночку, теперь вырвалось наружу: долгие годы сожалений, вины, ненависти и боли, отвратительная зависть и память, которую не получалось вытравить даже спичками, выливались из его груди водопадами, и он больше не пытался себя сдержать. уилл чувствовал, как рука майка плавно перетекает на его спину, как он прижимает его ближе, прямо к груди, как его горький плач тухнет в ткани чужого свитера. он чувствовал, как оглушительно громко бьется его собственное сердце, и ничего, совсем ничего не мог с этим сделать. это невозможно было остановить и невыносимо было терпеть. ладонь майка рисовала на его спине аккуратные, ровные круги, но уилл чувствовал, как она дрожит. ощутить его прикосновение теперь казалось для него последним якорем, лунной дорожкой в мутном озере, и уилл хватался за него так сильно, словно в любую секунду он мог просто исчезнуть. испариться и заставить его проснуться. так уже было раньше. уилл ненавидел эти сны, потому что кошмары были пережитком прошлого, а это – чем-то, что он мог получить, но так и не сумел. лианы, сжимающиеся вокруг его горла, были лучше, чем ласковые руки, которые гладили его лицо, и чем грудь, вздымающаяся в унисон с его собственной. эта нежность была такой неправильной, но уилл цеплялся за нее, как дворовая кошка, отвыкшая от человеческой ласки. ему было горько. он был напуган. голос майка прозвучал прямо над его ухом, и уилл, сам того не осознавая, прижался к нему ближе. он так сильно боялся сейчас его отпускать. он так сильно не хотел, чтобы это заканчивалось. — почему ты не сказал мне раньше? вопрос, который майк ему задал, был таким наивным. таким по-детски расстроенным, словно это причиняло ему точно такую же боль. его голос хрипел и рассыпался на слоги, но майк не переставал прижимать его к себе до тех пор, пока уилл сам не захотел отстраниться. ему нужен был этот момент одиночества, чтобы сделать вдох, чтобы найти в себе силы объяснить ему то, что он не смог объяснить даже себе самому. теперь их снова разделял один метр. преступно большое расстояние, если считать в прожитых годах. — потому что у тебя была джейн. потому что мне было страшно. потому что мир буквально рушился у нас на глазах, и я просто не мог найти в себе силы для того, чтобы это произнести. тогда, на радио, когда я сказал, что влюбился, я имел ввиду тебя. может быть, я просто надеялся, что ты поймешь, что ты спросишь, но ты не спросил, и… уиллу пришлось прерваться, дотянуться руками до чашки с давно остывшим чаем и сделать глоток. слова застревали у него в горле, но отказывались идти дальше – они оставались внутри и заставляли его задыхаться, когда он пытался связать из них целое предложение. но отступать было некуда и незачем. то, что было начало, должно быть завершено. то, что столько лет сидело внутри его организма опухолью, должно было его убить. таков был закон. сильный пожирает слабого. — а потом я уехал, и моя жизнь начала меняться. я встретил много новых людей, я поступил в колледж, я обустроил квартиру, я даже нашел отношения, но я всегда знал, что все это неправильно. это не было тем, чего я хотел, потому что там не было тебя. я пытался не думать об этом, я пытался, я правда пытался тебя забыть, потому что ты не отвечал мне, и, очевидно, это было очень глупо, но… майк, я не смог. и когда он дал мне это кольцо, хотя мы все равно не могли по-настоящему пожениться, я не смог сказать ему «да», потому что подумал о тебе. я просто… я просто не смог, и я чувствую себя таким виноватым, потому что ты никогда не любил меня так, как люблю тебя я, и в конце концов все это просто не имело никакого смысла. уилл услышал, как майк всхлипывает, и тогда он наконец смог поднять на него взгляд. его лицо выглядело так неправильно, так болезненно, как будто ему только что сообщили о смерти кого-то из его близких. майк так редко позволял себе плакать, он внушил себе мысль, что должен быть сильным, и это убеждение прицепилось к нему паразитом, медленно разрушающим его изнутри. но теперь он по-настоящему плакал, и уилл знал, что никогда не сможет себя за это простить. он знал, что его глаза, влажные и полные алого, будут преследовать его в кошмарах. но он должен, должен был это сказать. уилл сделал шаг вперед, аккуратно и боязливо, словно не знал, чего ожидать – пощечины или ласки. теперь плакали они оба, молча собирая по осколкам все то, что однажды успели потерять. уилл был готов бросить все на свете, уилл был готов остаться или уехать на другой конец света, если бы ему только сказали, если бы пообещали, что он нужен. если бы майк произнес то, что он так сильно хотел от него услышать. это было негласным правилом: они всегда следовали друг за другом, что бы ни случилось. они всегда друг друга оберегали. теперь, когда правда была раскрыта, исхода было всего два. да или нет. уйти или остаться. бросить или рвануть вперед. иногда судьба бывает милостива, иногда она ранит. но неужели, неужели он недостаточно много терпел? неужели он и правда не заслуживает счастья? уилл сделал еще один шаг вперед, и воздух, который все это время тлел у него в груди, вырвался наружу его последним словом. это не было просьбой. это была молитва, преклонение колена перед своей судьбой. — я просто… если бы ты… если бы ты только сказал мне, что… вдох застревает где-то в груди, неполный и сломанный. застревает рваной раной и словами, которые нужно было сказать еще очень, очень давно. о которых нужно было попросить. но уилл никогда ничего не просил – он всегда считал, что не будет достоин. всегда считал, что без него будет лучше. по его щеке скатилась еще одна одинокая, холодная слеза. она проследовала до подбородка, разрезая кожу, и упала вниз, смешавшись с его дрожащей грудью, проникая в нее оружием, вернувшимся к своему владельцу. тишина, повисшая между ними, была губительна, и с каждой проходящей секундой ему становилось все страшнее. уилл ждал от майка ответа – теперь любого. он ждал возможности уйти или шанса остаться. он ждал короткой фразы, из которой могла бы вырасти вишня; которая могла бы склеить его рану, могла бы заставить его, наконец, перестать себя винить. цветы, распускающиеся после того, когда сходит первый снег, всегда самые красивые, но у людей они, почему-то, ассоциируются со смертью. наверное, в этом есть смысл. наверное, теперь, когда гильотина зависла над его головой, любая мелочь будет наполнена им доверху. исполнить его последнее желание – вот, чего он мог бы потребовать, вот, о чем он мог бы взмолиться. но уилл был совсем другим. он никогда ничего не требовал. он никогда ни о чем не просил. майк молчал слишком долго. майк вцепился в рукава своего свитера, и совсем не заметил, как его очки улетели куда-то на пол. он смотрел на уилла, и его губы дрожали, красные и обкусанные, как яблоки по весне. майку было страшно, но слова, которые он так долго боялся произносить даже у себя в голове, прозвучали так легко, словно ему не потребовалось несколько лет, чтобы просто признаться в них самому себе. в один миг все встало на свои места. паладин стоял плечом к плечу со своим колдуном, и теперь они держали друг друга за руки. майк готов был поклясться, что не было на свете ощущения лучше, чем это. — я люблю тебя. твердость, запечатленная в письменах. нежность, растаявшая в наэлектризованном воздухе. сожаление, которым были пропитаны все эти годы, вырвалось наружу вместе с ладонями, спрятавшими за собой, как за крепостью, дрожащие губы. майк смотрел на него так, словно уже потерял. когда-то давно, на радиобашне, когда им было по семнадцать. когда ему было слишком страшно, когда он решил выпустить из рук то единственное, за что держался все эти годы. когда он выбрал отступить, даже не попытавшись. когда страх победил смелость. но майк был сердцем. они оба это знали, и теперь оно билось так быстро, словно хотело разорвать грудь и упасть к его ногам. к ногам единственного мальчика, которого он всегда защищал, и к ногам единственного мужчины, перед которым он не боялся быть слабым. тишина, повисшая между ними, нарушалась только тихими, почти неслышными всхлипами – только воем где-то внутри, скрежетом когтей и стуком пульса в висках. уилл сделал шаг назад, словно не поверил в то, что услышал. майк потянулся за ним инстинктивно, как магнит, как луна, как паладин – их дороги всегда соединялись, их судьбы соприкасались друг с другом, как пазлы, как что-то нерушимое, что-то, не требующее доказательств. клирик и паладин. король и королева. храбрость и мудрость. — я люблю тебя, я люблю тебя, пожалуйста, поверь мне, пожалуйста. слова, произнесенные быстрым, заполошным шепотом, прогремели в комнате громом. майк протянул руки вперед в немой мольбе, словно клялся, словно без этого ничего не имело смысла, и уилл схватился за них, как утопающий хватается за спасательный круг. он отвел взгляд, зацепился изумрудным зрачком за пол – он ничего не видел, только чувствовал, как тяжело становится дышать, как мокнет его свитер. ему не было страшно. просто было очень, очень больно. — почему ты так со мной поступаешь? почему ты так жесток? он произнес это на выдохе, отчаянно и пронзительно, и эти слова, вырванные из груди силой, показались ему пулей, которую вытаскивают из тела руками. она успела прижиться внутри, она стала частью организма, частью жизни, и та боль, которую она приносила, перестала быть чем-то новым. а теперь ее нет, теперь на ее месте звенит пустота, теперь оттуда хлещет кровь, и уилл не знает, правда не знает, как с этим жить. в его словах нет обиды. только горечь, только освобождение, которого он никогда не ждал. он чувствует, как подкашиваются его ноги, как ему становится все тяжелее дышать. он чувствует, как майк обнимает его, как он его держит, как они вместе оказываются сидящими на полу. уилл чувствует тепло его шеи, когда утыкается туда лицом. он плачет безутешно и громко, словно наконец позволил себе почувствовать, признать, поверить – словно оковы, которые он носил все это время, наконец были разрушены. майк гладит его по спине, его руки касаются его волос, его щек, мокрых и покрытых румянцем, так, словно он держит в руках сокровище. словно ему больше ничего не нужно – только он. только это мгновение, только чувство, которому он больше не боится дать название. в конце концов, он всегда его любил. с тех пор, как они впервые познакомились в детском саду. просто раньше он не был храбрым. — прости меня, пожалуйста, прости, мне было так страшно, я так боялся тебя потерять, признаться себе в этом, а потом ты уехал, и я не мог об этом забыть. я не мог спать, не мог есть, каждый раз я возвращался к тебе, писал письма, которые не мог отправить. а теперь ты приезжаешь и говоришь мне про это кольцо, и… я не мог, я просто не мог еще раз тебя потерять, потому что я так сильно люблю тебя, так сильно люблю… уилл захлебнулся собственными словами, уилл остался совершенно беспомощным – он все плакал, он терялся в его касаниях, и цепи, которые сковывали его грудь, обрушились вниз одна за другой. ему вдруг стало так легко, так свободно, так светло, и он потерялся в этом чувстве. он никогда не ощущал ничего подобного раньше, он никогда не думал, что однажды это произойдет. в один миг все остальное перестало иметь значение – его кольцо, его квартира, его странная, неполная жизнь. он вцепился руками в глупый, совершенно некрасивый свитер майка, и просто остался с ним. без вопросов, без договоренностей, без слов – они оба знали, в чем нуждались, они оба знали, что больше не отпустят друг друга, и эта молчаливая истина стала для них новой реальностью. — я тоже тебя люблю. если бы… если бы ты знал, как давно… их объятие напоминало о том отчаянии, с которым змеи вонзают в кожу клыки, с которым люди наблюдают за тем, как их город оказывается погребен под руинами, с которым они скорбят – но не по тому, что однажды потеряли, а по тому, сколько времени могли уберечь. время – очень тонкая материя, она творит историю, она сплетает вместе все человеческие жизни, и все же она хрупка. потерять воспоминание значит лишиться руки, легкого, сердца – это не то же самое, что деньги. любая валюта в мире заменима, кроме времени. его невозможно вернуть, невозможно обернуть вспять. и теперь они скорбят, теперь они оплакивают те мгновения, в которых они могли бы быть счастливы, но не стали. теперь они видят это как никогда ясно: на пустой лужайке распускается цветок, который позже превращается в целый сад. яблони проникают корнями в почву, и их цветение по весне напоминает им о доме. они перекрашивают обои в другой цвет, создают из мертвого живое, движущееся, особенное. они покупают красивые занавески за полцены и вешают их на кухню. щелканье печатной машинки сопровождается мазками по мольберту кисти. подвал перестает напоминать призрака прошедших лет, наполненный материалами для рисования и коробками из под настольных игр. уилл такой красивый в белом костюме. майк держит его за руку. они счастливы – и все снова имеет смысл. они видят это так ясно, что на мгновение становится больно. уилл поворачивает голову и дрожащими пальцами хватается за кольцо. он не вернется в нью-йорк. его помолвка будет похоронена в их саду. искусственный камень бьется о пол, металл звенит и плачет, когда закатывается под стол. уилл не испытывает жалости, не испытывает стыда – ему так свободно, так хорошо. майк прослеживает украшение взглядом, и в его глазах, обращенных теперь только на него, отражается что-то до ужаса довольное, до невероятного нежное. уилл никогда не думал, что майк уиллер однажды посмотрит на него так: как на самого дорогого ему человека, как на кого-то, кого следует беречь, кого-то, кого он всегда любил и всегда будет любить. на этот раз ему хватает смелости, и он тянется ладонями к его лицу, чтобы медленно потянуть его на себя. они падают на пол, и уилл, оказавшись лежащим на нем спиной, смеется, ясно и словно щебечуще, так, как смеются птицы, когда солнце показывается из-за облаков – и до того, как майк успевает это прокомментировать, окончательно сокращает расстояние между ними. их губы встречаются резко и соединяются в одну аккуратную линию так правильно, так ровно, словно были созданы друг для друга – может быть, так и есть. может быть, это все, чего они когда либо хотели – просто быть рядом друг с другом, чувствовать, как горит их кожа, как под ладонями бьется пульс. как что-то, некогда бывшее невозможным, превращается в реальность вместе с тем, как их руки соприкасаются, как их поцелуи превращаются во что-то, что никогда нельзя было называть простой влюбленностью. может быть, их история должна была быть такой – однажды тьма побеждает свет, однажды паладин защищает своего клирика. однажды они сбегают вместе, и остаются на страницах книг ростками цветков, соединенными воедино. они целуются, и в этом поцелуе отражается вся любовь, которую они хранили внутри себя с тех самых пор, как впервые встретились на качелях; которую они берегли в сердцах, не позволяя ей затухнуть, словно это было самым большим их сокровищем; которую они отдали друг другу безвозмездно, и которая теперь, освободившись, пустила корни внутри их сердец. это было единением душ, это было соприкосновением луны с солнцем: пепел, который они оставили после себя, в конце концов обратился полем подсолнухов. их листья отливали рыжим, когда солнце закатывалось за горизонт, и становились лиловыми, стоило луне бросить на них ласковый взгляд. майк аккуратно стянул с глаза уилла повязку, обнажив слепой, опустевший зрачок. когда его губы оставили на нем поцелуй, по щеке уилла скатилась его последняя слеза – он был так счастлив, что не мог в это поверить. он был так счастлив, что не мог вымолвить и слова. он чувствовал себя сумасшедшим, но, по крайней мере, в конечном счете они действительно сошли с ума вместе. в конце концов все вернулось на свои места. все стало правильным, целым, полным чего-то большего даже любви – такими бывают родственные души? такие катастрофы случаются при соприкосновении их пальцев? а майк все целовал, все не мог перестать – он так долго запрещал себе чувствовать, так долго подавлял свое сердце, что теперь это стало невыносимым. теперь это было практически тем же, что дышать – и он захлебывался своими вдохами, и они лежали там, на промерзшем полу, и они сплетались руками, губами, мыслями. они наконец стали едины. позволить себе желать – решение, освобождающее душу из золотых оков. со временем оно начинает цвести, разрастаться в беспомощном организме опухолью, со временем оно становится грехом, в котором больше не хочется раскаиваться – оно становится апогеем искренности, линией сердца, вычерченной на ладони аккуратной нитью. и с тех самых пор, как желание сплетается с преданностью, с тех пор, как оно становится чем-то само собой разумеющимся, душа становится, наконец, целой. исцеляется под ласковым прикосновением ладони. пробивается сквозь броню, сквозь стены, и становится мостом, нерушимым и вечным. становится клятвой. губы майка останавливаются совсем рядом с солнечным сплетением, и он чувствует, как рвано, как заполошно дышит уилл. он укладывает голову ему на плечо, и в его волосах снова оказывается его ладонь. майк никогда не мог себе представить, что это – то самое ощущение, которого он всегда желал. поэтому он шепчет, и его слова растворяются в нежности кожи уилла, в его родинках и маленьких шрамах. — знаешь, тогда, когда ты уехал, я писал тебе письма. я не знаю, почему так никогда и не показал их тебе. я просто… не знаю. моя рука срывалась, и я писал глупости, за которые мне становилось стыдно, и я складывал их в ящик стола, одно за другим. мне было страшно – что, ну, если я отправлю их, это будет что-то значить. что ты поймешь, насколько сильно я по тебе скучаю. теперь я понимаю, что где-то там, в глубине души, я хотел этого слишком давно и слишком сильно, чтобы суметь с этим справиться. мне жаль, что я был таким придурком, уилл. мне правда жаль. наверное, я люблю тебя настолько сильно, что потерять тебя было сравнимо со смертью. наверное, я… вместе с тем, как майк выдыхает эти слова, он делает один резкий, неровный вдох – как будто задыхается, не может получить достаточно кислорода для того, чтобы прийти в себя. он чувствует себя таким виноватым, таким глупым. таким жестоким. сколько лет это продолжалось? сколько лет он доставлял боль единственному на свете мальчику, которого больше всего хотел уберечь? сколько лет он не мог признать правду и убегал от самого себя? это отвратительное, болезненное ощущение. как когда в ноги впиваются гвозди, когда их приколачивают к кресту, когда уши начинают кровоточить, а глаза медленно слепнут. это похоже на смерть, но ею не является – это просто тот клочок жизни, ускользнувший от него когда-то и ударивший в грудь сейчас. майк не может перестать думать о том, что никогда себя не простит, не может увидеть очевидное, коснуться и почувствовать так, как нуждается. ему больно, но эта боль – последствия его собственных решений, его страха, его боязни стать частью чего-то неправильного, чего-то запретного, чего-то отвратительного. стать отвратительным. но дело в том, что все это – неправда. дело в том, что люди считают грязью то, чего не могут получить сами. что боятся осуждения, отнимая у себя счастье. дело в том, что это никогда не было неправильным. если это был уилл – это всегда было единственным верным решением. уилл, наверное, чувствует, насколько больно майку становится дышать, и его руки, ласковые и покрытые маленькими трещинками от мороза, гладят его по затылку и щеке. успокаивают, убаюкивают, как младенца. указательный палец ловит его слезу, и уилл двигается, чтобы посмотреть прямо на него. он такой розовый, он мог бы затмить собой миллионы закатов. он такой красивый. — это неважно, майк. я никогда на тебя не злился. я здесь, слышишь? я никуда не уйду. я останусь с тобой. майк закрывает глаза. ему необходимо это утешение, но, наверное, он до конца жизни будет себя винить. но значит ли это больше того, что у него есть сейчас? значит ли это больше уилла, его ладоней и его глаз, под которыми проступают морщинки, когда он щурится? значит ли это больше его улыбки и аккуратной ямочки на щеке? майк прижимается к его ладони, обхватывает ее своими руками, и его губы оставляют на ней смазанные, быстрые поцелуи. он дорожит им, как дорожат собственным сердцем, он склоняется перед ним, как склоняются перед божеством. он чувствует, что уилл улыбается. он это знает, и это ослабляет его боль. весь оставшийся день они проводят, практически не отходя друг от друга. они целуются у стены рядом со спальней, и уилл говорит, что они должны купить гирлянды, они находят рамку, подходящую по размеру картине, и вешают ее в гостиной, они готовят ужин и обмениваются словами так легко, словно между ними не было нескольких лет разлуки. уилл так красиво выглядит в свитере майка. уилл так красиво улыбается, когда превращает его волосы в полную катастрофу, и тогда майк, взглянув в зеркало, впервые чувствует себя правильно. в конце концов они засыпают на диване, переплетаясь руками и ногами, как цветы, и желтый с голубым смешиваются, наконец становясь зеленым. однажды они сделают здесь ремонт, и стены, до этого напоминавшие старый цемент, станут галереей под их ладонями. однажды они посадят в саду несколько яблонь и бархатцы, и летом, сидя на крыльце, будут любоваться их светом. однажды уилл нарисует для книги майка обложку, и они будут долго лежать в постели, пересчитывая родинки и веснушки друг друга, и их уши будут краснеть, совсем как раньше. однажды они поженятся по-настоящему – уилл это знает, и его сердце замирает в такт сердцу майка, когда он выцеловывает на его шее дорожку из мягких, совершенно не подходящих для литературы слов. когда уилл смеется, запуская руки в его кудри. когда они оба, впервые за долгие годы, искренне улыбаются. когда они оба счастливы. а в редкие моменты счастья душа человека полна падающих звезд. теперь они это знают.