С днём душевнобольных, Осаму

      — Слушаю.       — Да, это снова я.       Йосано недоумевала. С каких пор он звонит ей лично? Снова будет выпрашивать лекарства, при передозировке которых можно гарантированно отправиться в долгожданный круиз на тот свет? На солнце что ли перегрелся? Или Куникида переборщил с силой, когда треснул его папкой по голове?       Что он там для храбрости выпил, для Акико осталось загадкой. Но дело не в этом.       — Я слушаю тебя, Дазай. В чём дело?       Железный тон. Почти металлический, как тесак в её руке, который она начищала до блеска. Нет, ну это уже слишком. Слишком безобразно. Должны же быть какие-то рамки? Так же нельзя.       — Тебя никогда не одолевало чувство... Тоски? Смотря на этих гуляющих за ручки парочек.       Всё. Приплыли. Началось. На старт, внимание, драма. Такие загадочные заголовки, сорвавшиеся с языка Дазая, напоминали Акико не менее таинственные заголовки статей в новостях из рода «уголовно-досрочное бессмертие». Прям про Фёдора Достоевского. И если в его случае это ещё как-то можно было объяснить, найти разумное определение, то вот в случае с Осаму – нет. Или да. Йосано не знает. Акико вздохнула и телефон, лежавший на столе, принял её тяжелый вздох – в трубке телефона он прозвучал в три раза тяжелее.       — Было. Наверное, – бросила Йосано. Голос прозвучал, как отмазка. Слишком простая, бездушная, – К чему спрашиваешь?       — У вас всё равно не найдётся панацеи, доктор, – ответил Осаму глухо, проглатывая всю динамику своего обычно звонкого голоса, от которого голова болит. Неужели угомонился?       Порой, они выпивали вместе. Алкоголь помогает забыться, и в этом они оба нуждались временами. Особенно тяжёлыми временами. Пробка вылетала из бутылки с хлопком, вино разливалось по бокалам, и когда мозг понемногу размякал, словно растекалася внутри черепа, как серая кашица, а не орган с постоянной формой, они обсуждали всё. Например, какой же Мори мудак, который раскидывает людей в нужные для него, а не для самих людей направления. Поспособствовал смерти Оды, как какой-то хренов посредник. Инвестировал в сломанную психику Акико, выпотрошил мозг маленькому Кью, который просто попал не в те руки. Которому просто не повезло с силой, и которой все хотят пользоваться. Ведь манипулировать толпой с помощью ребёнка с промытым мозгом легче, верно?       — Они выглядят такими счастливыми, аж тошно.       — Они просто нашли своего человека, Дазай. Никакой магии, просто совпадение.       Осаму снова умолк на другой стороне линии. Наверное, сейчас он смотрит на пустое стёклышко очередной бутылки саке. Обдумывает её слова и всё равно не понимает, чем он хуже. Нет, ему не хочется тепла, не хочется объятий и прикосновений. Ему хочется, чтобы его кто-то понял. Как понимал Ода, например. Он вздохнул в трубку, и заговорил снова. Уже более тягучим, растянутым голосом. Почти жалоба.       — Знаешь, Йосано, быть одному в день святого Валентина грустно. Но ещё грустнее сидеть и осознавать, что твои возможности ограничиваются лишь тем, чтобы наслаждать взгляд только зрелищем на эту показуху.       Акико положила тесак в железную раковину. Сейчас она искренне не понимала его. Целиком и абсолютно. Она всегда думала, что у него вообще не может быть проблем с девушками. Вот просто в голове не укладывается. С его то обаятельной харизмой, с его умением обольстить почти любую девушку за считанные минуты? После полоскания или поласкания мозга баршыни, любая будет готова лежать перед ним пластом. Вертел он ими, как хотел. И очень часто добивался того, чего хотел – информации. Даже если вспомнить, какими методами он выпросил у медсестры доступ к телефону во времена каннибализма между боссами двух самых могущественных организаций. Акико хотела уже сказать. Уже даже набрала воздух в лёгкие, но прежде, чем слова сорвались с языка, Дазай снова заговорил:       — Если ты думаешь, что я могу взять и переспать с любой девушкой, будь она левой с улицы или клиентка по работе, то ты ошибаешься.       Да, Йосано ошибается. Потому что она думала, что это было именно так. Отношения на одну ночь – наверное, такими она представляла его типаж отношений в принципе, потому что у Осаму на лбу написано, что он не способен на длительные и долгие отношения, построенные на, мать его, доверии. Одно дело, когда вы толком не знаете друг друга и просто помогаете друг другу в физиологии. Другое дело, когда ты увидишь лицо этого человека на подушке рядом с собственной на утро. Когда всё не закончится мимолетностью.       — Уверена, у тебя много поклонниц. Почему бы не поискать среди них? Каждая завизжит от счастья, когда станет объектом твоего внимания, – указала Йосано, как ткнула пальцем в написанную на всеобщее обозрение истину.       На той стороне линии послышался тихий-тихий звон бутылок. Осаму снова мешал кровь с алкоголем, чтобы разговаривать было проще. Открывая своё израненное сердце одной женщине, которую обходил стороной просто потому, что она жуткая в его понимании. «Я не пью, а дезинфицирую сердечные раны» – пример его отмазки, как козырная карта, словно имеющая достаточную силу, чтобы оправдать несколько пустых стеклянных бутылок спиртного. А Акико и в правду жуткая. Конечно, говорить ей об этом напрямую опасно для сохранности своих конечностей. Но она и в правду не похожа на других девушек. Наверное, оно и к лучшему.       С ней неплохо. Она его понимает. Пусть и не всегда, но чувствует перемены в его голосе особенно тонко, как хирург накладывает швы на сердце.       — Мне не хочется чувствовать себя Америкой в пятидесятые годы.       Йосано щёлкнула языком. Тонкая шпилька в разговоре напоминала, что даже несмотря на его разбитую натуру проявившуюся впервые, как хрупкий подснежник по весне, у Осаму всё ещё имеется острый язык и остроумные шутки в мозге. Из-за них его истинные намерения понять иногда практически невозможно, что делает его не самым лучшим примером человека, которого точно можно беспрепятственно брать на философские променады. Акико снова сжала ручку тесака, начиная тереть металлическое лезвие с особым упорством.       — Понимаешь, я не хочу чувствовать себя канцелярской кнопкой.       Ах да, помимо острых шуток, у Дазая ещё находилось потрясающее умение находить странные, но удивительно точные описания. На эти канцелярские кнопки, с помощью которых крепили фотографии последних улик с места преступления к доске, ещё обычно наматывали красную нить, соединяя детали убийства, как в детективных сериалах. Обычно, на этих кнопках всё висело, и сами кнопки тоже висели. Вот и Дазай тоже хотел бы повисеть. На петле. Желательно, чтобы откинуться, а не как всегда, когда на его голову ссылается какое-нибудь чудное и непрошенное спасение в виде Ацуши.       В его словах, скрытых под странными сравнениями, был смысл глубже, чем озеро Байкал. Просто не каждый его догонял, а потому, что не каждый вообще понимал Дазая. Это его «Понимаешь...» за которым последует словестная головоломка, от скорости решения которой будет зависеть скорость разочарования Осаму в своём оппоненте. И если собеседник проваливал это препятствие, которое казалось маленькой кочкой, а на деле было глубоким громадным айсбергом, то он просто брался за то, что у него лучше всего получалось – включал шута, и всё становилось в порядке.       А Йосано понимала. Не потому, что видела Дазая насквозь, а потому, что ей была знакома его обида. То мерзкое чувство, как шипение пероксида водорода на свежей ране. Когда все видят тебя поверхностно. Словно обложку или обёртку, не догадываясь, какая горькая сладость скрывается за этим красивым фантиком. Ощущение, будто собственное тело становится противным. Иногда хочется собрать все свои мысли и желания по чемоданам и переехать в другое тело. Без воспоминаний – Акико бы не была против оставить пару чемоданов с воспоминаниями о военной базе. Отношения на ночь давали физическое удовлетворение, но точно не ментальное.       — И поэтому ты предпочёл компанию бутылки алкоголя, чем компанию дамы?       — Алкоголь ничего от меня не требует, в отличии от остальных.       Его слова были брошены, почти выплюнуты, словно они причиняли ему физическую боль, которую он терпеть не мог. Акико отложила тесак в сторону. В её перчатки давно впитался стойкий запах хлоргексидина, но сейчас он казался таким едким, что лёгкие завернулись в гармошку. Словно аккомпанемент к его словам – будто елозят по струнам рояля сломанным смычком. Такой мерзкий дискант, что уши режет. «Остальные». Он не назвал их поимённо, но определённо читалось в его голосе – их было много. Много кто от него что-то требовал, будь тот же самый Куникида. Пусть, Осаму и далеко не всегда выполнял поставленный ему список дел, длинною от окна до самой двери в офис агентства. Ну, по мнению Дазая, конечно же. Этот список выглядел именно так, а по реальному факту там могла быть одна единственная фраза – «Перестань гонять балду», что являлось для Осаму невыполнимой задачей. Разбить Гильдию до основания? Без проблем. Перекусаться с Портовой мафией? Легче лёгкого. Разгромить Крыс и Фёдора лично? Трудновато, но возможно. Но только не перестать бездельничать.       — Но ты всё равно чувствуешь себя одиноким, верно?       На той стороне трубки снова повисло молчание. Долгое, тяжёлое. Даже бутылки греметь перестали, словно Дазай просто замёрз во времени. А как оттаял, то протянул с ленцой, будто растянулся на футоне, как кот, с неохотой признался:       — Ты как всегда права, Акико.       Осаму пальцем очертил контур мобильного, лежащего на футоне. В экране помимо номера Йосано отражались бутылки саке, точнее, свет из окна, лучи которого падали через эти бутылки. Чуда не бывает. Человек, который его поймёт, не упадёт с небес в честь дня святого Валентина, как падший ангел, сошедший с облаков, чтобы собрать осколки сердца Дазая, и положить обратно ему в грудь. Чтобы была хотя бы имитация его полноценности и целостности. Алкоголь не залечивает сердечные раны, а лишь делает им временную перевязку, которую со временем, когда пройдёт эйфория, снова придётся открыть, развернуть, и посмотреть на раны, которые не меняются, сколько не пей саке и не думай, что так правильно.       Йосано знает, что такое одиночество в день святого Валентина. Когда твоя вторая половинка не человек, которому ты нужен, а наполненный вином бокал. Вино помогает забыться, чтобы просто пропустить этот день мимо, смешать его с чередой остальных, таких же ничем не примечательных. Но ощущение пустоты никуда не девается, алкоголь льётся по кровеносным сосудам, но дыру в сердце обходит стороной. Наверное, ему тоже она кажется слишком чёрной, у которой дна не видно. В первые минуты после попадания капли алкоголя на язык, наступает горькота, со временем перерастающая в эйфорию. Только на утро от этого пика не останется ровным счётом ничего, кроме жуткой головной боли и снова накатившего чувства опустошенности.       — Гуляют, смеются над откровенной ерундой... – перечислял Дазай, мысленно загибая пальцы, – А потом смотрят на вечернее небо. Что они там хотят увидеть? Своих погибших родственников? Друзей? Помахать им рукой и сказать, что у них, на земле среди живых, всё хорошо?       — Да, так и есть. Людям свойственно заботиться даже о тех, кого давно нет в этом мире. Они думают, что их близкие приглядывают за ними с небес, – говорила Акико, аккуратно поддевая ткань перчаток с каждого пальца, – И если им сказать, туда, смотря в облака, что у тебя всё в порядке, они будут спокойны.       Осаму бы хотел выйти, посмотреть на небо, на которое так отчаянно хочет попасть уже неживым на земле. Звучало это всё, как бред. Мёртвые уже ни в чем не нуждаются, время для них остановилось. Двоякая ситуация, потому что врать Оде не хотелось от слова абсолютно. Дазай мог соврать кому угодно, даже незнакомому человеку за просто так, но только не Сакуноске, который подобрал его, как котёнка на улице. Он просто не мог посмотреть в небо и сказать, что у него ничего не в порядке, как и было тогда. Потому что пока Осаму жив, так будет всегда. Это дилемма. Дазай видел, как счастливые люди выходили к пристани, держась за руки. Смотрели на звёзды и думали, что их родственники будут за них спокойны где-то там, на небесах, в мире лучше, чем этот.       — Считаешь, что это глупо? – отозвалась Йосано.       — Не хочу врать ни себе, ни ему.       — Тогда иди и скажи, что у тебя всё также, как было всегда.       — Но он ведь не будет за меня спокоен.       Дазай вздохнул. Ему не стало лучше, и Оде, которого он уже никогда не увидит, тоже не станет легче. Но, наверное, стабильность – признак мастерства в жизни? Может, если Сакуноке его услышит, он не перестанет приглядывать за ним с облаков, пока у Осаму не станет всё хорошо? Иначе говоря – до самой его смерти. Предложение Акико казалось ему до абсурда глупым. Вот прям чертовски глупым, безрассудным, как шажок с закрытыми глазами в пропасть.       — Попробую.       Короткое слово, как выдох, неохотное признание. Но Йосано ощутила его, как пластырь на его сердце, склеенным с помощью клея шутовской маски. Девушка наконец-то перевела взгляд в окно, за которым солнце клонилось к закату. Высотки заливались янтарным светом, и становились похожими по цвету на волосы Одасаку. Она услышала шебуршание на той стороне, как если бы Дазай перевернулся на бок, или поднялся с футона. Сказала перед тем, как положить трубку:       — С днём душевнобольных, Осаму.       Она тоже не исключение. Ей тоже есть, кому рассказать, посмотрев на небо, что у неё всё намного лучше. По крайней мере, она помогает таким же душевнобольным.