Безупречность асимметрии

Кухня в балтиморском доме была местом утреннего ритуала, где царил безупречный порядок. Он чувствовался в холодном блеске стали и в точном расположении каждой вещи на своем месте. Воздух был густым от запаха свежемолотого кофе и слоеного теста, подрумянивающегося в духовке. Жрец этого порядка, в темно-бордовом халате, двигался между плитой и столешницей беззвучно, почти грациозно. Каждое его движение казалось частью балета, отрепетированного до совершенства. Уилл уже сидел за кухонным островком, сгорбившись над огромной кружкой. Его утро было другим — медленным, заспанным. На щеках за ночь пробилась темная, колючая щетина, от которой появлялся легкий зуд. Всего пара недель прошла с тех пор, как они перестали скрывать свои отношения, а Ганнибал уже успел заметить этот мелкий, но настойчивый дискомфорт. — Твое лицо сегодня, Уилл, — начал он, ставя перед ним тарелку с омлетом, — напоминает наждачную бумагу. Довольно грубую. Уилл лишь хмыкнул, не отрываясь от кофе. — Поцелуй и доброе слово. Я даже ничего не успел сделать. — Твое бездействие в вопросах бритья говорит само за себя. Моя кожа уже предвосхищает раздражение, — сказал Ганнибал, но его пальцы сами потянулись к лицу Уилла. Он коснулся подбородка, провел большим пальцем вдоль челюсти, изучающе. Уилл автоматически наклонил голову навстречу. — Покраснение на скуле, — констатировал Ганнибал с легкой, почти врачебной досадой. — И на шее. Опять. Я вчера наносил тебе успокаивающий крем, а ты свел весь эффект на нет своим… природным небрежением. — Я заснул над книгой, — пробормотал Уилл, наконец глянув на него усталыми глазами, в которых плескалась знакомая смесь раздражения и тепла. — Между мыслью о бритве и сном стоял один абзац. Сон победил. — Бритье — не гонка, Уилл. Это ритуал, — Ганнибал вздохнул, отходя к кофемашине. Его собственное лицо было гладким, как перламутр, и он с легкой гримасой ловил свое отражение в стекле духовки. Он страдал не от Уилла, а от невозможности примирить любовь к безупречности с этой колючей, живой реальностью.

***

Вечером они оказались в кабинете. За окном сгущались сумерки, в комнате стоял уютный полумрак, нарушаемый только светом лампы и огнем в камине. Уилл, свернувшись в углу дивана, листал справочник. Ганнибал изучал партитуру, но его внимание было рассеяно. Вскоре он отложил ноты, встал и опустился рядом с Уиллом. Его рука легла на плечо, а лицо, по привычке, потянулось к его щеке. И снова — тот же момент. Миг тепла, а сразу за ним — знакомое колючее сопротивление. Ганнибал едва заметно вздрогнул и отстранился. — Это напоминает объятия с дикобразом, — проворчал он, но руку не убрал. — Ты же ценитель уникальности, — парировал Уилл, не поднимая глаз от книги. Уголок губ дрогнул в усмешка. — Или твоя эстетика заканчивается там, где начинается моя щетина? — Моя эстетика включает и целостность кожного покрова. А твой подбородок — это, прости, акт мелкого бытового вандализма. Но он не отпустил Уилла. Вместо этого его руки обвили его, найдя другой способ. Он прижался виском к виску, уткнулся носом в его шею, где кожа была мягче и пахла рекой, собаками и просто им. — Я мог бы тебя побрить, пока ты спишь, — тихо сказал Ганнибал, губами касаясь ворота фланелевой рубашки. — Ты бы и не проснулся. — Попробуй, — Уилл нарочито медленно повернул голову, проведя щекой по идеально гладкой коже Ганнибала. — И завтра твой дорогой бальзам будет пахнуть, как шампунь для лабрадоров. Ганнибал тихо засмеялся, и этот звук словно окутывал теплом. Он откинулся на спинку дивана, увлекая Уилла за собой так, чтобы тот лежал спиной к его груди. Его руки обняли Уилла, а подбородок уперся в вьющиеся волосы. — Ты — мое ходячее противоречие, — прошептал он. — Ты приносишь в мой порядок весь свой хаос: видения, сомнения, эту… ботаническую агрессию на лице. И я вместо того, чтобы навести порядок, коллекционирую следы этого хаоса на собственной коже. Уилл прикрыл глаза, полностью расслабляясь в его объятиях. — Жалуешься? — пробормотал он сонно. Ганнибал помолчал, его пальцы лениво водили по фланели на животе Уилла. — Нет, — ответил он наконец, и это была чистая правда. — Эти покраснения… они как метки. Тактильное напоминание, что ты здесь. Тот, кто засыпает над книгами и забывает побриться, — он снова прикоснулся губами к шее Уилла, уже не обращая внимания на колкость. — Я буду мазать их кремом за сто долларов за унцию. А ты будешь продолжать игнорировать все мои замечания. — Справедливо, — почти прошептал Уилл, утопая в сонной тяжести. — Так и есть, — тихо согласился Ганнибал, глядя в огонь. И в тишине кабинета, под треск поленьев, он снова, уже сознательно и нежно, потерся своей гладкой щекой о колючую щеку Уилла. Это было немного неудобно. Совершенно неидеально. Но это было их — странное, настоящее и именно такое, каким должно было быть.

***

Их будни сплетались в причудливый, но прочный узор. Балтиморский дом, некогда служивший безупречной декорацией для одного актера, теперь с трудом принимал хаотичную жизнь другого. На персидском ковре в прихожей появилась скромная корзина с поводками и потрепанными теннисными мячиками. В библиотеке, между трактатами по медицине и искусству, пристроились справочники по судовым моторам и психологии животных. После того утра Ганнибал начал кампанию. Тактичную, изобретательную и в конечном счете бесполезную. На следующий день рядом с кружкой Уилла лежал небольшой кожаный футляр. — Что это? — Уилл ткнул вилкой в изящный чехол. — Набор для бритья. Дорогой и, смею заверить, эффективный, — пояснил Ганнибал, разворачивая салфетку. — Там щетка из барсучьего волоса, мыло с сандалом и пачка лезвий. — Хочешь, чтобы я брился твоими методами? Прямо здесь? — Предлагаю альтернативу тому акту бойни, который ты обычно называешь бритьем. Это может быть приятно. Уилл открыл футляр, покрутил в руках тяжелую бритву с перламутровой ручкой. — Похоже на инструмент хирурга или убийцы, — заметил он. — Я привык к одноразовым станкам. И к тому, что иногда режусь. Это добавляет азарта. Ганнибал замер с кофейником в руке. — Азарта, — повторил он ровным тоном. — Ну да. Угадаешь, в какой день я останусь без крови? — Уилл хмыкнул и закрыл футляр, отодвинув его. — Спасибо, но нет. Мы с щетиной пришли к взаимопониманию. Она растет, я ее иногда сбриваю. Без усложнений. Ганнибал проиграл это сражение, но отступил с достоинством. Он не сдался. В тот же вечер, когда Уилл зарылся с головой в разборку карбюратора в гараже (на старой простыне, застеленной Ганнибалом в священном ужасе), тот появился на пороге. — Предлагаю обмен, — заявил Ганнибал, держа два бокала и графин с коньяком. Уилл вылез из-под капота, вытирая руки о грязную тряпку. На щеках и лбу остались мазки масла. — Какой обмен? — Тридцать минут цивилизованной беседы и ухода за лицом в обмен на то, что я не буду комментировать… это, — он жестом обвел пространство гаража, где детали соседствовали с собачьей миской. Уилл оценил взглядом коньяк, потом — решительное лицо Ганнибала. — Десять минут. И коньяк сейчас. — Двадцать, и коньяк после умывания. Сделка была заключена. Так в их рутину вписался новый ритуал. Раз в несколько дней Ганнибал усаживал Уилла в кресло в ванной. Он не настаивал на бритье, но проводил целый комплекс: горячий компресс, нежный скраб, от которого Уилл кряхтел, но не протестовал, и увлажняющий крем с прохладной текстурой. — Это не больно? — в первый раз спросил Ганнибал, втирая крем в покрасневшую кожу. — Нет, — буркнул Уилл, сидя с закрытыми глазами. Его лицо под пальцами Ганнибала постепенно расслаблялось. — Наоборот. Приятно. Хотя признаваться в этом не следовало. — Почему? — Потому что теперь ты будешь этим злоупотреблять. Ганнибал улыбнулся, поймав его взгляд в зеркале. Его пальцы на секунду остановились на висках Уилла. — Я буду этим наслаждаться. Это разные вещи.

***

Щетина никуда не девалась. Она оставалась их постоянным фоном, предметом коротких перепалок. Однажды за ужином Ганнибал, отпивая вино, сказал: — Знаешь, когда ты задумываешься, ты трешь подбородок. Звук щетины о пальцы — довольно характерный. Я научился его распознавать. Уилл замедлил жевание. — И? — Теперь это мой барометр. Шуршание наждачной бумаги значит, что твой мозг погружен в сложную конструкцию или неприятное воспоминание. Я узнаю об этом раньше, чем ты решишься это озвучить. — Ты шпионишь, — покачал головой Уилл, но в углу его рта дрогнула усмешка. — Не шпионю. Изучаю. Твоя щетина — моя система раннего оповещения. Она же стала их нелепым, интимным языком близости. Когда Уилл был погружен в чтение, Ганнибал мог подойти сзади, обнять его и намеренно потереться гладкой щекой о его колючую. — Ой, — ворчал Уилл, не отрываясь от страницы. — Что «ой»? — Ты как кот, который трется об ногу. Только кот мягкий, а ты… заточенный. — Я помечаю территорию, — спокойно отвечал Ганнибал, целуя его в висок. — Пусть все знают, что это место занято человеком, чье лицо можно использовать как точилку для ножей. — Романтично до тошноты, — фыркал Уилл, но прижимался спиной к его груди. А однажды ночью Уилл проснулся от странного ощущения. Не от кошмара — они стали реже в этой спальне. А от тихого, ритмичного движения рядом. Он приоткрыл глаза. В свете луны он увидел Ганнибала, лежавшего на боку и смотрящего на него. Палец Ганнибала медленно водил взад-вперед по самой колючей части его щеки. — Что ты делаешь? — хрипло спросил Уилл. — Считаю, — тихо ответил Ганнибал. — Что? — Полосы. Узоры. Твоя щетина ложится не хаотично. Вот здесь она жестче и растет по спирали. А на скуле — мягче. Уилл застыл, позволив этому безумному исследованию продолжаться. — Зачем тебе это знать? Палец замер. Ганнибал прислонился своей гладкой щекой к его колючей. — Чтобы знать тебя на ощупь в полной темноте, — просто сказал он. — Чтобы даже не видя, понимать, где я, и знать, что это — ты. Уилл ничего не ответил. Он развернулся, притянул Ганнибала к себе и поцеловал. Жестко, без нежности, в ответ на эту невыносимую нежность. В поцелуе участвовала и его щетина, и его гнев, и его облегчение. Ганнибал принял его, как принимал все — и порядок, и этот живой хаос. А на следующее утро, ставя кофе, Ганнибал заметил: — Кстати о твоей топографии. Ты вчера заснул на левом боку. Асимметрия сегодня особенно заметна. Уилл потрогал свое лицо, потом посмотрел на его гладкие скулы. — Знаешь что? — сказал он с вызовом. — Заткнись. И поцелуй меня. И Ганнибал, с легкой, побежденной и счастливой усмешкой, повиновался.

***

Их совместная жизнь обрастала ритуалами. Странными, милыми, своими. Одним из таких стало «вечернее инспектирование». Когда Уилл выходил из ванной, закутанный в пар и в чужой, слишком большой банный халат, его уже ждали. Ганнибал, сменивший костюм на кашемировый свитер, сидел на краю кровати с небольшим флаконом. — Подойди, — говорил он. Тон не терпел возражений, но смягчался теплым светом лампы. — Опять? — вздыхал Уилл, но подходил, останавливаясь между его коленей. С мокрых волос капало на пол. — Ключевое слово — «опять». Поверни голову. И начиналось. Ганнибал наносил на пальцы каплю успокаивающей сыворотки и с привычной тщательностью втирал ее в те места на лице и шее Уилла, которые краснели от трения. — У тебя навязчивая идея, — ворчал Уилл, но его глаза были закрыты, а тело постепенно обмякло под этими прикосновениями. — Забота о партнере — не навязчивость. Это договор. Ты заботишься о моем спокойствии, не разбрасывая детали моторов по гостиной. Я забочусь о твоей коже. И, как побочный эффект, о своей. — Побочный эффект, — фыркнул Уилл, но наклонил голову, подставляя шею. — Самый приятный, — согласился Ганнибал, и его пальцы задержались на биении пульса под челюстью Уилла на секунду дольше, чем было нужно.

***

В одну из суббот Уилл провалялся в постели дольше обычного. Ганнибал принес в спальню поднос с завтраком. Увидев его, Уилл сел, потянулся, и его щетина хрустнула о наволочку. Ганнибал поставил поднос и сел на край кровати. — У тебя есть выбор, — объявил он. — Между чем? — Между бенедиктом с крабом и тем, что я побрею тебя сам. Прямо сейчас. Тем набором, который ты отверг. Уилл посмотрел на идеальный голландский соус, на краба, потом на полное решимости лицо Ганнибала. — Это шантаж, — констатировал он. — Это предложение. В обоих вариантах ты получишь удовольствие. — А если выберу краба, а ты начнешь ворчать? — Тогда я съем твоего краба. И буду ворчать. Уилл задумался. Он помнил приятную тяжесть той бритвы в руке, уверенные прикосновения Ганнибала. — Ладно, — сдался он. — Но если хоть каплю крови увидишь… — Назови меня посредственным цирюльником. И забери мой бенедикт. Процедура оказалась странно спокойной. Ганнибал усадил его в кресло у окна, застелил плечи полотенцем, развел теплую пену. Щетка из барсучьего волоса была на удивление мягкой. — Не двигайся, — тихо сказал Ганнибал, наклоняясь с бритвой. Он сосредоточился, будто готовясь к операции. Но лезвие скользило по коже легко и безопасно. Уилл наблюдал за его лицом — за сжатыми губами, тенью ресниц на скулах. В тишине, под мягкий скрежет стали, было что-то большее, чем бритье. Острый металл у самой шеи, и полное отсутствие страха, что рука дрогнет. — Доволен? — спросил Ганнибал, проводя пальцем по гладкой щеке. — Приятно, — признался Уилл, слегка ошеломленный. — Как и обещал. Теперь можешь есть краба, не боясь зацепить щетиной соус. Но триумф был недолгим. Через два дня щетина вернулась, а Уилл отказался повторять процедуру. — Это была одноразовая акция, — заявил он, когда Ганнибал с укором взглянул на его подбородок. — Как полет в космос. Испытал, и хватит. — Почему? — в голосе Ганнибала прозвучало настоящее недоумение. — Это было эффективно. И тебе понравилось. — Потому что это твое, — объяснил Уилл, наливая кофе. — Твой ритуал, твой контроль. А щетина — моя. Моя небрежность. Мой барьер. И иногда мне нужно, чтобы ты сталкивался именно с ним. Чтобы терпел. Принимал. Чтобы хотел прикоснуться, даже когда это неудобно. Колется. Ганнибал замер с кофейником в руке. Он смотрел на Уилла, на его ясные в этот момент глаза. И вдруг понял. Это не было спором о гигиене. Уилл предлагал ему свою настоящую, не приглаженную суть и проверял, будет ли она желанна. Молча Ганнибал поставил кофейник. Подошел. Взял лицо Уилла в ладони — колючее, неидеальное, свое. И поцеловал. Медленно, позволяя щетине оставить на коже знакомые красные полосы. — Хорошо, — сказал он, отрываясь и прижимаясь лбом ко лбу Уилла. — Щетина остается. Мои кремы — тоже. Будем встречаться на этом поле боя. — Договорились, — Уилл улыбнулся редкой, настоящей улыбкой. — А теперь отпусти, пора кормить собак. И да, твоя идеальная кожа теперь похожа на карту архипелага. — Знаю, — с достоинством ответил Ганнибал, отпуская его. Его пальцы скользнули по руке Уилла, задержавшись на мгновение. — Я изучу этот архипелаг. В деталях.

***

Кухня, как обычно, принадлежала Ганнибалу. Он стоял у плиты, где на сливочном масле шипели тончайшие ломтики трюфеля. Уилл в рваных джинсах и футболке наблюдал со столешницы, чувствуя себя лишним в этом танце точных движений. — Могу я помочь? — спросил он наконец, больше от скуки. Ганнибал, не отрываясь от плиты, бросил на него быстрый взгляд. — Конечно. В шкафу под раковиной, в углу, стоит керамическая ступка. Подай, пожалуйста. Уилл спрыгнул и присел на корточки, открывая шкаф. Он заглянул внутрь, отодвигая бутылки. — Ступка, ступка… — пробормотал он. В этот момент Ганнибал бесшумно подошел сзади. Он не наклонился, чтобы помочь. Вместо этого его рука легла на поясницу Уилла, а затем уверенно скользнула ниже, крепко охватывая округлость через джинсы. Уилл замер, упершись лбом в дверцу. — Лектер, — предупредительно произнес он. — Она должна быть там, — невозмутимо ответил Ганнибал, слегка сжимая ладонь. Его большой палец провел по шву. — За банкой с каперсами. Нашел? — Я нашел, что ты используешь мое предложение о помощи как предлог, — сказал Уилл. — Предположим. У твоей… архитектуры приятные пропорции. Ступка, Уилл. Уилл, сдавленно вздохнув, нащупал в глубине прохладную керамику и вытащил ее. Когда он поднялся, его лицо выдавало раздражение и что-то еще. Ганнибал принял ступку с легким кивком. Его пальцы на секунду коснулись пальцев Уилла. — Благодарю. Теперь паста из анчоусов. В кладовой, на нижней полке. В стеклянной банке. Уилл сузил глаза. — Нижняя полка. — Именно. Придется снова наклониться, — в уголке губ Ганнибала играла усмешка. — Я начинаю видеть в этом закономерность, — проворчал Уилл, но пошел в темную кладовку. Он снова присел, шаря рукой по банкам в полумраке. Тень, перекрывшая свет от двери, была узнаваема. На этот раз Ганнибал опустился на корточки прямо позади, его тело плотно прижалось к спине Уилла. — Позволь, я подсвечу, — прошептал он в ухо, и его свободная рука легла на бедро, а затем переместилась на ягодицу, поверх джинсов. Ладонь была горячей. — Ты ничего не подсвечиваешь, — сквозь зубы сказал Уилл, замирая. — Ты ведешь геологическую разведку. — Звучит многообещающе. Рельеф действительно впечатляет. Анчоусы слева, у тебя под рукой, — его пальцы слегка пошевелились. Уилл схватил первую попавшуюся банку и резко выпрямился, заставляя Ганнибала отпрянуть. — Довольно, — сказал он, толкая банку ему в грудь. Дыхание сбилось. — Или твой ужин пригорит? — Ужин подождет, — заметил Ганнибал, изучая этикетку. — Это паста из артишоков. Анчоусы в зеленой банке. Иди, поищи еще раз. Уилл посмотрел на него с сарказмом. — О, нет. Правила ясны. Хочешь анчоусы — возьми сам. А я пойду проверю, не съели ли собаки твои трюфеля. — Собаки на улице. — Отлично. Значит, они в безопасности от собак. Но не от меня, если ты не отстанешь. Ганнибал поставил банку на полку и выпрямился, блокируя выход. В тесном пространстве его присутствие давило. — «Отстанешь» подразумевает назойливость. Меня же интересует детальное изучение. Я психиатр. И теперь у меня новый объект для наблюдения. Его реакция на стимулы восхитительна, — его руки снова обхватили Уилла и притянули к себе. На этот раз Уилл не сопротивлялся. — Вот этот стимул, — Ганнибал плотно прижал ладони к джинсам, — вызывает учащение дыхания и напряжение в плечах. Интерпретирую как смесь раздражения и возбуждения. Уилл закинул голову ему на плечо. — Интерпретируй это как предупреждение. Я вот-вот использую твою ступку не по назначению. — Для чего? — Чтобы расколоть тебе череп. — Ха, — тихо рассмеялся Ганнибал, касаясь губами его шеи. — Пустая угроза. Ты сейчас больше заинтересован в продолжении исследования. Он был прав, и Уилл ненавидел его за это. Его собственное тело предательски отзывалось на эту настойчивую ласку. — Ладно, — сдался он, оборачиваясь в объятиях. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты получил доступ. Получил информацию. Можешь теперь заняться ужином? Ганнибал прищурился. — Информации никогда не бывает достаточно. Но я могу заключить перемирие. На время еды, — он отступил, давая пройти. — Анчоусы, кстати, действительно были слева. В зеленой банке. Позже, за столом при свечах, Уилл пробовал невероятно сложное блюдо. Ганнибал вдруг протянул руку через стол. Не к бокалу. Его пальцы легли на тыльную сторону ладони Уилла, затем скользнули вверх по предплечью. — Что теперь? — спросил Уилл, не отрываясь от тарелки. — Ищешь пульс? Проверяешь, не отравился ли? — Нет, — просто сказал Ганнибал. Его взгляд в мерцании свечей был темным и довольным. — Просто поддерживаю контакт. Напоминаю себе, что новый материк теперь в постоянной доступности. И что ужин — лишь второе по привлекательности занятие за этим столом. Уилл покачал головой, но развернул ладонь и сцепил пальцы с пальцами Ганнибала. Это был ответ. И обещание того, что эти «тактильные аудиты» станут частью их рутины, как споры о щетине и вечернее вино. Только гораздо менее предсказуемой.

***

Их жизнь текла странным, но слаженным дуэтом: выверенное адажио Ганнибала и импровизированный блюз Уилла. Если щетина стала хроническим, но милым недугом, то новая одержимость Ганнибала грозила перерасти во что-то грандиозное. Следующим полем для «исследований» стала гостиная. Уилл, уставший после дня, полного образов насилия, валялся на диване, пытаясь читать статью. Ганнибал, якобы редактируя свою работу, устроился в кресле напротив. Тишину нарушал только треск камина. — Уилл, — раздался бархатный голос. — М-м? — Уилл даже не оторвался от текста. — Передашь том Ницше? На нижней полке, слева. Уилл застонал и отложил статью. — Почему всегда нижняя полка? У тебя аллергия на наклоны? — У меня развилась признательность за пластику твоих движений. Это эстетическое удовольствие. Ницше, пожалуйста. С ворчанием Уилл поднялся и поплелся к шкафу. Он уже знал, что будет. Как только он присел, за спиной возникла знакомая тень. На этот раз Ганнибал опустился на одно колено позади, обхватив его обеими руками. Ладони легли на джинсы, подбородок уперся в плечо. — Вот он, «Антихрист», — прошептал Ганнибал ему в ухо, глядя на корешки книг. Его пальцы медленно вырисовывали круги на ткани. — Ты меня отвлекаешь, — пробормотал Уилл, бессмысленно водя пальцем по полкам. Его дыхание стало глубже. — Напротив. Помогаю сконцентрироваться. Сенсорная стимуляция обостряет восприятие. Нашел? — Я не могу найти ничего, когда ты… ведешь геологическую разведку! — Тише. Вот же он, — Ганнибал протянул руку поверх плеча и с легкостью извлек нужный том, будто знал его место с самого начала. — Благодарю. Он поднялся, увлекая Уилла за собой, и повернул его к себе. Книга упала на ковер. — Моя признательность требует более… непосредственного выражения, — заявил Ганнибал, и его поцелуй был не вопросом, а утверждением. Уилл ответил тем же, вцепившись в его идеально отутюженную рубашку. Когда они разъединились, Ганнибал вздохнул с театральным удовлетворением. — Превосходно. Теперь я могу вернуться к работе. А ты — к своей статье. Но Уилл, оставшись стоять с разгоряченными щеками, понял, что о статье не может быть и речи. Он чувствовал на себе пристальный, довольный взгляд.

***

На следующий день Ганнибал решил «обновить атмосферу» в спальне, переставив тяжелый дубовый комод. — Мне нужна твоя помощь, — сказал он, уже закатав рукава. — Сдвинем его к восточной стене. Это улучшит поток ци. — Ци? — скептически переспросил Уилл. — Ты теперь в фэн-шуй веришь? — Верю в гармонию. Возьмешь тот угол? Уилл встал на указанное место, ухватившись за резной край. Комод был чудовищно тяжелым. — На три. Раз, два… Они напряглись, сдвигая массивную мебель. В момент наивысшего усилия Ганнибал внезапно ослабил хватку. Комод накренился. Уилл инстинктивно сделал шаг вперед, и в этот миг Ганнибал был уже рядом. Он прижался сзади, будто помогая, а его руки соскользнули с комода на его бедра, затем стремительно вниз, крепко обхватывая. — Кажется, он за что-то зацепился, — спокойно прокомментировал Ганнибал. — Зацепился… — выдавил Уилл, пытаясь вырваться из ловушки. — Я сейчас уроню этот артефакт тебе на ногу! — Тогда придется тебя крепче держать, — последовал логичный ответ. Пальцы впились в деним. Это длилось секунды, но Уиллу показалось, что время растянулось. Затем Ганнибал снова уперся в комод. — Так, теперь вместе. Пошли. Комод с грохотом встал на место. Уилл, красный от усилий, тяжело оперся о него. — Это было необходимо? — выдохнул он. — Абсолютно. И для ци, и для моих исследований. Напряжение мышц в твоей поясничной области было очень информативным. Уилл просто покачал головой. Апофеоз наступил вечером, когда Ганнибал затеял приготовление чего-то сложного. Уилл, наученный опытом, держался на расстоянии, устроившись с книгой у кухонного островка. — Уилл, — позвал Ганнибал, помешивая соус. — Что? — Мне нужна белая бальзамическая эссенция. В винном холодильнике, на нижней полке. Уилл медленно закрыл книгу. Он встал, прошел три шага до холодильника и открыл дверцу. Не наклоняясь, он вытянул руку, нащупал бутылочку и вытащил ее. Затем развернулся и с торжеством протянул Ганнибалу. — Держи. Ганнибал, не отрывая взгляда от соуса, протянул руку. Но не за бутылочкой. Он поймал руку Уилла и потянул к себе. Уилл сделал шаг вперед. Ганнибал развернулся, ловко выхватил бутылочку, поставил на столешницу и прижал Уилла спиной к краю острова. Его руки мгновенно нашли цель. — Поздравляю, — прошептал Ганнибал, его губы были в сантиметре от губ Уилла. — Ты научился избегать очевидных ловушек. Но упускаешь главное. — И что? — прохрипел Уилл. — Что мне не нужна была эссенция, — признался Ганнибал, и в его глазах плясали огоньки от конфорок. — Мне был нужен предлог. Любой. Чтобы сделать вот так. И он поцеловал его — глубоко, властно, с голодом, который не могла утолить никакая еда. Его рука по-прежнему лежала на заветной территории, утверждая право собственности. Когда они оторвались, соус уже начал пригорать. Ганнибал, не оборачиваясь, снял сотейник с огня. — Кажется, ужин придется импровизировать, — сказал он хрипло и совершенно счастливо. — Но мой аппетит уже удовлетворен. Уилл, поправляя футболку, не сдержал ухмылки. Он проигрывал каждую битву, но начинал получать удовольствие от самой капитуляции.