Трепещущее

      Диапазон вероятности — от нуля до единицы, но Секби и без математики знает, что у него нет и шанса.       Не подпускать других к себе — любви он не заслуживает, ещё недостаточно хорош, ещё не достиг идеала, картинка которого разум не покидает. Рейтинг в вузе стремительно падает — голову занимают другие мысли: годами выстраиваемые стены рушатся, когда на горизонте появляется Джаст.       Секби убеждён, что у того множество поклонников, многие из которых уже успели согреть желанную постель. Секби знает почти наверняка: у такого привлекательного молодого человека не может не быть партнёра или, куда более вероятно, партнёрши. И радуется даже искренне, когда в одну ночь оказывается с Джастом в совершенно недвусмысленных обстоятельствах. Чувства сердце сжимают — готов ли он быть у Джаста одним из многих?       Дружить, будучи влюблённым в человека, — отдельный подвид пыток. Секби пытается сделать всё, чтобы даже в банальном рукопожатии Джаст не ощутил бы тяжелеющее с каждым днём, но всё такое же трепетное чувство, сковавшее сердце. Секби этой любви хочет выход дать, не раз и не два он порывался, долгие часы подбирая подходящую формулировку, обо всём рассказать. Сравнение с чебурашкой из небезызвестного мема разбирало на нервный смех. В один момент отчаялся настолько, что опустился до намёков.       Легче было заставить себя поверить, что Джаст понимает исключительно строгий язык алгоритмов и формул.       Они почти никогда не поднимали тему отношений: нельзя сказать, что на ней было поставлено табу, только Секби ничего помимо бисексуальности Джаста и его расставания двухлетней давности не знал. Тот всю старшую школу с Алфёдовым провстречался, по углам зажимаясь и все укромные места изучив. Дальше пути разошлись, и между отношениями и образованием Джаст однозначно выбрал последнее. Однажды, на какой-то вечеринке или простой посиделке в узком кругу, на прямой вопрос обронил философское: «Может, когда-нибудь ещё встретимся с ним», задумчиво мазнув взглядом по Секби.       Или так только казалось.       Экзамен по линейной алгебре позади, и они, выбившиеся из сил, ночами зубрившие материал, который, несомненно, должен был изучаться на протяжении семестра, — или, что более вероятно, делавшие хитровыдуманные шпаргалки и проверявшие работу вторых телефонов, — отмечали успешную сдачу сессии, и даже редко присутствующий на столь массовых мероприятиях Джаст был великим усердием и красноречием Секби вытеснен из логова, именуемого его съёмной однушкой, и выведен «в люди».       «Просто друзья» — очень удобно не замечать очевидного, забывать в алкогольном опьянении или откладывать на подкорку сознания. Их взаимоотношения на этом честном словосочетании и держатся: условность, выработанная годами.       Но Секби уже знал, каковы губы Джаста на вкус, длину его пальцев, вплетаемых в волосы, оценил по достоинству.       Секби в курсе, что Джаст в ту ночь был совершенно трезв, дело в ином — сам он спустя полчаса после произошедшего на ближайшей мягкой поверхности в дрёму упал, вусмерть пьяный.       — Есть что-то покрепче? — Секби поднимает брови, поражённо взирая на Джаста, лакающего водку так, словно вместо неё налили воды, без тени омерзения. — Отвратительное пойло. Как ты вообще в прошлый раз выпил семь стопок практически подряд? — в глаза смотрит.       — Тема глаз Джаста недостаточно раскрыта, — хохочет Санчез, по третьему кругу слушающий серенады, которые Секби следовало бы петь под окном, а не изливать впустую. — Давай ещё минуты три поговорим о том, насколько они похожи на изумруды.       Издевательство. Поддерживать зрительный контакт с Джастом стало не столько привычкой, сколько прихотью: Секби не раз уже признавал — да, прекрасные, да, похожи на драгоценные камни, да, глядел бы в них да глядел. И, вообще, Санчез, чья бы кареглазая корова мычала!       — Ты пялишься. Не смотришь, не случайно уперся взглядом, пока задумался. Ты откровенно раздеваешь его глазами, Секби, — толчок в плечо и насмешка на ухо — Секби отмирает. У Джаста буквально глаза загораются во время рассказа о новом проекте и о процессе его разработки: нельзя не отметить, ни от одного преподавателя столько узнать было невозможно, сколько получалось услышать в непрекращающемся потоке мысли этого живущего свои делом человека.       Хотя, похоже, таким недугом страдал лишь Секби.       Джаст пошатывается, возвращаясь к насиженному месту на диване, руку закидывает позади Секби непринуждённо, разговор о будущем семестре заводит с подкупающей простотой. Секби в обсуждение включается, с усилием игнорируя невзначай оглаживающие плечо пальцы.       У пьяного Джаста язык как помело — указывает на глубочайшую нетрезвость. Секби не пил практически — причин была масса. Одна из них, ключевая, в сей момент голову ему на плечо положила, рассыпаясь тихим, красивым смехом от очередной воистину дурацкой шутки.       А затем на горизонте появляется их одногруппник приятной внешности и телосложения с широкой ровной улыбкой и приветливо разведёнными руками, усаживающийся по другую сторону от Джаста и любезно — мило, приторно, у Секби челюсти сводит, — диалог заводит.       И, что самое страшное, губы Джаста в очередной усмешке растягиваются. Уже не к Секби обращено его лицо, касания на плече резко прерываются.       Ему, быть может, обидно — исключительно его вина, от Джаста, разумеется, независящая. Мимолётная ревность, мгновенная злость: он в сторону туалета следует, оставляя чудных собеседников наедине. Дверь хлопает с грохотом — о, до Джаста звук точно донесётся, вода холодом опаляет лицо, остужает пыл. Секби выдыхает: сам виноват. Желание мнимого идеала достичь виновато.       — И ты… не ищешь никого сейчас? — Джаст осторожно уточняет, словно они по минному полю ходят.       — Сейчас — точно нет, — «уже нашёл», ироничное, голос в голове добавляет, — не думаю, что готов. Мне бы себя для начала полюбить, — кривая улыбка, душа нараспашку: Секби сказал куда больше, чем должен был, даже не постаравшись свести в иронию.       На раковину опирается, в зеркало смотря: а чем он, собственно, хуже? Несмелость губит: сейчас он, не прекращая, мог бы продолжать не отпускать внимание Джаста, без умолку о чём бы то ни было рассуждая.       Секби боится, и у страха этого глаза, соразмерные бесчисленным комплексам, которыми он себя по рукам и ногам связал.       — Отношения ведь, на самом деле, хорошее дополнение к жизни: столько эмоций получить можно, жизнь ярче становится. Я…       — Именно поэтому ты сейчас один? — Секби обсуждать это тошно, хуже только от вида резко опечалившегося Джаста становится. Странное чувство: у него-то точно должен быть кто-то на примете.       Дверь хлопает повторно, быстрые шаги, дыхание сбоку, хватка, оттеснение к стене. Секби опешил:       — Джаст? — он руки, лёгшие на края рубашки, накрывая, сжимает в собственных, дышит быстрее: Джаст критически близко, а Секби балансирует на грани трезвости рассудка.       — Я могу? — резкое, ничем не подкреплённое. Секби дурно от вида желанных губ в считанных сантиметров — если прикинуть, не более пяти — глаз, горящих так же, как во время разбора самой захватывающей идеи. Почему он недостаточно пьян для этого? От опаляющего дыхания деться некуда, из последних сил ответить приходится:       — Ты перепил. Прекрати, Джаст, пожалеешь ведь об этом утром, что на тебя нашло? — эту фразу Секби скорее себе адресовать должен, Джаст, судя по всему, сегодняшнюю ночь не вспомнит, как и множество других, точно проведённых не без компании.       У Секби восхитительная фантазия.       — Знаешь, а я ведь полгода голову ломал, что конкретно в тебе изменилось, — резкий прищур, совершенно осознанный, поднятие уголка губ: привычная мимика. — Теперь, наконец, понял. Те забористые намёки были не просто так?       — О чём ты? — хочется отстраниться: что-то подсказывает, будто его обвели вокруг пальца.       — Ты помнишь, что произошло в прошлое празднование закрытия летней сессии? — мотание головой. — Нет? Очень жаль, однако я напомню: мы поцеловались, Секби.       Просто и ясно. Обухом по голове. Шесть месяцев молчания против пары слов: чего стоят чувства Секби?       — Я не помню этого, — безнадёжный взгляд. Разве Джаст настолько жесток, чтобы припереть его к стенке за несуразные чувства?       — И, знаешь, что самое удивительное? — игнорируя лепет, продолжает: — Мне понравилось, Секби. Мне понравился ты.       — Достаточно, — он словно падает в бездонную пропасть. Ему это снится, кошмар, который закончится тем, что Джаст над ним станет потешаться. Попытка выбраться из удушающей хватки тщетна. — Не говори этого. Замолчи, — мольба: сердце разрывается. Секби не знает, на что уповает больше: абсолютную трезвость Джаста или его беспросветное опьянение.       — Почему? — бегающий взор, непонимание.       — Потому что ты не вспомнишь ничего из сказанного тобой, потому что у меня каждое из этих слов отложится намертво, потому что, в конце концов, мы ёбаные друзья!       — Друзья? — смешок, и Секби толкают в дальнюю кабинку. Очень вовремя: судя по всему, кому-то таки понадобился туалет. Рубашку стягивают бесцеремонно, руками под футболкой шарятся, а останавливать не хочется: Секби с собой борется до тех пор, пока пальцы Джаста ширинку не находят.       — Остановись, — сквозь стиснутые зубы. Как он должен поступить?       И Джаст мгновенно замирает, ровно вставая и руки свои длинные убирая. Что-то Секби во всём этом виде не даёт покоя. Наконец, зацепка:       — Так ты не пьян, — высказывает догадку, получая кивок, — тогда к чему было всё это представление?! — он искренне пытается сдерживаться, да насмешливая физиономия Джаста не позволяет: что тот снова затеял?       — А как, по-твоему, я должен был иначе привести нас в текущее положение?       — Положение, где ты собирался трахнуть меня в туалетной кабинке?       Закатывание глаз становится частью ответа:       — С чего ты взял? Может, и наоборот.       И у Секби спирает дыхание. Что он только что сказал?       Джаст тихонько смеётся — вгонять в краску умеет профессионально. Секби — в частности.       — Почему именно я? Других кандидатур не нашлось?       — Больно они мне нужны. Ты хочешь сказать, что я, будучи задворником и иногда не имеющий достаточно времени, чтобы даже поспать, находил время на… что ты себе напридумывал?.. — Джаст снисходительно приподнимает бровь.       Поклонников Секби напридумывал. Ораву. Да уж, логика в моменте и вправду подкачала.       Благо, она не становится очередным барьером на их пути от коридора до кровати, замедляемом только валяющимися теперь повсюду вещами.       — Сколько ты в итоге выпил?       — Последние две рюмки, чтобы пахло хоть немного. Я до последнего не рассчитывал, что ты поверишь, — Джаст себе неплохо так задачу упростил, избавив Секби от части одежды ещё там, в туалете, едва не продолжив в такси до квартиры того. Сейчас, впрочем, они в равном положении: Секби губу прикусывает от слишком наглой ласки ниже пояса.       — Ты издеваешься, — Джаст ткань нижнего белья сдвигает вниз, чувствительной кожи касаясь, и Секби в удовольствии исходится: год терпения и страданий начинает оправдывать себя.       — Нет, но сейчас буду, — едва ли ему можно не верить.       Ведь Джаст, от боксеров его избавляя, между ног полуложится, по половому органу, уже вставшему, вверх-вниз кольцом пальцев двигает, головку обводит, а затем у основания член сжимает, чтобы закономерно раздосадованный вздох услышать:       — За то, что приревновал меня к тому обалдую. Ты серьёзно думаешь, что человек, не отличающий устройства ввода от устройств вывода, в моём вкусе? — дует на половой орган, из Секби ничего, кроме сдавленного стона, не вырывая. Тот разбираться лишний раз не станет, была то шутка или нет. — Мне ждать ответа?       — Я не отличаю указатели от ссылок, я в твоём вкусе?       Джаст молчит, но у Секби сердце замирает от вида языка того, члена касающегося. Разряд по телу: слишком хорошо, чтобы быть правдой. Горячие губы накрывают головку, и приходится собрать все силы в кулак в попытках не коснуться чужих волос, не надавить на затылок, заставив взять глубже, не притянуть к себе.       Болезненная хватка у основания.       — Ты сука, тебе говорили? — Секби простынь сжимает, от неприятного звука шорканья ногтей по ткани зубы стискивает.       — Я ещё даже ничего не сделал, — глаза-то сверкают хитро. — За то, что все эти месяцы молчал о чувствах.       — Откуда я мог знать, что это взаимно?! — внутренняя борьба возмущения с возбуждением. Джаст его так или иначе до белого каления доведёт.       — Ты отлично умеешь использовать рот для разговоров, — очередной сарказм, — почему не смог сделать это во внеочередной раз?       Джаст вбирает до половины, и становится плохо: последние крупицы контроля утекают сквозь пальцы. Ещё одна остановка, и Секби точно сорвётся.       — За то, что не верил, что заслуживаешь любви, — финальное, добивающее. Он отталкивает Джаста, вжимая в простынь, сверху нависает, целуя яростно, укус в районе шеи оставляет, возбуждённый член оголяет, лишая одежды окончательно.       Секби, правды ради, до сих пор не верит, но знать об этом никому более необязательно.       В лихие глаза глядеть — выше его воли, он просит Джаста подать презерватив и смазку из верхнего ящичка, получая пару секунд на передышку. Выходит маловато: ноги ложатся на его плечи, и Секби натурально сходит с ума, вводя по одному пальцы в сжимающееся анальное отверстие.       Ощущение Джаста буквально везде: мягкие, влажные губы на собственных, руки на спине, притягивающие для своеобразного объятия, тёплое кольцо мышц — Секби сильно расстроится, если происходящее окажется плодом его горячечного бреда. Низкие стоны на ухо, бархатный шёпот, сбивающие с панталыку комплименты: Джаст вобрал в себя всё, что долгое время являлось Секби в уж слишком детализированных снах. Джаст идеален от ногтей, впивающихся в кожу и оставляющих занимательные следы, до бедёр, подающихся вперёд, от разметавшихся чёрных волос до длинных крепких ног, теперь талию обхвативших.       О том, что и ногтя Джаста не стоит, он подумает явно не сегодня, уж точно не завтра и, скорее всего, не послезавтра. Сорвавшееся в оргазменном порыве «я люблю тебя» пригвождает на месте:       — Что ты сказал только что? — не покидая чужое тело, не успев даже дыхание восстановить, переспрашивает.       — Я люблю тебя, Секби. Не за то, какое место в рейтинге ты занимаешь, не за то, сколько времени ты проводишь в зале, чтобы добиться идеальной формы, и уж явно не за то, как паршиво ты, действительно, разбираешься элементарных ссылках и указателях. Ведь, справедливости ради, они совершенно разные… — он Джаста затыкает мгновенно, количеству поцелуев давно перестав вести счёт:       — Избавь меня от лекции по программированию за первый курс. Хотя бы на время, — тело Джаста чуть дрожит от сдерживаемого смеха. — Я тебя тоже.

***

      — И ты прямо сейчас втираешь что-то о том, что Джаст был влюблён в тебя все эти полгода, что ты мне проедал плешь бесконечной болтовнёй о его ахуенности?       — Справедливости ради, я хотя бы не совершаю мелкие преступления ради того, чтобы попасть в участок к тому самому дежурному полицейскому, внимание которого пытаюсь привлечь уже больше месяца, — хмыкает Секби, отвлекаясь на сообщение с заблюренным изображением от Джаста.       Теперь настаёт время Санчеза скукситься.       — Я не договорил. Плевать мне на твои достижения, заслуги и прочую лабуду, по которой, по твоему скромному мнению, судят людей, — не зря, видно, Джаст с ним так долго общался: с кем поведёшься — от того и наберёшься. — Тебе, конечно, хоть кол на голове теши: хлебом не корми, дай себя за что-нибудь укорить, но ты вспоминай иногда, что людей любят за то, что они есть.