По Шекспиру

Уильям Шекспир вёл совершенно обычную жизнь. Совершенно обычную жизнь для гениального писателя конца 16 века. Почему бы и нет? У него было вино и девушки, толпа его боготворила, он мог быть именно тем, кем хотел. Если не включать в тот перечень факт, что он был жутко одинок. Всегда ли? Да, в том смысле одиночества, от которого его мгновеньем избавил Доктор, всегда. Но не всегда так. Его бедный сын. Его Гамлет.. Он стряхивает воспоминание, будто пыль. Потирает усталые глаза. Смотрит на свечу. Он хочет рассказать историю, которая никогда не войдёт в архив его творчества. Он хочет её сжечь. Но не рассказать не может. Слабость гения и разумного человека в том, что он никогда, слышите, никогда, не сможет закрыть рта. Даже если в этот рот направлено дуло пистолета или в него смотрит Королева Англии. В любом случае. Начнём. **** - Вы Уильям Шекспир? Тот самый Уильям Шекспир? Мужчина врывается в комнату, разрывая пространство. И Уильям уже начинает говорить, говорит "никаких автографов" и "нет, нельзя меня зарисовать", но что-то незримо меняется, когда он решает просмотреть в глаза. Такие усталые, старческие глаза.. Он так одинок. В Шекспире просыпается и берется за перо чувство, похожее на сочувствие, но не оно, нет. Сочувствие не даст магии перу. Это понимание. Он видит этого мужчину перед собой всего 2 несчастные минуты и уже думает, что тот смог бы понять его лучше любого в этой чертовой комнате. В этом чертовом мире. Эти печальные, карие глаза, что будто не имеют цвета.. В которых будто вскоре погаснет свет. Будто он уже гас сотни раз и сотни раз приходил из мрака. О, милый Шекспир, что с тобой. Нельзя любить человека, которого увидел 2 минуты назад. Или можно? Девушка, безумно красивая девушка рядом с ним, но что это значит, что значит красота перед ликом времени? Лордом времени? Вот кто он, должно быть, Лорд времени. Проживший тысячи жизней, видевший миллионы сердец. Но так и не нашедший своего. Это печально. Он думает об этом, сидя над текстом рукописи. Отчего-то девушки с парнями на сцене перестают танцевать, перестают пить. Будто всё это происходит за перегородкой, в другом мире. А он здесь. И герой сидит и ждёт, чего-то отчаянно ждёт. И в таверну заходит незнакомец, давно ожидаемый, но такой близкий, будто ведомый всему, что происходит в мире. - Выпьешь? - темная, шершавая рука. Бокал вместо кружки. Какой смех. "И это для пива?" - "Так могут только немцы". Тоскливый взгляд в пустоту. - Знаешь.. Рукопись оказывается скомканной. "Нельзя выпускать это в люди". Два стука в дверь. 2 четких звука и глаза до распахнувшейся смерти. - Доктор? Он сидит в одной ночной рубахе за поэмой и тут заходит Доктор. В помятом костюме и под глазами столь невыносимые тени. Будто из его глаз делают греческое вино. Смех и только. Он встаёт. Знает, что пожалеет, должно быть. Хотя о чём жалеть, когда сын - мёртв, а жизнь - прожита. Он отчего-то знает, что никого разумнее Доктора больше в жизни не встретит. Никогда. Так отчего бы упускать момент? Он подходит и невесомой рукой заходит за спину. Вплетается в волосы Доктора мягко, но крепко. И целует. Не страстно. Или страстно, но не так, как с девушками в трактирах и за их стенами. Это акт благодарности, не похоти. Мокрый поцелуй разрывается звуком лопнувшей весенней розы. И из её ран на руки вытекает кровь. Слюна Доктора - на его губах. Губы Доктора - жестки и свежи. У доктора щетина и отросшие волосы. У Шекспира желание дать всё то, что сможет. Ведь от этого ощущения понятости невозможно отказаться. Его сложно найти, так отчаянно легко потерять, а забыть - невыносимо вовсе. Он не забудет. Доктор моргает и вытирает губы тыльной стороной ладони. Облизывает их. - Меня только что поцеловал Уильям Шекспир, - шёпотом, перед собой - взглядом. Шекспир смеётся. Но немного грустно. В духе не написанного ещё Гамлета. Это трагедия повторится и он вновь потеряет всё, что любил. В реальности Ромео и Джульетта напоминают последнюю истину лишь тем, что в ней всегда будет до жути много боли. Боли, крика, неисполненных и непонятых планов и несказанный слов. От последнего, хотя бы от него, Шекспир намерен непременно избавиться. Ведь пока он жив, все те слова, что рвутся непрошенными кукушатами из его сердца, должны быть выкрикнуты. Он смотрит на лицо Доктора, закрывшего глаза челкой. Не пройдёт. Не с ним, не сейчас. Ведь кто-то наконец лучше. Ведь кто-то наконец может его понять. - Я люблю вас, Доктор. - Учитывая тот факт, что мы знакомы без году день, это выражение чувств звучит довольно.. Он кладёт пальцы на щетинистый худой подбородок. - Посмотрите на меня. Доктор не поворачивает взгляда. Всё ещё прячется. Но Шекспиру кажется, что два таких больших сердца всё ещё колотятся возле его груди, всё ещё стараются пробить его - и Доктора - грудную клетку. "Грудь в грудь - глаза в глаза". Это следует запи.. Мысль прерывается на полуслове. Доктор на него смотрит. Нет, не так. В этот момент Доктор заглядывает своими необъятными, тёмными, тусклыми, безумными и опечаленным очами прямо в его израненную душу. И он думает, что потерять сына не так уж страшно, если с живым человеком может случиться такое. Хоть он и не человек вовсе. Но потерять всех, всю семью? Нет, там больше, больше, чем это, больше, чем семья, там весь его мир. Его встряхивает и он отшатывается от Доктора, как от огня. По его щекам незримо льются соленые, безумные слёзы и, разбиваясь о деревянный пол, умирают. Становясь в душе бабочками, что после понесут его на крыльях к славе, о всем масштабе которой он не может и подозревать в этот миг. - Ты испуган. - Нет, я, я просто, - слёзы всё ещё мажут по щекам, - ты потерял всё. Ты потерял не просто семью, не просто близких, не просто друга, брата, сына. Всё. Ты потерял весь свой Мир. - Да, - пустотой, будто громом в осиротелое здание. Здание, сгоревшее вмиг до тла. Не оставив ни бревен, ни досок, ни смолы, чтобы отстроить заново. Всё исчезло, поглощенное пламенем. "Вот отчего ты так печален. Вот отчего ты всегда так безумно одинок. Вот отчего ни один компаньон никогда не заполнит внутренней пустоши. Ведь потерять дом - не тоже самое, что потерять друга. Не то же самое, что похоронить сына или возлюбленную. Ты потерял себя. А бездонную пустошь не смогут заполнить иные души. Ты сам можешь себя вылечить, лишь ты, но ты не хочешь. А оттого остаёшься один. Всегда один". Доктор смотрит и глаза у него, кажется, светятся немым блеском. Кажется, что там вся не прожитая боль мира, и если она выплеснется слезами, то наполнить собой сможет океаны и Темзу, то осушит реки и превратить их в источник солёной боли. Непрерывный, нераскопанный, заточенный. "Почему тебя зовут Доктор? Потому что тебя, тебя, человек с самым печальным в мире взглядом, некому звать по имени. Больше некому звать тебя в постель, некому тебе читать и причитать на ночь. Я не знаю, как это в твоём мире, но ты одинок. Одинок больше, чем любой живой человек может быть. А потому ты здесь". Но между его мыслями Доктор уже уходит. Уильям очнулся через минуты, а может, часы. Пошёл по старым шагам искать его комнату. Нашёл. Зашёл. Не смог удержаться. Луна так молчаливо падала на ситуэт скомканного человека. Человека, что обнимал себя во сне, хоть никогда больше не знал объятий. С тех самых пор. С тех каких-то ужасно давних, незапамятных пор. Уильям подходит и оставляет поцелуй в висок. Как пуля? Нет, как роза. Семечко Розы, посаженное внутри, чтобы вырасти и воспылать. Чтобы дать жизнь потухающему сердцу. - Стой, - рука кладётся на его запястье. Держит крепко. Держит отчаянно. Будто и не держит вовсе, а держится, - О..- всхлип. Громкий, отчаянный. Не нужный, чтобы принять решение, - Останься. Прошу. Но "прошу" было не нужно. Ведь он уже сжимал руку Доктора своей. Оглаживал пальцы. Опустился на постель, совсем рядом, лоб ко лбу. Будто она была совсем маленькой. Он не увидел. Не видел ничего, кроме глаз, прикрытых чёлкой. Доктор плакал. И, казалось, впервые за много лет, плакал. Уильям покрывал его лицо мягкими касаниями. Рукой оглаживал впитавшиеся в кожу веснушки. Смотрел в закрытые глаза. И, казалось, так хотел увидеть. Не видел. Лишь чувствовал. Но и того было с излишком. Он обнял Доктора. Прижал к себе со всей силы. А тот уцепился за его спину. Будто совсем не хотел отпускать. Испустил последнюю слезу и уснул в его объятьях. А Шекспир отпустил руки, аккуратно наклонился и поцеловал. Каждое, из двух, так громко бьющихся, сердец. И уснул тоже. Утыкаясь в грудь лбом и впитывая запах такого необъятного, настолько иного и самого близкого Доктора. *** Глаза мажут по лицу. Голубые. Красивые. "Достойные поэм, что ты пишешь". - Эй, Доктор. Шекспир кладёт руку ему на плечо. Оставляет там. Доктор снова не смотрит. Но дышит будто бы легче. Его глаза не существуют, но в них смерть как-то незримо переливается с жизнью. Теперь с жизнью. Роза посажена. Нужно полить. Но не ради этого, просто. Слова рвутся, если не говорить их вовремя. Или гниют, если запирать внутри. Он не был сторонником ни первого, ни второго. Ведь мастер слова он не на то, чтобы молчать. Шекспир смотрит. И Доктор, в конце, отвечает на взгляд. Наш поэт не может сдержать улыбки. - Ты помни, что во всех твоих путешествиях, сколько бы миров ты ни посетил и сколько бы граней ни прошёл, здесь, в 1599 году, за год до воображаемого конца света, всё ещё есть Уильям Шекспир. "Который видит. И, может, понимает даже больше о твоём внутреннем, чем сам". Он целует Доктора в губы. Красивая девушка, что приехала с Доктором, роняет что-то на каменные дорожные плиты. Стук слышится по всей улице, но Шекспир не думает. Есть лишь губы, которых он касается в последний раз. И такое отчаяяноое, на выдохе "спасибо"... - Что это, чёрт возьми, было? - когда они идут к Тардис. - Он меня поцеловал, не я его. Двери Тардис захлопываются, и в мир врывается самый потрясающих во вселенной звук. А в маленьком, но не таком, как кажется, внутреннем кармане плаща Доктора остаётся маленькое стихотворение. Четверостишие, что никогда не войдёт в историю. А Уильям Шекспир в своём доме долгими ночами напишет поэму. Поэму, что никогда не дойдет до потомков. Поэму, что будет сожжена своим собственным автором. И лишь клочек бумаги останется лежать возле потухшего камина. "Поэма о Шекспире и Докторе".